Когда мы были молоды

Давно написал я этот рассказ. Но была тогда причина, по которой не стал его публиковать. Прошло почти шесть лет, и я подумал, почему бы не сделать это сейчас? Сподвиг на подвиг свою старшую правнучку и она его совершила. Нашла этот файл, затерянный в хаосе моего электронного хранилища. Вот, мы с ней на пару вам его и представляем.
 
НАЧАЛО
Тбилисский государственный университет, середина 60-х… Мы с Тенгизом Сулханишвили и Гоги Надарейшвили – студенты факультета журналистики, дружная троица. Тенгиз – высокий, статный, спортивного типа парень, но не спортсмен, ибо наделен интеллектом. Открытый для всех и приятный в общении человек. Обладает врожденным чувством юмора, и как магнит притягивает к себе людей. Любит вино, в любых компаниях – безальтернативный тамада, неравнодушен к женскому полу, да и девушки от него без ума.
 
А мы с Гоги, конечно же, не такие яркие, но вроде вполне адекватные – тоже любим шутки, вино и девушек. Гоги получает стипендию отличника, к семинарам всегда готов лучше всех. Как он умудряется – загадка, никто не видел его наедине с учебником. Я в трио – старший по возрасту, но низший по росту и в весовой категории. В дебатах на правах «старейшины» последнее слово за мной. Хотя, исходя из наших комплекций, пользуюсь преференцией крайне редко. Переборщу, могут «аксакала» и отутюжить. Шучу. Разные мы, трое, потому и спорим, но неразлучны с первой встречи.

Отдельные лекции нам интересны, хотя  далеко не все – «латынь», к примеру, или «научный коммунизм». Жуть! Но пропустишь – не получишь зачет, приходится высиживать. Зато в половине второго, когда учеба заканчивалась, мы ежедневно братались в университетском саду с такими же «жертвами науки» других факультетов. Круг интересов нашей веселой братии это – девочки, книги, фильмы, футбол, сплетни. Ну, и конечно же, поиски вариантов как провести вечер, где можно выпить и повеселиться.

Денег нам всегда не хватало, если они были вообще, но шансы выискивались. Может, у родителей хорошее настроение, можно выклянчить у них на поход в условную консерваторию. Не дают, так может, кому-то из друзей вдруг повезло – разбогател на нужную нам десятку, и не решил пока, как ее потратить. Возможно, кто-то день рождения справляет или именины, у знакомых девочек или у парней намечаются посиделки. А если ничего подобного не предвидится, есть еще «вариант Х» – духан, где нас раз в месяц могли накормить и напоить в кредит, до стипендии. Мы не напивались до полусмерти, обычно выпивали по бутылке-полторы терпкого «кахетинского», чем-то вкусным закусывали, болтали и пели, веселясь.
 
Шарапи* – так мы называли свои вечерние праздники. И в один прекрасный день в университетском саду Тенгиз родил ранее неизвестное этимологии слово, дав нашей пост-лекционной деятельности определение: Шарап-вариантология. – Классно! – оценил неологизм Гоги. – Можно создать журнал о вине, кутежах и наших подвигах в этой сфере: «Вестник института шарап-вариантологии»: «ВИШ».

Сказано – сделано. 
Тенгиз пишет замечательно, вызывая восторги стилем, метафорами. И в памяти у него сотни анекдотов, большинство из которых придумано им самим. У Гоги буйная фантазия, сочиняет забавные истории, над которыми хохочет весь наш курс. У меня тоже вроде чувство юмора есть, да еще и…  персональная печатная машинка. Приятель наш с филологического, Демико Лоладзе, простеньким аппаратом «Смена» делает прекрасные снимки. Приглашаем его в команду. «Трио» становится «квартетом».
Недельку поработали, получили итог.
 
Десяток анекдотов от Тенгиза, плюс истории от нашей четверки, связанные в основном с вином, скетчи об университетских приятелях, попавших в смешные ситуации. Подключили к «проекту» пару сокурсников, и они накатали свое – тоже смешное. Чередуются с текстами шутливые фотографии и карикатуры из разных журналов с нашими ремарками. Таким вышел первый номер – красочный, на 20-ти страничках, отстуканных на машинке печатными лентами разных цветов. В типографии в обмен на бутылку водки нам его переплели. Пошел наш «ВИШ» гулять по корпусам университета и везде имел большой успех.

