Мой друг Федя часть вторая

Мой друг Федя

Вздохнув поглубже утренний, пахнущий морем воздух, он направился к остановке автобуса. Автобус, как бы нарочно дожидался Лёньку.
Заняв место у окна, он с сожалением рассматривал пораненный палец.
Через кое-как намотанную тряпку простыни проступали пятна засохшей крови. В пальце под этой обмоткой, а иначе и не назовёшь это сооружение, ощущалось биение пульса. Особой боли оно не доставляло, но Лёнька всё равно от этого испытывал неприятные ощущения.
Наконец автобус тронулся и Лёнька, наблюдая за пробегающие за окном дома, отвлёкся. Светка почему-то больше не вспоминалась. Его больше волновало, что он скажет Здору о своей ране. Единственное, что пришло ему в голову, так это найти на пароходе врача и сделать перевязку, а потом будь, что будет. Ну не выгонит же Здор его на берег. Вахту он сможет стоять и с таким пальцем. Оденет перчатку – и всё. Крутить клапана можно и так.
Автобус довёз его до железнодорожного вокзала, где он и вышел.

Вахтенному у трапа Лёнька показал курсантский билет и объяснил, что идёт в рейс практикантом и ему уже выделили каюту. Вахтенный матрос повертел в руках его курсантский билет и махнул рукой, разрешая пройти. Мол и без тебя дел не в проворот, а тут ты ещё…
На судне стояла предотходная суета. Под её ажиотаж и, никем не замеченный, Лёнька сразу прошёл на палубу, где располагалась амбулатория. Она оказалась закрытой, но он не мог ждать прихода врача поэтому, зная где его каюта, прошёл туда.
Найдя каюту доктора, он громко постучал в дверь и принялся ждать, когда она откроется.
А когда дверь открылась, то его приятно поразил вид женщины, стоявшей на пороге и с интересом разглядывающей его огромными голубыми глазами.
Это оказалась миловидная, стройная женщина с аккуратно прибранными волосами. Роскошные русые волосы она уже с утра успела уложить в незамысловатую причёску, собрав их на затылке в тугой узел. Стройность фигуры подчёркивала аккуратная белая блузка с длинным рукавом, заправленная в узкую серую юбку до колен.
«Где-то я уже видел эту Мальвину» - промелькнула у Лёньки мысль и ему тут же вспомнился «Григорий Орджоникидзе», когда у него появилось раздражение от соляры на руках, а эта докторица лечила ему это раздражение. Он даже вспомнил её имя и отчество.
- Вам что-то надо? – мелодичным голосом спросила женщина.
- Да, - кивнул в ответ Лёнька и в подтверждение выставил перед собой, замотанный палец. – Во! Перевязку надо сделать.
- А Вы, извиняюсь, кем у нас будете? – не сдвигаясь с места и не меняя голоса поинтересовалась женщина, с любопытством разглядывая курсанта в чёрном бушлате с пятью лычками на рукаве и с выставленным вперёд окровавленным пальцем.
- А я, Ольга Владимировна, курсант-практикант. Направлен на «Приамурье» для прохождения практики, но по стечению обстоятельств, получившего вчера травму.
- Я, надеюсь, что Вы получили её не на судне? – доктор внимательно посмотрела на Лёньку, ожидая его правдивого ответа.
- Нет, дома, - заверил её Лёнька. – Случайно резко сунул руку в щель, а там что-то острое было. Вот так и вышло, - для наглядности он ещё раз выставил замотанный тряпками палец, - а бинтов не оказалось, поэтому чем было, тем и замотали, - это он уже добавил с извинением.
- А откуда вы меня знаете? – в свою очередь поинтересовалась доктор.
- А Вы меня на «Орджоникидзе» лечили два года назад, - напомнил ей Лёнька.
- А-а, - протянула Ольга Владимировна, что-то припоминая. – То-то мне Ваше лицо показалось знакомым, - и, сделав паузу, уже по-деловому распорядилась. - Подождите меня у амбулатории. Я сейчас переоденусь и подойду. Я, надеюсь, Вы помните, где она находится?
- Конечно помню, - согласно кивнул Лёнька и докторица закрыла дверь каюты.

В амбулатории Ольга Владимировна обработала Лёньке палец и перевязала его. Теперь он больше не напоминал бабину с намотанной ветошью, а выглядел очень даже аккуратно, тем более что докторина обернула его в чёрный напальчник и ещё парочку дала в запас.
Поэтому Лёнька решил, что с таким пальцем не стыдно появиться перед вторым механиком и, не переодеваясь в робу, спустился к раздевалку, где обычно проходили разводки на работу.
Там сидели пару мотористов и усердно выпускали клубы дыма к подволоку, активно изображая трудовую деятельность.
Увидев курсанта, направляющегося ко входу в машинное отделение, один из них надменно поинтересовался:
- А ты куда это направился?
- Второго ищу, - не менее «приветливо», ответил Лёнька.
- А он там машину готовит, - кивнул в стороны входной двери машинного отделения тот же моторист.
- Спасибо, - поблагодарил его Лёнька и, открыв броняшку, зашёл в машину.

