Своё жильё

Ордер выдали в пятницу, двенадцатого октября. Валентина взяла его двумя руками, как берут новорождённого, и долго стояла у окошка паспортного стола, читая и перечитывая. Потом вышла в коридор, где ждал Григорий, и просто показала бумагу. Молча. Слов не было. Только стояли в коридоре районного исполкома, люди обходили их с обеих сторон, кто-то бурчал «не загораживайте», а они стояли.
Домой шли пешком, хотя до общежития было три квартала. Просто шли, и Григорий нёс ордер в нагрудном кармане пиджака, рядом с профсоюзным билетом.
— Девять лет, — сказал он, когда уже свернули в свой переулок.
— Девять, — согласилась Валентина.
Больше ничего не сказали. Девять лет в общежитии говорили сами за себя.
Комната у них была восемнадцать метров на троих. Артёму шесть лет, он занимал свой угол за шкафом, там стояла его кровать-раскладушка и жестяная коробка с машинками. Григорий с Валентиной спали на диване, который раскладывался и занимал почти всё оставшееся пространство. По утрам нужно было его убирать, иначе не пройти к окну.
Кухня была общая на двенадцать комнат. В пять утра уже очередь: тётя Люся из семнадцатой со своей кашей, Рашидовы с третьего, молодые ребята из десятой, которые работали в ночь и приходили как раз под утро, голодные, злые. Валентина научилась вставать в половину пятого, чтобы успеть сварить суп до того, как очередь разрастётся. Григорий в это время лежал, притворяясь спящим, и слушал, как она тихонько, чтобы не разбудить Артёма, собирает кастрюли.
— Ты бы поспала, — говорил он потом, когда она возвращалась.
— Успею, — отвечала она.
Она никогда не жаловалась. Это было хуже, чем если бы жаловалась. Когда жалуются, можно утешить, можно поспорить, можно сказать: потерпи, скоро будет лучше. А когда человек просто делает всё молча и не жалуется, остаётся только смотреть и чувствовать себя виноватым.
Григорий вставал на работу в шесть. Механизатором в «Сельхозтехнику» он пошёл в девятнадцать лет, сразу после армии. Пятнадцать лет одно и то же: ремонтный цех, трактора, комбайны, запах солярки и металла, который не отмывается никаким мылом. Руки у него были широкие, с трещинами на костяшках, которые зимой кровили и никак не заживали, потому что постоянно в масле, в холоде, в железе. Валентина мазала их вазелином на ночь. Он не любил, стеснялся, но давал.
Квартиру им дали в доме на Строительной. Дом сдали в семьдесят четвёртом, кирпичный, пятиэтажный, с лифтом. Лифтом Артём бредил уже второй день — ещё до переезда, с того самого момента, как Валентина сказала ему про новый дом. «Там лифт, — повторял он за ужином, за завтраком, когда ложился спать. — Там лифт, и мы будем ездить».
— Будем, — говорил Григорий. — Ездить будем.
В субботу, за три дня до переезда, он поехал посмотреть на квартиру. Один, без Валентины и Артёма. Взял ключи и поехал.
Автобус шёл долго, потом ещё пешком через пустырь, где уже торчали столбы будущего освещения, но фонарей не было. Октябрь, грязь подмёрзла, хрустела под сапогами. Дом стоял в конце улицы, белый, с тёмными полосами вентиляционных труб. Рядом ещё не посадили деревья, только ямы были прокопаны под саженцы, накрытые рогожей.
Григорий вошёл в подъезд.
Это было первое, что его остановило. Не квартира ещё, а подъезд. Белые стены, свежая побелка, светлый линолеум на полу. Пахло хлоркой и краской. И тихо. Не той тишиной, что бывает в общежитии поздней ночью — там тишина напряжённая, за тонкими стенами всегда кто-то есть, дышит, ворочается, кашляет. А здесь тишина была настоящая, плотная, как вата.
Он огляделся и увидел таблички.
На каждой двери была табличка. Аккуратные, металлические, с гравировкой. Он подошёл к первой: «Красиков А.Н.». К соседней: «Семёнова В.П., врач». Поднялся на один пролёт. «Тихонов М.С., инженер». На третьей двери первого этажа: «Архипов Г.В.».
Григорий стоял и смотрел на таблички.
Потом посмотрел на свои сапоги.
