Счастливый случай

Нас всех подстерегает случай,
Над нами – сумрак неминучий,
иль ясность божьего лица.
А.Блок

Эссе

В жизни  некоторых великих людей  были случаи, которые можно назвать судьбоносными, ибо благодаря ним они осознали своё призвание. Есть, правда, мнение, что в человеческой судьбе нет ничего случайного, и я с этим спорить не берусь, но согласимся на том, что случай случаю рознь.
Начать я хочу с А.П.Чехова, который вплоть до 26 лет был известен читателям под 50-ю псевдонимами, такими как Брат моего брата,  Человек без селезёнки, Врач без пациентов, Гайка номер7 и другими.. самым известным из которых был Антоша Чехонте. Этот забавный факт имеет своё объяснение, которое я приведу, начав издалека.

Чехов родился в Таганроге в семье неудачливого небогатого купца, хозяина мелкой лавки. Неудачи отец вымещал на  сыновьях - Александре, Антоне и Николае, порол их  за малейшую провинность и практически лишил  детства.  В 5 утра им надлежало вставать, чтобы петь в церковном хоре, затем идти в школу, а вечером помогать отцу торговать в лавке.

 Антон учился в греческой гимназии и не успел её окончить, когда отец вконец разорился и, не имея возможности выплатить долги,  сбежал в Москву. Мать с Александром, Николаем и дочерью Марией вскоре последовали за ним. А дом и всё имущество пошло с молотка. Антон, который хотел доучиться, остался в Таганроге и снимал комнату у хозяина  своего бывшего дома.  Чтобы расплачиваться с ним и худо-бедно существовать, Антон подрабатывал репетитором и не отказывался ни от какого случайного заработка.  Жить было очень тяжело, зато он ни от кого не зависел и с этих пор ценил свою свободу превыше всего.

 Отлично кончив гимназию, он уехал в Москву и присоединился к семье, которая жила в подвальном помещении крайне скученно и бедно на скудное жалование отца, который работал в магазине  приказчиком.  Антон понимал, что отныне главным кормильцем придётся стать ему. Он выбрал себе профессию врача, как нужную и «денежную», способную обеспечить его в будущем, и поступил на медицинский факультет.

 Однако жить в подвале всем вместе было невыносимо.  Чтобы выбраться из него, нужны были деньги. В Москве было много газет и журналов, постоянно нуждавшихся в материале лёгкого жанра -  фельетонах и юмористических коротких рассказах. Не сразу, но постепенно Чехова под самыми разными псевдонимами стали печатать такие издания как «Стрекоза», «Будильник», «Осколки»...  Это приносило малые заработки, но Чехов поставил себе за правило писать ежедневно после лекций и практических занятий в госпитале, по два часа, иногда прихватывая ещё пару часов от ночи.

 Спустя некоторое время вместе со стипендией  удалось накопить достаточно денег, чтобы снять небольшую квартиру. Но, кроме квартирного вопроса, было много других забот. Надо было  оплачивать образование сестре, помогать братьям... Всё же материальное положение Чехова постепенно улучшалось.   В редакциях, с которыми сотрудничал Чехов, он приобрёл авторитет – ему предлагали вести постоянную рубрику и платили больше, чем вначале. В 1884 г., окончив университет, Чехов получил должность уездного врача и в этом же году выпустил первую книжку своих коротких рассказов «Сказки Мельпомены» за подписью Антоша Чехонте.

 Разные псевдонимы Чехов придумывал потому, что не относился серьёзно к своей литературной работе,   уделяя ей мало времени  – небольшой рассказик  он мог написать за пару часов. Под этой халтурой, написанной денег ради, он не хотел ставить своё настоящее имя.
 В письме старшему другу, о котором речь пойдёт  чуть ниже, он признавался:  «свои короткие рассказы я пишу как репортёры пишут свои заметки о пожарах, .. машинально и всячески стараясь не потратить на рассказ образов и картин, которые мне дороги и которые я, бог весть почему, берёг и тщательно прятал». Нам не трудно догадаться почему – подсознательно Чехов чувствовал, что они ему пригодятся для настоящей прозы.

 Стоит отметить, что околожурналистская деятельность, о которой с пренебрежением пишет Чехов, не только способствовала девальвации литературного творчества,  но и помогала приобретать   важные навыки и установки. В частности, Чехов открыл для себя, что писать можно о чём угодно – сюжет не важен, важна наблюдательность и манера изложения, а также умение обрисовать ситуацию в нескольких выражениях...