С последней практики здесь ничего не изменилось. Может быть, только краска слегка выцвела, но везде по-прежнему все механизмы сверкали прежней чистотой.
Спустившись на нижние плиты, Лёнька огляделся и пошёл на звук громких голосов, издали напоминающих неповторимый морской сленг, где редко проскальзывали знакомые русские слова.
Заглянув за левый главный дизель, он увидел второго механика, распекающего двух мотористов, понуро стоящих перед ним с опущенными головами.
Подойдя к ним вплотную, Лёнька понял, что Здор их долбал за то, что они неправильно собрали масляный сепаратор.
А увидев подошедшего Лёньку, Здор разошёлся ещё пуще, перекинув на него весь накопившийся в нём негатив.
- Ты где был? - с пол-оборота взвился Здор. – Почему на разводке отсутствовал?
- Так Вы же мне, Николай Васильевич, сказали к десяти приходить… - в недоумении посмотрел на него Лёнька. – Так и сказали: «Приходи к десяти, потому что отход будет в двенадцать и заступишь со мной на вахту», - озвучил Лёнька полученный приказ.
- Да? – Здор с сомнением смотрел в правдивые Лёнькины глаза. – Что-то не припомню, - пробормотал он, но тут же вспомнил своё подпорченное настроение и накинулся на Лёньку уже с другого фланга. – А ты почему ещё не в робе? Что? Особое приказание надо для этого?
- Но, Николай Васильевич, я же не на вахту пришёл заступать, а доложиться, что прибыл. – начал оправдываться Лёнька перед бушующим Здором, но, насколько он помнил, тот трудно и долго выполнял команду «СТОП».
Поэтому Здор, ещё раз оглядев Лёньку и, увидев его забинтованный палец, с новой силой накинулся на него:
- А это что такое? - в бешенстве показывал он на Лёнькину руку.
- А это я вчера так случайно сунул руку в щель… - попытался вставить Лёнька, но это у него не получилось, потому что его слабые оправдания потонули в метафорах и синонимах неукротимого второго механика.
— Это где ты такую щель только нашёл? – изгалялся Здор. – Если бы мы все совались в такие зубастые щели после рейсов, то вообще бы всё человечество вымерло на земле! Вы только посмотрите на него! - взывал он неизвестно к кому. – Щель он, видите ли, нашёл! А работать кто за тебя будет? Дядя Вася, что ли!?
- Да могу я работать, Николай Васильевич, - пытался успокоить второго механика Лёнька.
- А-а-а! - изображая великую радость не успокаивался Здор. – Так значит иди, падай в робу и, чтобы через час это изобретение человечества, - и, в гневе указав пальцем на сепаратор, замысловато перечислил все его достоинства, - было собрано и работало. А эти… - дальше шли только метафоры и самой ласковой из них из уст Здора прозвучало, как раздолбаи, - … будут тебе помогать, - и, освободившись от раздирающего гнева, уже беззлобно проворчал: - Масло надо греть в главном, а они мне его собрали, как будто за баню говна накидали, - но тут, чего-то вспомнив с издёвочкой посмотрел на Лёньку. – А я, как помню, что ты, Макаров, его точно так же как-то раз собрал?
- Ну, было дело, - честно сознался Лёнька. – Но это было давно, но «Орджоникидзе» …
- А сейчас ничего не забыл? – Здор уже серьёзно посмотрел на Лёньку.
- После такого разве что-нибудь забудешь? – пожал плечами Лёнька.
- Ну, хорошо, Лёня, - уже спокойно продолжил Здор. – Соберёшь с этими охламонами сепаратор, запусти его и начинайте греть масло, - с этими словами он развернулся и ушёл, но вскоре сверху машинного отделения понеслись не менее громогласные вопли и пару озадаченных курильщиков, до этого спокойно сидевших в раздевалке, быстрее альбатросов слетели вниз по тапам.
Лёнька же посмотрел на выделенных ему мотористов и приказал:
- Крышку отдайте и ждите меня. Я щас перелатаюсь и спущусь к вам.
Парни согласно закивали в ответ и приступили к работе.

Сепаратор через полчаса собрали, запустили в работу, Лёнька сходил на обед и вновь спустился в машину к началу своей вахты.
У него неожиданно возникло ощущение, что за почти два года здесь ничего не поменялось и он только вчера заступал на эту вахту, выспался, а сегодня вновь пришёл на неё. До того всё здесь оказалось знакомым.

После запусков главных двигателей и окончания реверсов, второй механик с дедом начали вводить их в режим полного хода, а он соответственно с другим вахтенным регулировал поднимающиеся температуры воды и масла.
В памяти сами собой всплыли многократно изучаемые им схемы трубопроводов, расположение термометров и рабочие температуры на них, которые он сейчас поддерживал.