Он чистил их сегодня утром, специально, зная, что поедет смотреть квартиру. Начистил щёткой, намазал гуталином, протёр. Но по дороге через пустырь всё равно налипло: подмёрзшая глина у носка, бурые пятна на голенищах. Он попробовал вытереть об коврик у входа. Не помогло. Подошвы оставляли слабые, но видимые следы на светлом линолеуме.
Инженер. Врач. Архипов Г.В. — кто это? Наверное, тоже кто-то с образованием.
А он. Григорий Васильевич Нечаев, механизатор второго разряда.
Он стоял на первом этаже и почему-то не шёл наверх. Квартира была на третьем, он знал номер наизусть: тридцать один. Ключ лежал в кармане, он его нащупал через ткань. Но ноги не шли.
Он представил, как выходит из лифта — там лифт, Артём обрадуется — в резиновых сапогах с комьями глины, и идёт по светлому линолеуму к своей двери. А из-за соседней двери выходит в это время врач или инженер в туфлях, и смотрит. Просто смотрит. Ничего не говорит, только смотрит.
Григорий постоял ещё немного. Потом всё-таки поднялся.
Квартира была пустая, холодная, пахла свежей штукатуркой и деревом оконных рам. Три комнаты. Он обошёл их медленно, трогал стены руками. В кухне был газ, Валентина обрадуется. В ванной стояла уже вмурованная ванна, белая, без единого пятнышка. В большой комнате было два окна, и из одного было видно поле и дальний лес.
Он долго стоял у этого окна.
Потом сел прямо на пол, спиной к стене, и закурил. Закурил и сидел, смотрел в окно на поле.
Он думал: это теперь наше.
Три комнаты, кухня, ванная, своя уборная. Артём будет спать не на раскладушке за шкафом, а в своей комнате. Валентина не будет вставать в половину пятого, потому что своя плита, не надо ни под кого подстраиваться. Никто не будет стучать в стену ночью, когда Артём кашляет. Никаких очередей в туалет, никакого запаха соседской капусты, никаких скандалов Рашидовых по пятницам.
Он докурил. Встал, огляделся. Потушил папиросу об подошву сапога, завернул окурок в бумажку и убрал в карман — здесь нельзя мусорить, здесь всё чистое.
Ключ положил обратно в карман и пошёл вниз.
Когда проходил мимо табличек, не остановился. Просто прошёл. Но думал о них всю дорогу до автобусной остановки.
Переезжали в среду, двадцатого. Грузовик Григорий договорился через работу, помог Толик из соседнего цеха, который был должен за один давний ремонт. Вещей было немного: диван, шкаф, кровать Артёма, ящики с посудой и книгами, два чемодана с одеждой. Один чемодан был старый, фанерный, с дыркой в углу, заклеенной коричневым пластырем. Валентина хотела его выбросить ещё год назад, но Григорий не дал — в дырку ничего не просыпалось, зачем выбрасывать.
Утром Валентина встала раньше всех, собрала последнее. На общей кухне попрощалась с тётей Люсей, которая дала ей кусок пирога с капустой — «на новоселье, Валечка, чтоб жили хорошо». Тётя Люся плакала. Валентина тоже почти плакала, но держалась.
— Заходи хоть иногда, — говорила тётя Люся, утирая нос фартуком.
— Буду, — обещала Валентина. — Вы тоже, тётя Люся, приходите.
— Приду, приду. Как же не прийти, вы же родные уже.
Артём носился по коридору, путался под ногами, мешал грузить. Толик уронил стул, который загрохотал по ступенькам и чуть не вышиб дверь. Тётя Люся охала. Валентина торопилась.
Григорий грузил молча, таскал тяжёлое. Шкаф пришлось разбирать: не выходил в дверь. Полчаса возились с шурупами, Толик ругался сквозь зубы. Потом всё-таки разобрали, вынесли по частям.
Когда машина была загружена, Григорий оглядел комнату.
Пустая, со светлыми прямоугольниками на обоях там, где висели картинки. Продавленный паркет у двери. Крюк от полки, который он так и не вытащил, всё откладывал. Запах, который он знал уже девять лет.
— Поехали, — сказал он.
В новом подъезде Григорий первым делом снял сапоги.
Не у своей двери — у самого входа, на коврике. Поставил их аккуратно у стены и поднялся на третий этаж в носках. Носки были без дырок, он специально надел целые.
— Ты что, — сказал Толик, оглядываясь.
— Тихо, — сказал Григорий.
Толик пожал плечами и ничего больше не сказал. Он помог занести диван, потом шкаф по частям, потом ящики. Когда уходил, Григорий дал ему трёшку и пожал руку.