 Чехов настолько овладел всем этим, что в 1885 г. обратил на себя внимание  старшего современника, известного к этому времени писателя,  Д.В.  Григоровича. Увидев в Чехове большой настоящий талант, он уговорил  успешного издателя  Суворина пригласить Чехова в свою газету «Новое время», а когда  дебют состоялся, в 1886-м г. послал автору рассказов «Панихида» и «Ведьмы» знаменитое письмо. Привожу его почти полностью.

«Около года назад я случайно прочёл в «Петербургской газете» Ваш рассказ (не помню какой) и меня поразили в нём черты особенной своеобразности, а главное – замечательная верность, правдивость в изображении действующих лиц и также при описании природы. С тех пор  я читал всё, что было подписано Чехонте, хотя  внутренне сердился на человека, который  так ещё мало себя ценит, что  считает нужным прибегать  к псевдониму... По разнообразным свойствам Вашего несомненного  таланта, верному чувству внутреннего анализа, мастерству в описательном роде, чувству  пластичности, где в нескольких строчках является полная картина... Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный  грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого всё что нужно: уважение к таланту, который даётся так редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств, если их мало, голодайте лучше, как мы в своё время голодали, поберегите Ваши впечатления  для труда...написанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения. Один такой труд будет оценён во сто раз выше сотни прекрасных рассказов, разбросанных в разное время по газетам...»

Окрылённый поддержкой, Чехов пишет в ответ, что несмотря на то, что он по уши втянулся в свою медицину, после  слов, которые нашёл для него  Григорович, он « чувствует  обязательную потребность  спешить, скорее выбраться оттуда, куда завяз... и взяться за серьёзное дело...» Письмо кончается  словами: «Мне ещё только 26 лет, может быть успею что-нибудь сделать, хотя время бежит быстро...»

 И действительно  уже в 1886 г. рассказы, оставаясь небольшими (2-4 страницы)  написаны рукой большого мастера, Чехова, а не Чехонте.  В этих рассказах событий, собственно, как правило нет, для здравомыслящего читателя они слишком мелки. В  них   чувствуется авторское присутствие, автор сообщает нам отдельные «вводные» данные, штрихи к портрету героев, порой не скрывая своё ироническое отношения к ним. Но главное для автора, чтобы мы прониклись  мыслями и мотивами их поведения, вслушались в их слова.

 В качестве примера возьмём рассказ «Муж». Действие происходит в маленьком бедном событиями провинциальном городке К., где остановился на ночёвку кавалерийский полк. Что это значит для К-ских дам  видно из следующего описания: «заслышав приближение полка, они бросили горячие тазы с вареньем и выбежали на улицу. Забыв про своё  дезабилье и растрёпанный вид, тяжело дыша и замирая, они стремились навстречу полку и жадно вслушивались в звуки марша. Глядя на их бледные, вдохновенные лица, можно было подумать, что эти звуки неслись не из солдатских труб, а с неба.»

 Причиной такого волнения был танцевальный вечер, когда «упоённые танцами, музыкой и звоном шпор, они всей душой отдавались мимолётному знакомству и совсем забывали про своих штатских».  Но вот  взгляд автора фокусируется на героях рассказа. Муж – акцизный чиновник, существо  пьяное,  узкое и злое.  А ведь раньше, как мы  узнаём,  он учился в университете, читал Писарева и Добролюбова, пел песни... Теперь же он с ненавистью наблюдает за своей женой, миниатюрной  брюнеткой лет тридцати...напудренной и затянутой, которая танцует без передышки, до упаду. Видно было, что « танцы утомили её, но изнемогала она телом, а не душой... Вся  её фигура выражала восторг и наслаждение...По-видимому ей казалось, что она не на земле, не в уездном клубе, а где-то далеко-далеко – на облаках! Не только лицо, но уже всё тело выражало блаженство...

Акцизному стало невыносимо; ему захотелось насмеяться над этим блаженством, дать почувствовать жене, что она забылась, что жизнь вовсе не так прекрасна, как ей теперь кажется в упоении...
– Погоди, я покажу тебе, как блаженно улыбаться! - бормотал он. - Ты не институтка, не девочка. Старая рожа должна понимать, что она рожа!

Мелкие чувства зависти, досады, оскорблённого самолюбия, маленького, уездного человеконенавистничества, того самого, которое заводится в маленьких чиновниках  от водки и от сидячей жизни, закопошились в нём как мыши...». Далее понятно, что происходит между супругами. Муж подходит к жене в момент, когда она сидит с кавалером и, кокетливо обмахиваясь веером и щуря глаза, рассказывает ему,  как она танцевала в Петербурге.  «Губы у неё  были сложены сердечком,  и произносила она так: У нас в Пютюрбюрге ».
 