Первая вахта прошла спокойно и замечательно.
Сдав вахту, Здор подошёл к нему и прокричал на ухо:
- Молодец, Макаров! С первой вахтой ты отлично справился. С нуля заступишь с двадцать вторым.
Лёнька с удивлением посмотрел на него.
- Чего это так? – ведь, насколько он знал, рабочий день практикантов имел продолжительность только четыре часа, а остальное время они занимались документацией и составлением отчёта по практике.
Но Здор тут же пояснил:
- Двадцать второй у нас новый, машину ещё знает неважно, да и мотористы у него только что из шмоньки. Поэтому для поддержания штанов и заступишь с нуля, - но увидев недовольный Лёнькин вид, хлопнул его по плечу: - Да не переживай ты так. Зато все стоянки я тебе дам отдыхать.
Услышав такое предложение, Лёнька даже обрадовался. Если его на стоянках не задействуют на вахтах, то он запросто сможет навестить Фединых родителей и передать его подарок. Поэтому улыбнулся и кивнул в знак согласия.
- Ну и молоток! – Здор хлопнул его по плечу ещё раз. – Так что давай, отдыхай и с нуля заступай. Я тут напишу по вахте и тебя поднимут. - Прокричал он Лёньке на ухо.
Довольный Лёнька осторожно вымыл руки, стараясь не замочить палец и поднялся в каюту.

В каюте с ним жили двое парней только что закончившие шмоньку и чуть не угробившие масляный сепаратор и вахтенный из дизельного отделения.
Парни из шмоньки оказались примерно одного возраста с Лёнькой. При знакомстве Лёнька узнал, что после школы они сразу «загремели» во флот, потом год обучения в шмоньке. Они сразу прониклись к нему уважением, из-за того, что он им так просто и доходчиво объяснил сборку и работу сепаратора и не выставлялся перед ними своей образованностью.
Олег с Игорем числились в рабочей бригаде, поэтому Лёнька их изредка видел на своей дневной вахте что-то таскающих или убирающих.
А с вахтенным мотористом из дизельного отделения Димкой он почти не встречался из-за разных часов вахты. Тот нёс вахту с третьим механиком. Поэтому получалось так, что когда Лёнька спал, то и Димка спал. Когда Лёнька приходил с вахты, то Димка уходил на вахту.
Поэтому соседей своих он почти не видел и мало общался с ними.

На следующий день после выхода Лёнька узнал, что «Приамурье» из Корсакова пойдёт на Шикотан и отвезёт туда рабочих на рыбоконсервные заводы. Скорее всего работниц. Потому что большинство их составляли молодые девушки-студентки. А потом, высадив студенток, судно пойдёт до Северо-Курильска, куда шёл контингент уже из более серьёзных дам.
Как-то выйдя на палубу, он рассмотрел группу таких работниц и пришёл к выводу, что таким под горячую руку лучше не попадаться. С их стороны неслись уж очень откровенные завертоны уличного фольклора, а облака дыма едва сносил встречный ветер.
А так с утра до вечера по судну изо всех уголков слышались визги и писки девчонок-студенток и его оба соседа после трудового рабочего дня, когда они круглое носили, а квадратное катали, пропадали в их обществе.
До полуночи работал бар, а вечером до десяти часов в музыкальном салоне шли танцы. Народ перед трудовыми буднями отвязывался, поэтому Олег с Игорем по утрам выглядели, как сомнамбулы.

Переход до Корсакова занял почти два дня и после швартовки, произошедшей как раз на вахте второго механика, Здор подошёл к Лёньке и сообщил:
- Стоять будем чуть больше суток, так что можешь сегодня на ночную вахту и завтра на дневную вахту не выходить. Отдыхай, - и со значением добавил: - Я помню свои обещания, так что ты не волнуйся дядя Коля всё помнит и всё знает.
Лёнька от такой новости очень обрадовался. Значит он сможет выполнить Федину просьбу и навестит его родителей.