Читающая публика ржала над  совместным Гоги с Тенгизом рассказом, как мы вчетвером отправились в зоопарк и вызволили из вольера симпатичного бегемотика. Забрали в духан, где все пирующие бурно приветствовали его, загрузив наш стол бутылками вина. Накормили мы травоядное зеленью и влили в него литров пять «кахетинского». А после отпустили в свободное плаванье по реке Куре. Пусть живет дружок наш вольной жизнью, не место ему в вольере. Другим хитом предстал коллаж Демико. Взял он знаменитое фото Шона Коннери с пистолетом и заменил лицо актера на фейс приятеля нашего, Алика Рондели. Добавил слоган: Алик Ронд – наш Джеймс Бонд. «Агент 007» вмиг стал мемом.
 
Словом, забавлялись мы на славу, выпустили еще два номера журнала, а потом….
Тенгиза вызвали в Первый отдел (был такой в каждом учреждении – следил, «как бы чего не вышло») и велели всем «квартетом» с номерами журнала явиться на следующий день в страшилку всех советских граждан – здание КГБ на улице Тараса Шевченко.
 
Вот мы туда и явились, волнуясь, конечно же. Встретил нас человек в штатском, повел за собой на второй этаж, забрал наши журналы и приказал ждать в коридоре. Ничего крамольного в «ВИШ»-е не было, но чекисты ведь могли найти там всё, что хотели. Потому мы чуть нервничали. Провели около часа в ожидании, наконец, дверь открылась, и нас позвали внутрь. Там сидел еще один тип с нашими «ВИШ»-ами.
Задал вопрос: – С какой целью вы издавали журнал?
Мы ответили: – Никакой цели у нас не было, просто шутили. Как в журнале «Нианги».**
– «Нианги» высмеивает тех, кто позорит наше общество. А вы бросаете тень на государственный университет. Выходит, что учатся там не советские студенты – будущее нашей страны, а одни пьяницы. Пора бы вам поумнеть.
Гоги попытался возразить:  – У нас и в мыслях не было унизить наш любимый университет… 
Чекист его прервал.
– Забудьте об этом журнале. И глупостей отныне не делайте. Точка. А вот ректорат любимого вами университета пусть решает, что с вами делать. Свободны!

Выйдя наружу, мы первым делом перекрестились, а у ближайшей пивной выдули по кружке, не совсем веря в то, что так легко отделались. Оказалось, радоваться было рано...

Пару дней спустя нам сообщили, что ректорат передал наше «дело» в партком. Не особо понимая, почему в партком, отправляемся туда в назначенное время. Дверь в кабинет открыта, внутри хмурые дяди и тети, ждут главного. Подходит, наконец, председатель, смотрит на нас, спрашивает: – А вы здесь зачем? Отвечаем: – Нас вызвали. Одна из дам ему подсказывает: – Эти нелегальный журнал издавали. 
– Вы что, члены партии?
– Нет, мы пока комсомольцы. 
– И что мне с вами делать?
Тенгиз ерничает: – Придется принять нас в партию, батоно Давид. 
Но и глава парткома, оказывается, с чувством юмора. Не орет на нас, а говорит:  – Партии для полного счастья только вас не хватает. Но прежде пусть комсомол разберется, что вы там натворили. Валите отсюда! И обращается уже к партийцам: – Какой умник их к нам послал?
 
А через день мы уже на бюро комсомольцев. С этими ребятами отношения у нас не особо близкие – платим членские взносы, вот и все дела. Встречают нас лица, вроде парткомовских – хмурые, но эти хотя бы помоложе. Посему не ждем от них особых пакостей. И зря.

Второй их секретарь камертоном выдает:  – Что вы за люди? Скорее – нелюди. Вместо того, чтобы сделать нечто полезное, вы самовольно издаете печатный орган, противоречащий моральным и этическим принципам строителей коммунизма. Мы гордимся нашими студентами, стремящимися к знаниям, а вы проповедуете пьянство. Кто дал вам на это право? Вы позорите славное имя «Комсомол».
 