Он требует весьма грубо, чтобы она немедленно шла домой. «Акцизный видел, как выражение блаженства постепенно  сползало с лица его жены, как ей было стыдно и как она страдала – и у него стало как будто легче на душе.» Бедняжка пробует протестовать, потом умолять мужа дать ей ещё хоть полчаса, хоть пять минут, ведь ещё совсем рано. Но муж грозит, что устроит скандал и ей приходится подчиниться.

По пути домой, идя позади  согнувшейся, убитой горем и униженной жены... «он был рад и доволен, и в то же время ему недоставало чего-то и хотелось вернуться в клуб и сделать так, чтобы всем стало скучно и горько и чтобы все почувствовали, как ничтожна, плоска эта жизнь, когда вот идёшь в потёмках по улице и слышишь, как всхлипывает под ногами грязь, и когда знаешь, что проснёшься завтра утром, – и опять ничего, кроме водки и кроме карт! О, как это ужасно!»

В более поздних рассказах Чехов обходится без автора как рассказчика или ведёт рассказ от лица своего героя. В 1889 г. в 29 лет он пишет один из самых  замечательных рассказов «Скучная история» от лица тяжело больного старого профессора. Томас Манн восхищался, как мог юный автор настолько глубоко проникнуться психологией старого больного человека! ( Можно предположить, что этому способствовала тяжело переживаемая Антоном Павловичем смерть от туберкулёза его любимого младшего  брата.)

  Как врач, его герой  знает, что скоро умрёт, но   его пугает не  столько сама смерть, а то мучительное существование, в которое превратилась его жизнь. И ему тоже хочется прокричать: «Как это ужасно!».

 Его имя известно и почитаемо в России и за границей. Все уважают его как трудолюбивого весьма талантливого учёного и педагога, студенты считают его лекции самыми увлекательными, коллеги ценят за скромность и готовность помочь... До последнего времени дело его жизни давало ему не только самоуважение, но и терпимость к людям и обстоятельствам, которые могли бы  эту жизнь омрачить.

 Но всё меняется, когда Николай Степанович заболевает и вместе с дурным самочувствием, возрастающей слабостью и бессонницей его посещают  новые, как он считает, скверные  больные мысли. Как истинный учёный он анализирует их и осуждает себя.
 
Он понимает, что читать лекции ему уже слишком трудно. «Совесть и ум говорят, что самое лучшее было бы прочесть своим студентам прощальную лекцию... благословить их и уступить своё место человеку, который моложе и сильнее»,  но сделать это для него то же, что лечь в гроб и дать себя заживо захоронить.
  Раньше он признавал за собой святое право королей – право помилования и широко им пользовался, там где другие протестовали и возмущались, он сетовал и убеждал. Но теперь в нём происходит такое, что прилично только рабам... «Я  и ненавижу, и презираю, и негодую, и возмущаюсь, и боюсь. Я стал не в меру строг, требователен, раздражителен, нелюбезен, подозрителен.»

 С горечью он констатирует, что  «всё, о чём он теперь думает, всё что видит – только отравляет ему и другим те небольшие радости, которыми красится человеческая жизнь.» Эти жалобы Николай Степанович адресует  Кате, которой заменил рано умершего отца, своего коллегу. Но  Катя ему не верит: «Просто у вас  открылись глаза; вот и всё. Вы увидели то, что раньше почему-то не хотели замечать».  И она знает о чём говорит... но останавливаться на близких Николая Степановича, которые давно от него отдалились и перестали с ним считаться, нет возможности. 

Мне важно понять, какую причину своего душевного недуга видит сам Николай Степанович. Ему представляется, что он лишился какой-то общей идеи, бога живого человека. «Когда  в человеке нет того, что выше и сильнее всех внешних влияний, то право, достаточно для него хорошего насморка, чтобы потерять равновесие и начать... в каждом звуке слышать собачий вой. И весь его пессимизм или оптимизм... имеют значение только симптома и больше ничего.»

 В последней очень грустной сцене, когда Катя уходит от Николая Степановича, обиженная и несчастная, не получив от него совета, как ей жить дальше,  он глядит на неё  и ему стыдно. Совсем не потому, что он не ответил на её вопрос – ведь он уже раньше серьёзно говорил с ней о её будущем - объяснял, что её губят лень и праздность, советовал вернуться в театр, напоминал, как она  раньше любила это искусство...

Нет, ему стыдно, что он счастливее её.  «Отсутствие того, что товарищи-философы называют общей идеей, я заметил в себе только незадолго перед смертью, на закате своих дней, а ведь душа этой бедняжки не знала и не будет знать приюта всю жизнь, всю жизнь!»