После ужина Лёнька вышел на палубу, чтобы проверить, как ему одеться при прогулке по городу.
«Приамурье» стояло у длинного пирса левым бортом, и он с интересом осмотрел береговые строения. Ничего достопримечательного в них не найдя, перешёл на правый борт.
Не небе низко нависали свинцовые облака, через которое абсолютно не проглядывали солнечные лучи, а с морской стороны дувший чувствительный ветерок сразу же заставил его спрятаться за ближайший угол надстройки.
«Да-а, - промелькнула у него мысль. – хоть и май месяц, но больше пяти минут в рубашке с коротким рукавом и лёгких брюках я там не выдержу».
Поэтому сразу вернулся в каюту и оделся, согласно купленным билетам, как бы отобразил создавшуюся ситуацию Федя.
Надел форменные суконные брюки, тельняшку, тёплую байковую рубашку в чёрно-серых квадратах, подпоясался курсантским ремнём с бляхой и сверху надел тёмно-коричневый плащ. На голову ничего надевать на стал.
По форме всегда полагалось носить мичманку, но Лёньке она так осточертела, что при любом удобном случае он её снимал и носил подмышкой, а то вообще «забывал» надевать. На территории училища он её носил обязательно, ну а в городе или в увольнениях среди девчонок шиковал без неё, красуясь причёской из густых русых волос.
Тем более, что Лёнька перешил свою «мицуху» сам и она выглядела, как фуражка у старого маримана. Под приплюснутой тульей едва умещался «плевок», как обозвали курсанты кокарду, а козырёк выступал за тулью сантиметра на три. Пружину из фуражки Лёнька вынул, а обвисшие поля специально прижал. Для этого он намочил мичманку водой, туго перетянул её верёвкой и оставил высыхать на несколько дней. После таких издевательств фуражка из идеального головного убора с верхом типа «аэродром» и козырьком, с которым и на пляж не стыдно появиться, превратилась в разгильдяйскую чеплашку, едва умещающуюся на макушке, из-под которой залихватски выглядывал задорный чуб.
Конечно, если с такой «мицей» попасться начальнику ОРСО Пивоварову, то пять нарядов огрести ничего не стоило, но это же Лёнька сделал только для «выгребонов», а на построения, занятия и строевые он уже за свои собственные сбережения приобрёл то, чем не отличался от остальной курсантской братии.
Для увольнений он припас себе и «специальную» фланку.
Как-то раз он увидел, как пара гражданских мутузила одного матроса. Один из них ухватил матроса за ворот фланки, намотал его на кулак и загнул назад, а второй охаживал корпус и физиономию матроса кулаками. Лёнька тогда вступился за матроса и отбил его у гражданских, но понял, что такой воротник на фланке носить он не будет.
Ворот то у фланки широкий и длинный и на него накладывается гюйс. Обычно, если матрос или курсант в шинели и бушлате, гюйс снимается, аккуратно по складкам складывается и укладывается на плечо под фланку. Это летом он развевается за спиной.
Но у Лёньки он не развивался, а аккуратно лежал на спине, потому что он его чуть ли не на половину обрезал и подшил. А длинный ворот тоже обрезал и превратил в воротник-стоечку. Саму же фланку ему в ателье идеально подогнали по фигуре и теперь он только по привычке, заученным движением разравнивал спереди несуществующие складки.
На всю эту «красоту» Лёнька не захотел надевать. Очень не хотелось ему привлекать к себе внимания у гражданского населения знаменитого города Корсаков. Кто его знает, какие в городе царили нравы, тем более что Федя иной раз вспоминал, как ему самому приходилось отмахиваться от пьяной корейской мафии.

Поэтому переодевшись, Лёнька прихватил Федин подарок, спустился на причал и пошёл к проходной. В своё время Федя ему так красочно обрисовал свой город, что он безошибочно вышел к автобусной остановке, доехал до площади Ленина, встал к Ильичу носом, именно так советовал Федя, а никак иначе, и двинулся налево. Там как раз четвёртым домом и оказалась четырёхэтажка из силикатного кирпича, где жили Федины родители.