Секретарю вторит темноволосая фурия. Сама она журнал не читала и даже не видела, но если бы увидела, то разорвала бы его на части. И жестами показывает, как именно она бы это сделала. Другая, рыжая бестия в истерике, чуть ли не плачет, понося нас, на чем свет стоит. И смотрит с таким презрением, будто что мы вчетвером пытались лишить ее девственности, но почему-то передумали. В хор порицания «гнусных отщепенцев» вливаются и пискливые голоса парней. Они, как двоечники средних классов повторяют друг за другом: «Журнал не читал, но гневно осуждаю», «О чем вы думали?», «Предатели!», а после в унисон с остальными орут: «Позор вам! Позор!».

Мы молчим, уверовав, что определили нас в дурдом, к «буйным».
 
Второй секретарь вновь активничает:  – Таким как вы, не место в комсомоле. Вношу предложение – исключить всех четверых из наших рядов.

И тут в этот процесс коллективного помешательства вступает Демико. – Товарищи! Попрошу минутку послушать меня. Да, безусловно, мы виноваты. Но не настолько же. Исключать нас, пожалуйста, не надо. Это в интересах всех. Не подумайте, что я решил вас чему-то учить, но….  Сор не выносят из избы. Университет – главный ВУЗ республики, а его комсомольская организация – лучшая в Грузии. Мне кажется, что исключение четверых членов может поставить под сомнение ее безупречный авторитет, и расценено как недоработку в воспитательной работе, в итоге  вызвавшую негатив. Никто о журнале за пределами университета не знает, и думаю, не стоит предавать случившееся гласности. Мы признаем свою ошибку, извиняемся перед всей комсомольской организаций и даем слово, что исправимся.
 
Ого. Мы и не знали, что у Демико такой мощный дипломатический дар. Исключить нас в одночасье эти изверги не могли. Надо было согласовывать с райкомом или с горкомом, может даже с ЦК Комсомола. А подобные радикальные меры поощрялись наверху не всегда. И решение могло вызвать нежелательные последствия для самих инициаторов. При случае вышестоящие товарищи припомнили бы «недоработку» нашим комсомольским вожакам. Плохо, очень даже плохо для карьерного роста. Так что за минутой спича Демико последовала минута раздумий. В комнате непривычная для ситуации тишина. И вот, первый секретарь, который до сих пор лишь молча слушал всех орущих, наконец, подал голос:

– Хорошо. Товарищи немного погорячились. Их можно понять, вы провинились и очень даже. Но раз вы осознаете, что ваши недостойные деяния были большой ошибкой и обещаете исправиться, мы вам поверим. Я вынесу каждому из вас строгий выговор, но дайте нам честное комсомольское слово, что подобное больше не повторится.
– Не повторится! – теперь уже мы повторили хором.

А, высвободившись, наконец-то, от удушья этой компании, мы втроем сами чуть не задушили Демико в объятиях. А после все вместе долго еще хохотали. Ведь стремление «кровожадных» предать нас комсомольской анафеме ставило под большое сомнение наше «светлое» будущее. В советской системе человек с графой в биографии «исключен из ВЛКСМ» должен был забыть о работе в газете.
 
Вспоминаю все это,  удивляюсь урагану, пронесшемуся над нами. Журнал наш не был диссидентским, никакой угрозы советскому строю не представлял, в нем не было ничего, кроме безобидных шуток. Но и шутить без разрешения, оказывается, тогда не дозволялось. Так вот мы с «ВИШ»-ем и распрощались.

ЭПИЛОГ
То было начало, а в заключение могу сказать, что мы все «исправились». Не в угоду комсомольской инквизиции, естественно. Демико Лоладзе стал известным журналистом, писателем, издал десятки книг о спорте и выдающихся спортсменах с собственными фотографиями. Все они интересны и востребованы, в Грузии любят спорт и весьма уважают тех, кто хорошо пишет о нем. Думаю, Демико много лет уже именно это и делает.
 