   На мой слух общая идея звучит не так определённо, как смысл жизни. Именно  он, а конкретно -  любовь к науке и служение ей - спасали до старости Николая Степановича. И нам бесконечно жаль, что на этом свете вместо награды – любви и сочувствия – судьба приготовила ему в конце жизни тоску и одиночество. (Увы, «от судеб защиты нет.»)

 Я не сомневаюсь, что это же чувство испытывал автор, ведь иначе он не мог бы его нам передать. А вот Лев Шестов, приводя в качестве примера тот же рассказ, «Скучная история», не собирается соглашаться с Чеховым, возмущённо настаивая на том, что он выступает певцом безнадёжности. Он пишет: «Чехов упорно, уныло и однообразно в течение всей своей почти двадцатипятилетней литературной деятельности только одно и делал: теми или иными  способами  убивал человеческие  надежды. В этом, на мой взгляд, сущность его творчества.»

 И ещё того хлеще: « Искусство, наука, любовь, вдохновение, идеалы, будущее – переберите все слова, которыми  современное  и прошлое человечество утешало и развлекало себя - стоит Чехову к ним  прикоснуться и они мгновенно блекнут, вянут, умирают. И сам Чехов блекнул, вянул и умирал.»

Шестову надо, «чтобы в старости уважаемый всеми профессор  продемонстрировал «новые мысли», которые блистали бы красотой , благородством, самоотверженностью, тогда бы читатель мог  кой-чему поучиться.»  Эти, увы, не оригинальные, хоть и грубо-категоричные суждения Шестов высказал после смерти Чехова, не скрывая радости, что автор больше не может продолжать своё чёрное дело.

И, несмотря на признаваемый им большой талант Чехова, он берёт на себя смелость вынести ему самый суровый приговор: «То, что делал Чехов, на обыкновенном языке называется преступлением и подлежит суровой каре.» И это всего лишь за то, что его произведения не утешают, не развлекают, не поучают?  Но почему такой известный философ, как Шестов, ждёт от литературы только этого и  сокрушается о досадной перемене, которая так резко произошла с весёлым и беззаботным Антошей Чехонте? Почему?

 «На обыкновенном языке» мне  хочется ответить Льву Исааковичу -   Вы пишете в своей статье «Творчество из ничего», что «Чехова сознательно влекло к неразрешимым по существу проблемам» и видите в этом его душевный изъян, но разве в  любой научной сфере влечение к трудно решаемым вопросам не  приближает человечество к их пониманию?  И разве жизнь, которая   сложнее всех наук, не заслуживает того же?  Да, тяжёлое, несправедливое, трагическое больше всего приковывает внимание Чехова, но совсем не потому, что его как извращенца тянет ко всему ненормальному и мрачному, совсем наоборот.

 Он, как и  Николай Степанович, не верит, что истинные мудрецы должны быть равнодушны. Для него равнодушие – это паралич души, преждевременная смерть. В лучших рассказах Чехов как автор самоустраняется, таким образом скрывая от нас своё отношение, свои чувства, но делает это для того, чтобы позволить нам самим испытать их как можно глубже. Благодаря этому приёму мы почти готовы «по-королевски помиловать» даже отвратительного акцизного чиновника, который представляя себе свой завтрашний день, восклицает: «О, как это ужасно!»

 Мне кажется, что в прошлой реинкарнации  в Народном собрании древний афинянин Шестов приговаривал Сократа к смертной казни за то, что он молится не тем богам и развращает молодёжь.
Если бы он действительно хотел не поучать Чехова, а  учиться у него, то  мог бы учиться  терпимости, состраданию, сочувствию и великодушию. И только удивительная предвзятость  помешала ему разглядеть эти черты в самом авторе.

  Зная о своей неизлечимой болезни (тогда туберкулёз не лечили) Чехов старался успеть сделать для людей  как можно больше. В 30 лет он решился предпринять крайне тяжёлое путешествие через всю страну,  через Сибирь,  на Сахалин   – место ссылки несчастных, отринутых обществом преступников и ссыльных, чтобы изучить их быт.

 Он считал несправедливом, что общество игнорирует страдания тысячи людей. Готовясь к этой поездке, он прочитал около 60-и трудов об экологии Сахалина. Вся поездка заняла у него 86 дней. Почти 1000 км он проехал на телегах.   Не обращая внимания на собственное здоровье (температуру, кашель, слабость)  он перебирался от одного селения к другому, заполняя карточки на каждого человека, узнавая и подробно записывая условия его существования.
 