Позвонив в дверь, Лёнька принялся ждать, когда ему откроют дверь.
А ждать совсем не пришлось. Его как будто ждали.
Дверь распахнулась и на пороге Лёнька увидел довольно-таки симпатичную девушку, чем-то отдалённо напоминающую Федю.
Короткая стрижка, широкие плечи, внушительная грудь, вот только Федины мужские черты лица тут облагородила женская красота.
Девушка внимательно посмотрела на Лёньку огромными карими глазами и мелодично спросила:
- А Вы, наверное, тот самый Леонид и есть?
- Да, он самый, - подтвердил Лёнька и в этот же самый момент в маленький коридорчик, из которого вёл проход в большую комнату, вошла женщина, очень похожая на девушку.
- Ну-ка, ну-ка, какой это такой Лёня к нам пожаловал? – войдя в коридорчик и включив в нём свет, приговаривала женщина. – Проходи, проходи, посмотрим какой это такой друг есть у нашего Витеньки.
От такого пристального внимания Лёнька смутился, но в коридорчик прошёл.
Девушка изловчилась и скрылась за мать, выскочив в большую комнату, а та с прежней доброжелательностью продолжила:
- Ты раздевайся тут, не стесняйся, а плащик то тут повесь, - показала она на вешалку, пристроенную в небольшой нише. – Меня можешь называть Ниной, - представилась женщина, - а это наша егоза Галюня, - указала она вслед исчезнувшей девушке.
- Леонид, - в свою очередь назвал себя Лёнька и, сняв плащ, вошёл в большую светлую комнату с белёными стенами.
У одной из них стоял большой квадратный стол с приткнутыми стульями, у другой диван, а в углу на большой тумбе умостился чёрно-белый телевизор и сервант, заполненный хрустальной посудой.
Из кухни, расположенной слева, Лёнька расслышал слова Фединой матери:
- А что ты Леонид, мы это уже знаем. Витенька позвонил и сообщил, что ты на «Приамурье» должен к нам приплыть. Я сегодня позвонила в диспетчерскую, а там мне сказали, что оно уже пришло, а тебя всё нет, да нет. Вот мы уже и забеспокоились, а не произошло ли чего. Но я всё равно готовлю, чем бы тебя встретить.
- Да всё нормально, - не теряя достоинства успокоил её Лёнька. – Я же на вахте стою. Пока её сдал, помылся, переоделся, доехал – вот и время прошло, - но вспомнив про подарок, выставил перед собой авоську со свёртком, переданным ему Федей для родителей. – А вот это Витя вам передал.
Тут же подскочившая к нему Галина, забрала у него свёрток и передала его, поднявшемуся с дивана высокому сухопарому мужчине. Тот принял у неё авоську, положил её на стол и, подойдя к Лёньке, крепко пожал ему руку:
- Пётр Васильевич, - представился он.
- Леонид, - ответил на рукопожатие Лёнька, посмотрев в открытое лицо Фединого отца, а тут же подскочившая Галка, подхватила его ладонь и кончиками пальцев тряхнула её:
- А я Галя, - и, приклонив голову, звонко рассмеялась.
Обстановка серьёзности из-за этого сама собой разрядилась, и Пётр Васильевич громко крикнул жене:
- Мать, а ты посмотри, что тут нам наш сынок прислал, - и принялся осторожно разворачивать свёрток.
Но Галка беззастенчиво откинула его руки и тут же раздербанила обёртку, вынув на всеобщее обозрение гостинцы.
В большой из серого козьего пуха женский платок Федя завернул бутылку «Уссурийского бальзама», женскую блузку, отделанную спереди люрексом и по паре наборов из помад и теней, привезённых с последней практики из-за границы.
Галка тут же выхватила из свёртка блузку и унеслась в соседнюю комнату, Нина же осторожно накинула на плечи платок и гладила ладонью его пух, восторгаясь:
- Какой он нежный! Как я давно такой хотела! Вот молодец Витюнечка, не забыл про мамочку, - при этом в голосе Нины даже дрогнула нотка.
А Пётр Васильевич со знанием дела, напялив на нос очки, прочитал всё, что написано на этикетке бутылки и потряс её в руке.
— Вот это вещь! Молодец, сынок, знает, чем бате угодить.
Лёнька, стоя по середине комнаты с интересом наблюдал за всем этим, а когда Галка в новой блузке вышла из своей комнаты, то вместе со всеми восторгался, как она эффектно и красиво выглядела.
Разглядев подарки, Нина засуетилась:
- А что это мы тут посреди хаты стоим, давайте, мужики, выдвигайте стол, садиться будем, гостя чествовать, - а Пётр Васильевич, серьёзно посмотрев на Лёньку, поинтересовался:
- А ты, вообще-то, что употребляешь? – многозначительно хмыкнув при этом, давая понять, что спрашивает не о манной каше. – Белую али красную?
Такой вопрос невольно заставил Лёньку задуматься, что имеет в виду под цветом напитков Пётр Васильевич.
Последнее время во Владивостоке появилось очень много различных болгарских, грузинских и молдавских вин, поэтому они иногда на пикники, на которые выезжали с девчонками, покупали из белых вин «Алиготе» или «Рислинг». Девчонки любили более сладкие вина, поэтому парни брали «Алиготе». Оно не такое кислое и от него не так сильно пьянеешь, но весёлости в коллективе при его умеренном употреблении добавлялось. Поэтому он после секундного раздумья брякнул.
- По мне так лучше белого, - от чего Пётр Васильевич одобрительно крякнул:
— Вот это по-нашенски! Вот это по-мужицки! Недаром мой сын выбрал тебя в друзья, - и, посмотрев на Галку, застывшую чуть ли не в позе низкого старта, распорядился: - А давай-ка дочка, сгоняй-ка в маг;зин, - произнеся букву «г», как её говорят в южных районах Ставрополья или Кубани, - да прикупи там одну белую, да одну красную. Вам с маманей сама посмотри, что из красного будет лучше, - и вручил ей десятку.
Вот только тут Лёнька и понял, что Пётр Васильевич имел в виду под названием «белая», но слово не воробей, поэтому промолчал и, осторожно подталкиваемый твёрдой мужской рукой Фединого отца, уселся на один из стульев за столом.
Нина тем временем заставляла стол различной снедью, а Пётр Васильевич попытался начать расспрашивать Лёньку об их курсантской жизни, но замолк, когда его прервала Нина.
- Ты чё это, старый? Не накормил, не напоил гостя, а уже пытать его вздумал? Обожди минутку, охолонись. Сейчас Галчонок прискачет, вот тогда и начнёшь приставать со своими вопросами, - Пётр Васильевич и в самом деле замолчал, поднялся, включил телевизор и уткнулся в его экран.