— Спасибо, Толян.
— Да брось, — сказал Толик. — Ты бы мне помог, я знаю.
Ушёл, загрохотал по лестнице. Григорий закрыл дверь.
Они стояли втроём в пустой квартире, среди сдвинутых ящиков и составленных как попало стульев, и не знали, с чего начать. Артём немедленно побежал смотреть свою комнату. Валентина пошла на кухню. Григорий остался стоять в коридоре.
Из кухни послышался её голос:
— Гриша, иди смотри. Газ подключён, горит.
Он пошёл. Валентина держала зажжённую спичку над конфоркой, голубое колечко огня подрагивало. Лицо у неё было такое, как будто она смотрела на что-то очень важное.
— Подключён, — подтвердил Григорий.
— Сейчас чай поставлю, — сказала она.
— Посуды не нашла ещё.
— Найду.
Она нашла чайник в третьем ящике, нашла кружки — свои, не общежитские. Поставила чайник на огонь. В кухне было тихо, только вода закипала, постукивая.
Именно тогда в дверь постучали.
Григорий открыл сам.
На пороге стояла женщина лет сорока пяти — сорока шести. Строгая осанка, светлые волосы аккуратно убраны. Платье тёмно-синее, воротник белый. Пахло от неё «Красной Москвой». Именно её, духи, Григорий почувствовал в первую секунду, раньше чем что-то сказал.
Он стоял в носках, в рабочих брюках, которые надел на переезд. Рубашка измялась. На лбу засохла грязь от шкафа.
— Добрый день, — сказала женщина. Голос чёткий, слова полные, как у учительницы или диктора. — Я ваша соседка, Марина Сергеевна Тихонова. Тридцатая квартира, напротив.
— Нечаев, — сказал Григорий. — Григорий Васильевич.
— Очень приятно. — Она чуть наклонила голову. — Я принесла вам это. — В руках у неё была тарелка, накрытая полотенцем. — Горячее. Щи, я сегодня варила. Всё равно много, не съем одна.
Григорий не знал, что сказать. Смотрел на тарелку.
— Переезд — дело тяжёлое, — добавила она. — Готовить некогда, а есть нужно.
— Спасибо, — сказал он наконец.
— Не за что. — Она передала ему тарелку. Тарелка была тяжёлая, горячая через полотенце. — Вы не стесняйтесь, если что нужно, стучите. Мы здесь хорошо живём, дом тихий.
Она уже повернулась уходить, когда из коридора выбежал Артём:
— Папа, а когда мы в лифте поедем?
— Потом, — сказал Григорий.
— А сейчас нельзя?
— Артём, — позвала из кухни Валентина.
Марина Сергеевна обернулась на мальчика. Её лицо стало другим — мягче.
— Мальчик, а ты любишь кататься на лифте?
— Очень! — сказал Артём немедленно. — У нас не было лифта.
— У нас теперь есть, — сказала она. — Потом, когда родители разрешат, поедешь. Там нужно нажимать кнопку.
— Я умею нажимать.
— Конечно умеешь. — Она улыбнулась коротко, серьёзно. Потом посмотрела на Григория. — Добро пожаловать в дом.
Дверь за ней закрылась.
Григорий стоял с тарелкой в руках и слышал тиканье часов — они уже нашли свои часы и поставили на кухонную полку.
— Кто это был? — вышла Валентина.
— Соседка. Принесла щи.
Валентина взяла тарелку, заглянула под полотенце. Запах был хороший, домашний, с лавровым листом.
— Надо же, — сказала она тихо. — Щи.
— Врач, наверное, — сказал Григорий. — Там табличка.
— Какая разница.
— Никакой.
Они помолчали. Чайник на плите заворчал громче.
— Садись есть, — сказала Валентина. — Найди пока один табурет.
— Их ещё два ящика.
— Тогда найди в двух ящиках.
Он нашёл. Принёс два табурета, поставил к подоконнику — стол ещё не распаковали. Валентина разлила щи по кружкам, потому что тарелки тоже были где-то в ящиках. Хлеб нарезала прямо на фанере от ящика — доски разделочной не нашла.
Артём примчался, уселся, взял кружку обеими руками.
— Горячо, — предупредила Валентина.
— Я знаю, — сказал Артём.
Ели молча, стоя у подоконника. В окне было видно поле и дальний лес — то самое окно, у которого Григорий сидел в субботу. Поле было серым, осенним, лес темнел полосой у горизонта.