 Это предприятие дорого стоило Антону Павловичу – участилось кровохарканье, повысилась температура, он похудел на 10 кг. По возвращении Чехов издал  книгу «Остров Сахалин» о месте невыносимых страданий  миллионов людей, где их унижают, избивают, заражают сифилисом, заставляют жить в нечеловеческих условиях, подчиняться произволу тупых и жестоких чиновников. После обращения Чехова   к правительству, оно было вынуждено послать на Сахалин комиссию, по итогам  которой  были приняты реформы, смягчающие  положение каторжан.

    В 1892 г., чтобы  не отвлекаться на ненужные, но неизбежные контакты в Москве, Чехов  купил имение в Мелихово, около ста вёрст от города,  и построил там дом. Вместе со старшим братом он расчищал дорожки, возделывал сад, сажал деревья, но одновременно заботился о мелиховских крестьянах.  В утренние часы Чехов  неизменно принимал больных и лечил их за свой счёт. За несколько лет пребывания в Мелихово им было построено 3 школы, проложена дорога, чтобы крестьяне могли ездить в город продавать свои продукты. Во время эпидемии холеры, он ходил по домам и принимал все возможные меры, так что в его деревне смертность была втрое ниже, чем в соседних.
 
Чехов никогда не жалел времени ни на какие общественно важные мероприятия, участвовал в работе земства и при этом был неизменно радушным хозяином – его дом был всегда полон гостей.    Трудно представить себе, каким образом он успевал работать, но за этот период он написал свои самые известные пьесы: «Чайка,» «Дядя Ваня», «Три сестры» , «Вишнёвый сад.» и рассказы: «Ионыч», «Дама с собачкой», «Архиерей». Впрочем известно, что всю жизнь он не отступал от  выверенного годами расписания и за письменный стол садился в костюме и бабочке, подчёркивая этим важность любимого труда.
 
Из-за обострения туберкулёза в 1899 г. Чехову пришлось переехать в Ялту, где он тоже не только писал, но и продолжал лечить крестьян  практически вплоть до самой  смерти в 1904 г.
 Как мало Чехов прожил, как много успел и сколько непонимания встретил среди коллег и критиков - просто удивительно.  А может и неудивительно, такова судьба новатора. В его пьесах видели нагромождение ненужных деталей, в них-де подвешено сто ружей и ни одно не стреляет. Но ведь это как раз и нужно  было автору, чтобы показать: «в жизни нет сюжетов, в ней всё перемешано.»

 Про Чехова писали, что ничто в особенности  не привлекает его внимания, он точно вышел погулять по жизни. Отвечая Шестову и ему подобным, я вкратце старалась описать, что это была за прогулка.
 Напоследок хочу привести фрагмент из лекции психоневролога Т.Черниговской о сложности человеческого мозга и сознания. Она задаёт смешной вопрос: почему собаки  не ходят в музеи, ведь они видят не хуже нас? И отвечает - потому, что нужно не только видеть, но и понимать, а у собак нет для этого «ключа».

 Культура – достояние исключительно человеческое, и человеку стоит ходить в музеи, но и ему, чтобы понимать искусство или науку, нужен ключ,  т.е. специальная подготовка – без неё нельзя понять ни  математику, ни иностранную речь, ни импрессионизм, ни...Чехова.  Очевидно поэтому  мировая известность и признание в полной мере пришли к нему уже после  смерти.

Забавно, что Шестов был уверен - в 26 лет Чехов пережил какое-то неизвестное биографам тягостное событие, подорвавшее его душевные силы и сделавшее из него мизантропа. В действительности  в 26 лет событие, сильно повлиявшее на Чехова,  и вправду произошло, но было  не тяжёлым, а счастливым, укрепившим, а не подорвавшим,  его душевные силы и веру в свой талант. Напомню, что им стало письмо Д.В.Григоровича, который обладал редким среди коллег бескорыстным даром не просто распознавать новые таланты, но и помогать им себя реализовывать.
 

В качестве второго примера  я хочу рассказать о Петре Ильиче Чайковском, который в 22 года оставил карьеру юриста ради музыки. Но прежде, чем рассказать, как он на это решился, я должна описать, с чего начались и как складывались до этих пор его отношения с музыкой. Оговорюсь сразу, что источником информации мне служила книга Н.Берберовой о Чайковском,  основанная на документальных материалах, дневниках и воспоминаниях людей, близко знавших композитора.

Родители П.И. к моменту его рождения музыкой не интересовались. Отец, Илья Петрович, рано забросил флейту, на которой играл в юности. По профессии горный инженер, занимавший пост губернатора в городке Воткинск вятской губернии,  он женился на девице Ассиер, которая была на 20 лет его моложе. Александра Андреевна кончила женское Училище, где учили в частности и арифметике и литературе. Она с чувством пела модные романсы, но, став хозяйкой гостеприимного губернаторского дома и матерью семейства, петь перестала, поглощённая другими заботами.