Вскоре вернулась Галка и на столе появился всем известный коленвал и «Варна».
Вот тут уже Пётр Васильевич по-хозяйски разлил по стопкам принесённый «продукт» и провозгласил:
- Ну, что? – начал он, со значение оглядев присутствующих. – А давайте выпьем за нашего дорого гости и пусть он нам расскажет о своём житье-бытье и заодно и нашем сыночке.
Против никого не оказалось и с удовольствием употребив «продукт», все приступили к дегустации приготовленного хозяйкой.
А та каждое блюдо расхваливала и хлебосольно предлагала его отведать.
Селёдка, приготовленная в духовке по-сахалински, крабовое мясо под каким-то специальным соусом, папоротник «орляк» по-корейски, пельмени или что-то напоминающее их по-корейски, морская капуста, мясо большими кусками в тёмном кисло-сладком соусе, красная рыба во всех ипостасях и ещё много-много чего… Всё оказывалось настолько вкусным, что Лёнька, даже несмотря на то, что перед выходом с судна перекусил, всё с удовольствием поглощал.
А Пётр Васильевич не забывал подливать «белой», добавляя в неё сок из «клоповника» знаменитой сахалинской ягоды.
А когда Лёнька в изнеможении откинулся на спинку стула, то тут уже Петра Васильевича никто не мог остановить.
Вначале он рассказал об их сахалинской жизни, не забыв дать указание Лёньке, чтобы тот слово в слово всё передал Витюшке.
А когда Лёнька представил как он при употреблении согревающего начнёт передавать двухметровому Витюшке слова бати, то в душе даже усмехнулся, но вида от этого не подал, внимательно выслушивая рассказы Петра Васильевича.
Некоторые рассказы его действительно заинтересовали. Это о положении корейцев на Сахалине и о том, когда в Корсакове на ТЭЦ произошла авария и свет в городе пропал почти сутки, то на той стороне пролива Лаперуза в японском городе Вакканай тоже потух свет. Но где этот кабель, соединяющий оба острова, так до сих пор и не нашли.
Нина же больше расспрашивала о бытовых условиях и как кормят курсантов, о занятиях и прочем.
Зато Галка, поклевав со стола и пропустив пару рюмашек винца, упорхнула, объявила, что у неё появились срочные дела с подружками.
Когда «белая» закончилась, Пётр Васильевич из своих закромов вынул «самтрестовский» продукт, настоянный на том же самом «клоповнике» и разговор уже перешёл на курсантский быт и солдатские будни. Оказалось, что Пётр Васильевич участвовал в изгнании японцев с Сахалина и Курильских островов, а Нина служила в той же части медсестрой.
Лёнька всегда с интересом и вниманием слушал участников прошедшей войны. Их с годами оставалось всё меньше и меньше, а живые почему-то неохотно делились действительной правдой той войны.
Лёнька всё никак не мог понять, а почему? Не хотят, что ли своими рассказами о боли, грязи, смерти, лишениях затмить победные фанфары? А зря, так он считал. Ведь всё же это было и никакими реляциями это не закрасить, поэтому именно сейчас, когда Пётр Васильевич с Ниной разоткровенничались, внимательно их слушал.
Но, когда Нина посмотрела на часы и охнула:
- Смотри ка, а уже одиннадцать! Тебе завтра на работу что ли не надо? – она требовательно посмотрела на Лёньку.
- Надо, - утвердительно кивнул он, - но мне на вахту заступать только с двенадцати дня, поэтому я до вахты поспать ещё успею.
На что Нина возразила:
- А мне в контору к девяти, а батьке в порт к восьми. Так что ты с ним завтра в ту сторону вместе поедешь, - решила она и начала убирать посуду со стола.
Лёнька попытался ей помочь, но она отправила его к Васильичу. Тот выдал Лёньке постельное бельё и приказал стелиться на диване в большой комнате.
Едва Лёнька коснулся подушки, как молодой здоровый сон поглотил его.

Разбудило его осторожное прикосновение.
- Лёня, пора вставать, - ласково проговорила Нина.
Несмотря на то, что прикосновение у Нины получилось нежным, но Лёнька подпрыгнул на диване с готовностью сразу куда-то бежать.
От Лёнькиной реакции на побудку Нина опешила и отшатнулась от него.
- Ты чё это так? – она стояла уже в метре от него и испуганно смотрела на полностью готового к действиям Лёньку.
А тот поняв, что напугал хозяйку дома только махнул рукой.
- А-а, это у меня реакция такая на команду «Рота подъём». Что Витя не так поднимается? – уже совсем бодрым после побудки голосом поинтересовался он у Нины.
- Да по-разному, - вспомнила Нина, на секунду задумавшись. - Бывало, что точно так же подскакивал, а то и спал до обеда, - но вспомнив зачем поднимала Лёньку, протянула ему полотенце. - На вот лучше возьми полотенчико, да пойди умойся, а я тем временем завтрак сгоношу.