— Красиво, — сказал вдруг Артём.
— Что красиво? — спросила Валентина.
— Поле. Большое.
Григорий посмотрел на поле. Потом на сына, который держал кружку обеими руками и смотрел в окно с серьёзным видом. Потом на Валентину — она тоже смотрела в окно и не знала, что он на неё смотрит.
У неё были тёмные волосы, убранные в узел, как всегда. Усталые глаза. Она не плакала, когда прощалась с тётей Люсей, только говорила правильные слова. Всегда только правильные слова.
Он хотел что-то сказать — не знал что. Что прости, что девять лет в общежитии это было слишком долго. Что не мог быстрее. Что теперь уже всё. Слов не было.
— Спасибо, — сказал он.
— За что? — удивилась она.
— Так.
Она посмотрела на него немного удивлённо, потом кивнула и вернулась к щам.
После ужина разобрали часть ящиков. Артём помогал — то есть брал вещи, которые нравились, и убегал с ними исследовать комнату. Нашёл коробку с машинками, немедленно высыпал их на пол в своей комнате. Потом пришёл обратно.
— Папа, а когда нам привезут телевизор?
— Телевизор у нас есть.
— Но он сломан.
— Починим.
— Когда?
— Скоро.
Телевизор был «Рекорд», старый, с выгоревшим экраном. Григорий уже год откладывал его починить. Теперь, в новой квартире, он вдруг подумал, что надо сделать. Не откладывать.
— Папа, — сказал Артём, — у нас теперь две комнаты.
— Две.
— Это очень много.
— Хватит нам.
— А у кого-то четыре?
— Есть и такие.
— А у нас будет четыре?
— Не будет.
— Жалко.
— Ешь давай.
Артём унёс свою машинку. Валентина смеялась.
— Две комнаты мало, — сказала она.
— Мало, — согласился Григорий.
— Поживём.
— Поживём.
Они поставили диван в большой комнате. Кровать Артёма — в его комнате, узкой, но настоящей, с дверью. Шкаф собрали в коридоре. Ящики составили вдоль стены и решили разбирать завтра.
Артёма уложили в девять. Он долго не мог уснуть — новое место, новые звуки. Просил попить воды, потом попросил Валентину посидеть рядом. Она посидела. Потом вышла, прикрыла дверь.
— Уснул, — сказала она.
— Хорошо.
Они сидели на диване в большой комнате, среди ящиков. Было тихо. Совсем тихо — никаких соседей за стеной, никаких шагов над головой, никакого коридорного шума. Только тиканье часов на кухне.
— Слышишь? — сказала Валентина.
— Что?
— Тихо как.
Григорий прислушался. Тихо было так, как он не помнил. Может, в детстве, в деревне, когда он был совсем маленький. Но то была другая тишина — деревенская, с петухами и собаками. А здесь была городская тишина, плотная, тёплая.
— Да, — сказал он. — Тихо.
Валентина взяла его руку — ту самую, с трещинами на костяшках, вазелиновую. Просто взяла и подержала.
— Гриша, — сказала она.
— Что?
— Я рада.
— Я тоже.
Они посидели ещё немного. Потом Валентина встала, пошла ставить чайник — второй раз за вечер. Григорий остался сидеть. Смотрел на ящики, на стены без ковров — ещё не вешали, — на старый чемодан с дыркой, который стоял в углу, заклеенный коричневым пластырем.
Потом встал и пошёл на кухню.
Утром Григорий проснулся раньше Валентины и раньше Артёма.
Полежал минуту, не понимая, где находится. Потолок был другой — белый, ровный, без трещины, которая шла наискосок в общежитии. Тихо. Пахло краской и своим чаем — вечерним, остывшим.
Потом понял. Встал.
Пошёл в кухню, поставил чайник. Пока закипал, стоял у окна. Было раннее утро, небо светлело на востоке. Поле было в тумане. Дальний лес был чёрный.
Он вышел на лестничную клетку.
Дверь квартиры тридцать один закрылась за ним. Он стоял на площадке в носках, в пижамных штанах, и смотрел на таблички. Тридцатая квартира: «Тихонова М.С., врач». Его дверь была без таблички — ещё не сделал.
Он подумал: надо сделать. «Нечаев Г.В.» Или просто «Нечаевы».
Лестница была тихая, чистая. Линолеум в коридоре был светлый, без следов. Он посмотрел на свои носки. Носки были белые — чистые.