 Первым родился Николай, спустя пару лет Пётр, а за ним сестра Саша. Пете было 4 года, когда А.А. привезла из Петербурга гувернантку – милую молодую француженку Фанни. Она очень быстро привязалась к Пьеру, заметив в нём удивительные способности и впечатлительность. Уже с 4-х лет он фантазировал в стихах и прозе в основном на божественные темы. Фанни казалось, что сердце его  разрывается от каких-то  мучительных и сладких чувств, которые он силится выразить.

Когда из столицы привезли оркестрину, Пьеру не было ещё и пяти лет. Впервые он услышал арию Церлины из моцартовского «Дон Жуана», по-взрослому прижимая руку к сердцу,  испытывая  такую небывалую тоску и счастье,  что  на глазах проступили слёзы. Оркестрина  познакомила его с отрывками опер Россини, Беллини, Доницетти. И всякий раз музыка волновала его до такой степени, что Фанни, боясь за его здоровье, хватала его на руки и уносила. Но он продолжал слышать уже неслышную музыку.

 Мать первая  подвела Пьера к роялю, познакомила с нотами, показала гамму... Он тут же подобрал  арию Церлины. И.П. пригласил к нему крепостную женщину Марью Марковну, которая сама выучилась музыке, и она в течение 3-х лет давала уроки Пьеру. Он давно уже разбирал ноты лучше М.М., но подружился с ней, за чем Фанни, не понимавшая музыку, наблюдала с неудовольствием. И дело было не в простой ревности. Она видела, как музыка действовала на ребёнка, особенно, когда он фантазировал на рояле. Ночные слёзы часто душили его и не давали спать. Он кричал: «О, эта музыка, эта музыка!», и когда Фанни  старалась убедить его, что никакой музыки не слышно, кричал, хватаясь за голову: «Она у меня здесь! Она не даёт мне покоя.»

В сентябре 1848 г. воткинской жизни пришёл конец. И.П. вышел в отставку  и с семьёй переехал в Петербург. На Рождество Петю повели в театр. Знакомство с оперой, балетом, симфоническим оркестром  стали для него трудновыносимым счастьем, доводившим его до галлюцинаций. Затем Петя переболел корью, которую перенёс очень тяжело – с судорогами и даже небольшими припадками,  наследием деда Ассиер, страдавшего эпилепсией. О занятиях музыкой пришлось забыть.

Когда Пете исполнилось 10 лет, его определили  в подготовительный класс Училища правоведения. Оставив сына на попечение родственника, А.А.уехала в Алапаев к мужу, получившему там новую должность. Петя страшно тосковал по матери. Он ежедневно писал письма родителям, растравляя себя, но перед товарищами старался быть как все.  В классе его слегка презирали за слезливость, но относились хорошо, тем более, что любили танцевать друг с другом, когда он играл им разные польки и вальсы.

  В мае И.П., сколотивший на Урале неплохой капитал, переехал с семьёй в Петербург, и  каникулы Петя и Николай, учившийся в Горном институте, провели дома. Но летом в Петербурге разразилась эпидемия холеры , унесшая из жизни А.А. Отец  тоже заболел, но выжил. Так печально кончилось Петино детство.
Он вернулся в своё училище, где после тоскливых двух лет одиночества (отец с братьями уехали на Урал) нашел себе друга. Леля  Апухтин, перешагнув через класс, рассыпая вокруг себя искры таланта, остроумия и дерзости, в 1853 году очутился в одном классе с Чайковским и произвёл на него сильное впечатление. Хотя ему как и Пете было всего 13 лет, он был хорошо образован, зрел в суждениях, способности его были исключительны, он писал стихи, одобряемые настоящими поэтами. Петя, желая быть интересным Апухтину,  набросился на чтение, благо у И.П. было много книг.

 В минуты молодого озорства он вспоминал о музыке – дурачась закрывал полотенцем клавиши и через полотенце жарил что-нибудь дикое, но в минуты грусти о музыке не вспоминал. Всё, что когда-то проснулось в нём  при звуках моцартовой арии, спало в нём летаргическим сном и он не хотел этого будить, хотя в эти годы и полюбил ходить в итальянскую оперу.

 Наравне с латынью и математикой в училище преподавались музыка и пение. Но эти уроки не приносили Пете ни пользы, ни радости. Однако заботливый отец, помня о детском увлечении и склонности Пети,   договорился о музыкальных уроках  с известным в Петербурге молодым музыкантом, Р.Кюндингером. В доме Чайковских он стал своим человеком – по воскресеньям с утра  занимался с Петей, а вечерами учитель и ученик отправлялись на на концерты. В течении трёх лет  инструментальную музыку запада Петя изучил, проиграв её с Кюндингером в четыре руки. Но дальше из-за ухудшегося финансового положения И.П. уроки пришлось прекратить.