Позавтракав, Лёнька распрощался с Ниной. Та попыталась дать ему гостинцев в виде крабов и красной рыбки для маленького Витюшеньки, но Лёнька отказался взять их, объяснив, что в каюте холодильника нет, а они идут на Шикотан, а потом вдоль Курил и за эти десять дней из этого гостинца получиться реальная копалька и придётся её выкинуть.
Лёнька захотел попрощаться с Галиной, но Нина только махнула рукой.
- А эта гулёна только за полночь воротилась и сейчас отсыпается.
На этом проводы закончились, и с Петром Васильевичем они вышли из дома, сели в автобус и доехали до порта.
После проходной Пётр Васильич пошёл к себе в управление, а Лёнька на пароход.

На пароходе – тишина. Лёнька ещё удивился - от чего это? Обычно к завтраку на судне стоит невероятная суета.
Но когда пришёл в каюту и глянул на часы, то понял, что ещё всего лишь половина седьмого, а не восьмого. Тут он вспомнил, что на пароходе время не переводили и экипаж жил по владивостокскому времени, а Нина подняла его на работу по сахалинскому времени, т. е. на час раньше.
Но Лёньку это особо не расстроило, и он с чистой совестью завалился спать до самой вахту.
Дневная вахта, как оказалось, отходная, поэтому вахтенный поднял его полдвенадцатого на обед.

«Приамурье» из Корсакова пошло на Шикотан высаживать студентов на рыбозавод, а потом высаживала промтолпу по рыбозаводам на островах и последних работяг сдали в Северо-Курильске.
Народу на судне значительно поубавилось, но сменившиеся после рыбалки рыбаки доставляли администрации определённые хлопоты.
Но Лёньку это не касалось. Ему хватало дел на вахте и после неё. Тем более, что на коротких переходах нагрузки на вахту возросли.
Деду не хотелось приходить в машину для постановку на якорь на Шикотане, рыбозаводах на Курилах и Северо-Курильске, поэтому Здор на своей вахте поставил Лёньку на реверсы на правом двигателе. Тут его рейтинг вообще подпрыгнул в машинной команде. Даже в столовой команды на обедах и ужинах буфетчица интересовалась: «Лёнечка, а тебе второе ещё положить?». Мотористы теперь с ним через губу больше не разговаривали, а Олег с Игорем вообще смотрели, как на бога и при разговорах в каюте с замиранием слушали, если он начинал что-то рассказывать.
Высадив последних пассажиров в Северо-Курильске, «Приамурье» пошло во Владивосток.

По выходу из пролива Лаперуза в Японское море попали в шторм.
Шторм начался как-то неожиданно, хотя по судну по трансляции разнеслась команда, чтобы экипаж и пассажиры закрепили всё по штормовому и выход на открытую палубу пассажирам и экипажу категорически запрещён.
Сменившись с вахты, Лёнька зашёл в каюту и поразился увиденному.
Крен судна достигал пятнадцати градусов. В машине его как-то особо не ощущалось, а здесь Лёнька понял, что они действительно попали в настоящий шторм.
Когда судно ложилось на борт, то бортовые иллюминаторы погружались в воду и через них только что рыбок не наблюдалось, а зелёная вода струями и пеной бурлила снаружи.
Зато, когда через десять-двенадцать секунд судно заваливалось на другой борт, то в иллюминаторе мелькали суровые свинцовые облака.
- Вы чё, идиоты, что ли?! – накинулся Лёнька на распластавшихся на койках Олега с Игорем. – Вы чё это броняшки не задраили? - но те с непониманием уставились на него:
- А чё такого? Ничего же не произошло, да и заржавели они. Трудно их с места сдвинуть. Да и темно, если их задраить… - чуть ли не стонали пацаны.
- Чё, чё!! – распалялся Лёнька. – Через плечо! Бабка тоже на что-то презик натягивала, потому и в абортарий не ходила. А ну! Быстро подскочили и за ключами в машину!!
Морскую болезнь с «больных», как корова языком слизала. Они сгоняли в машину за ключами и солидолом, расходили болты и задраили броняшки.
Успокоившийся Лёнька уже по-доброму посоветовал «заболевшим»:
- Пошли со мной на палубу, там свежих воздусей надышитесь и забудете про все свои болячки.
- Так нельзя же на открытую палубу, - возразил Олег, на что Лёнька только хмыкнул.
— Это пассажирам нельзя и прочим салагам, а дошлый моторист всегда знает туда короткий путь, - и, накинув бушлат и прихватив фотоаппарат, махнул парням рукой, чтобы те следовали за ним.
Через раздевалку машинного отделения они вошли в машину, поднялись в котельное отделение и махнув вахтенному котельному машинисту для надёжности, что мол свои, поднялись к платформе утилизационного котла и через броняшку вышли на палубу. Обогнув дымовую трубу, поднялись на пеленгаторную палубу.
Здесь пришлось проявить некоторую сноровку.
Судно резко кренилось с борта на борт, кроме того, оно ещё и разбивало форштевнем накатывающиеся в правую скулу волны. С неба на палубу валился каскад из брызг дождя и морской воды. Ноги по мокрой палубе скользили и, если бы не крепкие руки пацанов, они бы точно куда-нибудь улетели.
Цепляясь за леера и любые выступающие части судна, парни добрались до ветроотбойника пеленгаторной палубы и застыли поражённые красотой, неистовством и мощью природы.
Конструкция ветроотбойника защищала их от встречного ветра, но звуки его завывания невольно заставляли крепче вцепиться в леера.
Мощный валы свинцово-зелёной воды периодически накатывали на бак судна, разбиваясь об него, а от разведённого в разные стороны фальшборта разлетались по сторонам невероятными каскадами.
Уцепившись одной рукой за леер, Лёнька делал один снимок за другим, стараясь, чтобы в объектив попали и волны, и брызги и уходивший под воду нос судна, и проваливающаяся между водяными вал;ми корма судна.
Промокшие и обессиленные они вернулись в каюту. И тут, уже в тиши каюты, Лёнька поинтересовался у парней:
- Ну как?
— Вот это класс!! – проорали они в один голос.
- Да тише вы. Чего орёте? - рассмеялся Лёнька. Ведь на палубе приходилось и в самом деле кричать, если что-то захочешь сказать, а в каюте, итак, всё слышно.
На его замечание парни дружно расхохотались.
- А болезнь, где ваша? – уже ехидно поинтересовался Лёнька, на что парни дружно переглянулись и с удивлением пожали плечами:
- А нету-ти.
- Ну, а если нету-ти, то пошли соль смоем, да поужинаем. А то сейчас как раз время, - и показал на часы, стрелка которых приближалась к семнадцати часам.