Из-за двери с табличкой «Тихонова М.С.» послышались шаги. Потом звук чайника — там тоже ставили чайник.
Григорий постоял ещё секунду. Потом вернулся к себе.
В кухне уже кипел его чайник. Он налил чай в свою кружку — синюю, с белым ободком, он купил её сам три года назад на барахолке за семь копеек. Хорошая была кружка, правильная.
Сел на табурет у окна. Поставил кружку на подоконник. Смотрел на поле, на туман, на дальний лес, который начинал светлеть.
Из комнаты послышался Артём — проснулся, завозился. Потом тихо, значит, ещё лежит. Потом шаги — встал всё-таки. Пришёл на кухню, щурясь.
— Папа, — сказал он. — Рано.
— Рано, — согласился Григорий. — Ложись ещё.
— Не хочу. — Артём потёрся о его плечо. — Пап, а сегодня в лифте поедем?
— Поедем.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Артём уселся рядом на второй табурет, поджал ноги. Смотрел в окно.
— Папа, а туман откуда?
— С поля. Река там есть, небольшая.
— А рыба в реке есть?
— Наверное, есть.
— Пойдём летом?
— Пойдём.
— На удочку?
— На удочку.
Артём помолчал, обдумывая.
— Пап, — сказал он, — а нам теперь хорошо?
Григорий посмотрел на него. На макушку, взъерошенную после сна. На серьёзные тёмные глаза, которые смотрели на него и ждали ответа.
— Хорошо, — сказал он.
Артём кивнул, как будто это подтвердило то, что он и так думал.
— Я знал, — сказал он.
Валентина встала в восемь. Нашла их обоих на кухне, удивилась. Сразу занялась завтраком, нашла сковороду во втором ящике, нашла масло. Яйца были в сумке, которую она поставила в холодильник ещё вчера вечером, — холодильник работал, гудел мерно, это был отдельный повод для радости.
— Яичница, — объявила она.
— Ура, — сказал Артём.
— Сидите, не мешайте.
Они сидели. Масло зашипело на сковороде, запах пошёл домашний, хороший. Григорий держал кружку с чаем и смотрел, как Валентина разбивает яйца — ловко, одной рукой, не теряя ни капли. Она умела делать всё ловко, всё правильно, никогда не жаловалась, всегда знала, что нужно делать.
— Вставала в половину пятого девять лет, — сказал он вдруг.
Она обернулась.
— Что?
— Я говорю: девять лет вставала в половину пятого, чтобы очередь занять на кухне.
— Ну и что.
— Больше не надо.
Она посмотрела на него секунду. Потом отвернулась к плите.
— Не надо, — согласилась она тихо.
Яичница получилась хорошая. Они ели втроём за подоконником — стол всё ещё не собрали, но это ничего.  За окном поднялось солнце, туман рассеялся, поле стало золотым.
После завтрака Артём немедленно потребовал лифт.
— Поедем, — согласился Григорий.
Они вышли на лестничную клетку. Артём немедленно нажал кнопку. Лифт загудел, пришёл, двери открылись с тихим стуком. Артём шагнул внутрь первый, нажал «один» — на первый этаж, — потом «три» обратно.
Когда лифт тронулся, он засмеялся.
— Едем!
— Едем, — подтвердил Григорий.
Лифт остановился на первом. Двери открылись. Подъезд был пустой, тихий, всё те же таблички на дверях. Артём посмотрел в открытые двери, потом нажал «три» снова.
— Ещё раз.
— Хватит, — сказал Григорий.
— Ещё один раз, пап. Последний.
— Последний.
Поехали обратно. Когда выходили на третьем этаже, из квартиры тридцать вышла Марина Сергеевна — в пальто, с сумкой, на работу, наверное.
— Доброе утро, — сказала она.
— Доброе утро, — сказал Григорий.
Она взглянула на Артёма.
— На лифте катаешься?
— Два раза, — сообщил Артём важно.
— Это хорошее начало, — сказала она серьёзно и пошла к лифту.
Григорий смотрел ей вслед. Она нажала кнопку, дождалась лифта, вошла. Обернулась — двери уже закрывались.
— До свидания, — сказала она.
— До свидания, — ответил он.
Двери закрылись.
Он стоял на площадке третьего этажа в носках — снова вышел в носках — и смотрел на закрытые двери лифта. Рядом стоял Артём и смотрел туда же.
— Папа, — сказал Артём, — она хорошая.