Гоги Надарейшвили, получив свой «красный» диплом, отправился в Москву, служил в «Известиях», позднее стал редактором «Лесной газеты». Прошло время. Коммунистов у руля сменили «новые русские», отгрызающие себе все, что пахло деньгами. «Стражем» всех лесов России был Лесфонд, печатным органом которого оставалась газета. А нувориши пытались у Гоги ее отжать. Забрали здание редакции, лишили финансирования, но Гоги – «крепкий орешек», не отдал, а сделал газету свободной, ни от кого не зависящей. И в течение последующих 20-ти лет продолжал выпускать ее, практически на собственные деньги. Его «Лесная» защищала природу не только от посягательства стяжателей всех мастей, но и от корыстных чиновников самого Лесфонда». Удавалось, хотя не всегда. Понятно, наверное, почему. 

Меня со школы еще тянуло в кинематограф. Выбрал я не игровой, а документальный, по призыву своего старшего брата. Писал сценарии и снимал по ним фильмы. Влекли меня не «великие свершения» строителей социализма, а неординарные личности из современников. О них и мое кино.

А Тенгиз стал журналистом ТВ. В те времена репортажи новостей озвучивались в стиле партийно-хозяйственных отчетов, с упором на пафос, а посему кроме раздражения и иронии граждан, ничего не вызывали. И вот, однажды появился на экране жизнерадостный плечистый парень, подобный атлету «Метатель молота» с обложки спортивного журнала. «Атлет» освещал событие, зрителям не интересное вовсе, но заинтриговал их – глаголил без восторженности, на нормальном человеческом языке. Рассказал, что жители небольшого городка N. получили в подарок новострой – здание общественной бани, которой до сих пор у них не было. Не пропев оду партии и правительству за заботу о народе, похвалил руководство городка за инициативу. И даже немного пофилософствовал, сказав, что построение социализма в стране – это сумма небольших добрых дел, ибо все малые дела суммируются в одно большое – полезное и нужное. Поздравил, поблагодарил строителей за хорошую работу, отметив, что всё ими было сделано с умом. И улыбаясь, добавил: «Даже воду к бане не забыли подвести. Браво!»

Телезрители, похоже, не сразу поверили, что человек в эфире не поблагодарил партию и правительство за постройку этой сраной бани, да еще и пошутил в вечерних новостях. Ну, а потом, конечно, ржали. А телевизионный начальник рвал и метал. Наутро собрал летучку, устроил разнос маленьким начальникам и решал, что с ними и с «мальчишкой» делать: кого казнить – кого помиловать? Прервал его раздумья звонок по каналу  начальственной связи, и он услышал голос главного начальника всех начальств. Тот ему сказал: «Слушай, мне сейчас доложили, что какой-то твой парень выдал в эфир нечто свежее, всю республику повеселил. Ну, вот и продолжай в таком духе. Не то от твоих «новостей» все давно в спячке». Телевизионный начальник, далее уже не раздумывая, вынес вердикт: «Всех помиловать!», добавив еще: «Корреспондента поощрить!». Вот, что сделал за три экранные минуты Тенгиз, которого вскоре полюбит вся Грузия.
 
А потом началась его «одиссея». Позвали в Москву, на главный канал – «Первый», в спортивную редакцию, и отныне «метателя молота» можно было узреть в любой точке земного шара, там, где шли баталии Олимпийских игр или чемпионатов мира. Это была его стихия. И еще, он вел «самую важную» для всех мужчин страны программу – «Футбольное обозрение». Стал ведущим телемостов «СССР-США», супер-популярного проекта Фила Донахью и Владимира Познера. А после развала Союза, решил «открыть» для себя Америку. Открыл, и остался там на последующие тридцать лет. Занялся бизнесом, и даже разбогател, но праздник длился недолго – бизнес рухнул, хотя и не по его вине. Вернулся Тенгиз к делу, которое знал, умел и делал – к журналистике. Работал на радио «Голос Америки». Заболел, болел долго и…  Увы, с нами его уже нет.
 
Я же благодарен судьбе за то, что провел с Тенго лучшие годы  – студенческие, за то, что дружбу мы с ним сохранили до самого конца, хотя и разделяли нас четыре тысячи миль океана.
Светлая ему память!
__________________________________

Июнь 2020.
*Вечеринка с выпивкой на жаргоне.
**«Крокодил» – сатирический журнал на грузинском языке.