В связи с изменением рейса, а он получился не неделя, а две, Здор оформил Лёньке справку о плавании не на четырнадцать дней, как того требовалось, а на восемнадцать.
— Это с учётом стоянок в портах, - пояснил он Лёньке, увидев его удивлённый взгляд. - И чтобы ты для ценза имел запас в несколько дней, когда оформлял рабочий диплом, - и, похлопав его по плечу, доверительно поделился своим мнением: - Ведь ты же уже самостоятельный механик тем более я тебя по штату провёл. Ты же моторист первого класса, тем более что ты Сидоркина подменяешь, да и сотни полторы рубликов лишних получишь, а пароходство от этого не обеднеет, - рассмеялся он, вручая Лёньке справку о плавании.

По приходу во Владивосток Федя встречал Лёньку на причале с двумя девчонками и первый вопрос, что он услышал прозвучал, как выстрел с Тигровой сопки:
- Ну что? Будешь жениться на Галке?
- Да пошёл ты в баню, балбес, - рассмеялся Лёнька.
- А то смотри у меня, если пакость какую сотворил, - пригрозил Федя выразительно потрясая «кулачком». - А если вообще тронул её, то прибью – это точно.
Посмотрев на этого парня ростом больше метра девяносто и на его кулак с гирю, легко верилось, что прибить он сможет с одного удара.
На этом Федина воспитательная программа закончилась, и он с девчонками охомутали Лёньку, а он, забыв про практику и «Приамурье», забрал все свои шмутки с судна и окунулся в береговую жизнь с её страстными соблазнами.
Федя встретил Лёньку с девчонками, оказавшимися бухгалтершами из расчётно-кассового отдела ДВ пароходства. Так что к одной из них, у которой имелась своя квартира, они забурились и осели там на пару дней, а после этого Лёнька с честными глазами появился перед ликом командира роты.
Оставалось чуть больше двух недель до защиты диплома и Лёньке временно пришлось забыть про гулянки и девчонок.

Дипломы успешно защитили, но Федя перед этим завалил ВМП (военно-морскую подготовку) и не пересдал её. То ли не захотел, то ли опять загулял со своей гёрлой из столовой. Офицерского звания ему не присвоили. Направили его на работу в Сахалинское пароходство. Некоторое время он работал мотористом, потом его забрали в армию. Отслужил он честно два года. А деваха, с которой он познакомился в нашей столовой, та бросила всё во Владивостоке, поехала с ним на Сахалин и служила вместе с ним в одной части, где работала продавщицей в чепке.
После службы Федя женился на этой девахе, работал четвёртым механиком, но в одном из рейсов по побережью Сахалина, погиб в возрасте 28 лет.

Эпилог

В рассказах «ВЛАДИВОСТОК, КАКИМ ОН БЫЛ ДЛЯ МЕНЯ», «РОМ НЕГРО» и «СГУЩЁНКА» я уже писал о своём друге Викторе Федяеве. В этом рассказе, являющимся одной из глав повести «Юношеский роман, или Десять встреч длиною в жизнь», мне вновь вспомнился один из эпизодов нашей курсантской жизни, связанный с моим другом Федей, и я захотел его вставить в эту главу.
Для тех читателей, которым станет трудно понять роль Светки, я советую прочесть эту повесть целиком.
Думаю, что читатель об этом не пожалеет, если обратиться к ссылке: https://ridero.ru/books/sokrovisha_1/

02.11.24