Однако время близилось к выпуску, в 1859 г. Пётр окончил училище и поступил в 1-е отделение департамента министерства юстиции.  Став дипломированным правоведом, он мог  получить чин титулярного советника и сделать недурную карьеру.  Все данные для этого у него были. Он нравился  в обществе  приятной наружностью, мягкими манерами, премило играл на фортепиано и, не проявляя к обязанностям излишней прыти, всегда вёл себя как порядочный молодой человек.

Но самому Петру его жизнь казалась  бесперспективным  отсиживанием долгих часов за делом, его нимало не интересующим.  Он сидел в канцелярии, строчил бумаги, на которых не мог сосредоточиться, и мрачно думал, что при его рассеянности и бездарности его всегда будут обходить по службе. Вечерами он отводил душу в компании сестры, брата, Апухтина и ещё десятка барышень и молодых выпускников училища. Страсть к весёлым выдумкам сохранилась у Петра с детства, и он имел  немалый успех, будучи неутомимым в затеях, танцах, игре на фортепьяно. Другой отдушиной для Петра в это время стал театр.

Но веселье и легкомысленное существование к 1861 г. кончились, отчасти от того, что сестра Саша вышла замуж и уехала к мужу, отчасти потому что Петру всё и все надоели. А служба тянулась, не принося никаких перемен и надежд. Вечерами в затихшем доме Петр либо читал, либо играл на фортепиано, либо ходил из комнаты в комнату, переживая приступы безысходного отчаяния.

 В течение года наблюдая за сыном, И.П. стал задумываться о его карьере. Конечно министерство юстиции – хорошее начало, тем более, что в стране назревают серьёзные реформы, но, может статься, что Петруше больше радости принесла бы другая стезя.
И вот, никому ничего не говоря, И.П. едет к Кюндингеру, чтобы выслушать мнение специалиста – есть ли у сына настоящий музыкальный талант. И тот прямодушно отвечает, что музыкального таланта нет. Хотя способности, безусловно, есть, но их недостаточно для музыкальной карьеры, да и в без малого 21 год её поздно начинать.

 Удивительно, но своей интуиции И.П. поверил больше, чем Кюндингеру. Может, отец не забыл, как  пятилетний Петя подобрал на слух мазурки Шопена, сыгранные  при нём  случайным гостем. Или  с каким пылом он выстукивал на оконном стекле слышную только ему музыку (стекло разбилось, и он поранил руку). В любом случае, И.П. верил, что его сын по-настоящему одарён и только музыка может спасти его от апатии,  в которую  он погрузился.
 И.П. уговорил Петра, не порывая со службой, записаться на Петербургские музыкальные курсы, которые спустя год были преобразованы в консерваторию, и определил этим его будущее.
  Спустя год Петр уже не был чиновником, отчисление из министерства юстиции произошло незаметно – он просто перестал ходить в департамент. Денежные дела отца шли всё хуже и Пётр мог рассчитывать только на себя. Он набрал себе уроки, в целях экономии  пешком бегал из Коломны на Охту, одежда на нём поистрепалась, и кое-кто из знакомых перестал узнавать его, может быть и умышленно.

Но Чайковский ни о чём не жалел. В это время он писал сестре: «Не подумай, что я воображаю сделаться великим  артистом, я просто хочу только делать то, к чему меня влечёт призвание. Буду ли я знаменитый композитор или бедный учитель, но совесть моя будет покойна, и я не буду иметь тяжкого права роптать на судьбу и людей».
Не правда ли, совершенно невероятно, что, если бы не энергичное вмешательство И.П., мы, т.е. мировая культура, обошлась бы без Чайковского!  Такое даже вообразить невозможно!

С 1862 по 1865 годы Чайковский был учеником Антона Григорьевича Рубинштейна, известного музыканта, композитора, основателя Петербургской консерватории. Чайковский зубрил теорию, писал по несколько композиций за неделю. А.Г. задавал «сочинить к субботе квартет, а ко вторнику увертюру», муштруя учеников  без всякого снисхождения, и редко удостаивая  похвалы.

 От постоянного напряжения теперь, когда Чайковский возвращался всей душой к музыке своего детства, к нему возвращалась и странная болезнь, которая по словам врача, лечившего его от кори, была следствием дурной наследственности. Вечерами  бывали судороги, онемение конечностей, какие-то, как он их называл про себя «ударики», сменявшиеся долгой бессонной слабостью.