— Хорошая, — согласился Григорий.
— Она врач?
— Врач.
— Врачи всегда хорошие?
— Не всегда. Эта хорошая.
Артём подумал.
— И мы хорошие? — спросил он.
Григорий посмотрел на него. Серьёзные тёмные глаза, взъерошенные волосы. Шесть лет, ничего не понимает про таблички и про то, кто такой механизатор и кто такой врач.
— И мы хорошие, — сказал Григорий.
— Я знал, — снова сказал Артём и побежал в квартиру.
Через неделю Григорий заказал табличку. Он зашёл в мастерскую у рынка, где делали таблички для дверей. Мастер — маленький, в очках, с аккуратными руками — спросил:
— Что писать?
— «Нечаевы», — сказал Григорий. — И адрес.
— Адрес не нужен, адрес и так на двери есть, номер квартиры.
— Тогда просто «Нечаевы».
— Фамилия только?
— Фамилия. Этого хватит.
Мастер записал, назвал срок — три дня, — назвал цену. Григорий заплатил.
Когда прибивал табличку к двери, Артём стоял рядом и смотрел.
— «Нечаевы», — прочитал он. — Это мы?
— Мы.
— И я?
— И ты. Ты тоже Нечаев.
Артём посмотрел на табличку очень серьёзно. Потом сказал:
— Хорошо написано.
— Хорошо, — согласился Григорий.
Он добил последний гвоздик, отошёл, посмотрел. Табличка висела ровно. Рядом, напротив, висела табличка «Тихонова М.С., врач».
Он постоял секунду.
Потом убрал молоток, взял Артёма за руку и вошёл в квартиру.
Зима пришла в ноябре, рано, с морозами. В новом доме были горячие батареи — настоящие, городские, без перебоев. Прошлые девять зим они топили печку в общежитии, вернее, просили истопника, ждали тепла. Здесь тепло просто было, всегда.
Валентина несколько раз в первые дни подходила к батарее, трогала её рукой.
— Горячая, — говорила она с удивлённым видом.
— Горячая, — подтверждал Григорий.
— Как будто всегда так и было.
— Теперь всегда так и будет.
Артём рисовал на запотевшем стекле человечков. Валентина варила борщ — теперь можно было варить борщ, сколько хочешь, не думая об очереди и о том, что кто-то ждёт плиту. Григорий починил телевизор — всё-таки починил, в первые же выходные, нашёл мастера, Артём сидел рядом и смотрел. Телевизор заработал, Артём был очень рад.
По вечерам Григорий сидел у окна и смотрел на поле. Поле теперь было белое, снежное. Лес вдали стоял чёрный. Было тихо.
Иногда из-за стены слышались голоса — Марина Сергеевна была у себя, смотрела телевизор или разговаривала по телефону. Голос был тихий, неразборчивый, просто голос. Не мешал. Это было совсем другое, чем в общежитии, где слышно было всё, каждое слово.
Один раз, в декабре, она постучала. Принесла пирог — сама пекла, медовый, с орехами. Сказала, что печёт редко, но в этот раз напекла много.
— Угощайтесь, — сказала она и ушла, не стала задерживаться.
Артём ел пирог и говорил, что это самый вкусный пирог в его жизни.
— Лучше бабушкиного? — спросила Валентина.
Артём подумал.
— Другой, — сказал он дипломатично.
Они смеялись.
В январе Григорию дали третий разряд. Он пришёл домой и сказал об этом за ужином.
— Третий разряд, — сказал он.
— Молодец, — сказала Валентина.
— Надбавка будет. Небольшая.
— Всё равно хорошо.
— Четвёртый будет через год, может. Если всё хорошо пойдёт.
— Пойдёт.
— Не знаю.
— Пойдёт, Гриша.
Он поел. Артём уже спал. Валентина мыла посуду, он сидел за столом — стол наконец нашёл своё место в кухне, у окна — и смотрел на её спину.
— Вал, — сказал он.
— Что?
— Ничего. Просто.
Она обернулась, посмотрела. Поняла что-то своё, кивнула и вернулась к посуде.
За окном мела метель. Батарея грела. Часы тикали на полке.
Это был их дом.
Старый чемодан с заклеенной дыркой ещё долго стоял в углу прихожей. Валентина несколько раз говорила, что пора выбросить. Григорий каждый раз отвечал «потом». Артём иногда залезал на него, как на ступеньку, чтобы достать куртку с верхней полки. Чемодан был крепкий. Он держал.