Но по окончании консерватории жизнь изменилась к лучшему – Чайковский получил лестное предложение от Николая Григорьевича Рубинштейна, московского брата А.Г., стать преподавателем сначала на московских музыкальных курсах, а потом и в московской консерватории. Н.Г. взял Чайковского под свою опеку – поселил у себя, ввёл в  Артистический кружок и Английский клуб, перезнакомил с будущими коллегами. Сам он вместе с ближайшими приятелями вёл жизнь крайне  богемную, неинтересную и утомительную для Чайковского, который  путём больших усилий наконец скопил деньги и снял себе собственное жильё.

 Несмотря на обилие уроков и критические статьи, которые, желая подработать, Чайковский  писал в «Московские ведомости», в первые годы жизни в Москве композитор  создал свою первую симфонию и оперу «Воевода». Они принесли ему известность, но не деньги и  свободу для дальнейшего творчества. 
Однако, в начале 1877 года произошло нечто неожиданное, что  можно   назвать щедрым подарком судьбы или вторым судьбоносным случаем в жизни композитора. Он получил щедро оплаченный заказ на несколько фортепианных переложений от  большой поклонницы его таланта, Надежды Филаретовны фон Мекк – вдовы богача, миллионерши, владелицы домов в Москве, поместий в западном крае, приморских вилл за границей.... Она была некрасивой, но умной образованной женщиной 45 лет (на 8 лет старше Чайковского),  жила на широкую ногу,  коллекционировала предметы искусства и, любя музыку, содержала в доме трио молодых музыкантов.

 Между Н.Ф. и композитором завязалась переписка, и в первых же письмах Н.Ф. дала понять Чайковскому, что не хочет и не ждёт встреч с ним. Ей нужно от него немногое - достаточно, чтобы он, пусть изредка, писал ей, т.к. «ей важно знать, что тот, кто даёт ей такую радость, такое неизъяснимое блаженство (от которого  она иногда чувствует, что сходит с ума), – жив, здоров, где-то дышит, – далеко ли, близко ли, но в одном с ней мире, и что душа его покойна.» Спустя некоторое время, она стала пересылать ему не только письма, но и значительные суммы, которые позволили Чайковскому уже в 1878 г. отказаться от всего, что отнимало у него время от творчества, включая работу в консерватории, и стать свободным художником.
Свою 4-ю симфонию композитор посвятил Н.Ф., написав ей «Никогда, ни на одну секунду, работая,  я не позабуду, что Вы даёте мне  возможность продолжать моё  артистическое призвание».

 В течение многих лет Н.Ф. самым заботливым образом опекала его, оплачивая его поездки за рубеж и проживание в лучших отелях. Она брала на себя печатанье его произведений, а в своё отсутствие предоставляла ему  поместье,   поручая дворецкому удовлетворять все его желания. Н.Ф. стала самым преданным другом и собеседником Чайковского, вникая в малейшие его нужды, и конечно ею двигали любовь и надежда, что когда-нибудь он захочет прийти  к ней.

 После одного из его выступлений  она позволила себе сделать такое признание: « в этой обстановке между столькими чужими людьми, мне показалось, что Вы никому не можете принадлежать столько, сколько мне, что моей собственной силе чувства достаточно для того, чтобы владеть Вами безраздельно.  В Вашей музыке я сливаюсь с Вами воедино, и в этом никто не может соперничать со мною...».
 Тронутый этим признанием, Чайковский отвечал ей искренними и не менее трогательными словами: «Нужно ли мне говорить Вам, что Вы тот человек, которого я люблю всеми силами души, потому что я не встречал в жизни ещё ни одной души, которая бы так, как Ваша, была мне близка, родственна, которая бы так чутко отзывалась на всякую мою мысль, на всякое биение моего сердца... Об чём бы я ни думал, мысль моя всегда наталкивается на образ далёкого друга, любовь и сочувствие которого сделались для меня необходимы как воздух...». Они написали друг друг порядка 200 писем, их удивительные отношения длились более 13 лет и прекратились, когда Н.Ф. узнала от своего брата про нетрадиционную ориентацию своего кумира. Это произошло за пару лет до его смерти. Она придралась к поводу, что материальные дела её пошатнулись, и написала, что больше не будет ему помогать.

  На  письмо Чайковского она уже не ответила, и это его мучило и изумляло. «Разве денежная помощь её была единственным основанием их переписки?» Он ещё дважды делал попытки восстановить   отношения, но тщетно.  Увы, у Берберовой были все основания назвать свою книгу о Чайковском – «История одинокой жизни».