Девяностые

Анастасия Нагорнова
«Девяностые»

 От автора.
 90-е годы XX века. Эти годы называют смутным, тяжелейшим временем в судьбе России, а поколение детей, пытавшихся сориентироваться и выжить в этом резко наступившем хаосе, назовут потерянным.
Поколение, которым больше никто не занимался, для которого враз исчезли все нравственные и идеологические ориентиры, и которое одной ногой стояло на развалинах прежнего благополучного мира, а другой, несмотря на уверения взрослых о новом прекрасном будущем, – зависло над пропастью. Более суровой жизненной закалки сложно себе представить.
Этому поколению, сильному, выносливому, и наивно верящему в счастье богатства и успеха, посвящается.
Сюжет основан на реальных событиях тех лет, однако все имена героев и их судьбы вымышлены.

 Пролог.
 1997 год, лето.
Наш роскошный новенький джип только что пересек российско-норвежскую границу со стороны Мурманска. Мы не спеша приближались к норвежской таможне. Я невольно напряглась. Вовсе не из-за того, что мы везли что-то недозволенное, или нам было чего опасаться. Напротив, мы – уважаемые гости Норвегии. Группа ученых мурманского НИИ, приглашенных на международную научную конференцию и на переговоры в одну из компаний, и я – штатный переводчик (английский и скандинавские языки).
 Я была ужасно горда собой: мне всего 21, а я уже сделала успешную карьеру. Стала заведующей международным отделом, и при этом часто ездила за границу в качестве устного переводчика. Мы летали в Лондон, Берлин, Монако, Венецию, даже Нью-Йорк и Лос-Анжелес (везде были научные центры, с которыми НИИ активно сотрудничало), и вот решили поехать к соседям в Норвегию. Я уже привыкла к перелетам и кардинальной смене обстановки. Без этой встряски даже становилось скучно. Мне очень нравились эти поездки несмотря на то, что я постоянно должна была переводить, и в аэропорту, и в отеле, и на конференции, и за обедом. Но сейчас мне было не по себе. Вдруг вспомнились события совсем недавнего времени.
 Мы с семьей переехали в Мурманск в 1988. Мне тогда было двенадцать. Чтобы не забыть, и вообще, ради какой-то непонятной потребности выразиться, я стала писать повесть о том времени. Школа прошла, больше никто не заставляет писать сочинения, чтобы узнать твое мнение, а привычка-то осталась. Долго думала, как назвать, но ничего более оригинального на ум так и не пришло.

 «Держава».
 Часть I. СССР.
 В один из июльских вечеров 1988 года во двор трехэтажного Г-образного дома сталинской постройки не в самом лучшем районе города Мурманска медленно, поднимая клубы пыли, въехал грузовик, заваленный вещами, а за ним такси.
 з такси вышел представительного вида мужчина. Открыв заднюю дверцу, он галантно подал руку модно одетой женщине, та очаровательно улыбнулась ему в ответ, и что-то ласково сказала сидевшей рядом с ней девочке. Бросив мимолетный взгляд на дом, мужчина и женщина тут же исчезли в подъезде, не затрудняя себя объяснениями с грузчиками. (При этом грузчики сразу шустро принялись за дело, тогда как обычно они перво-наперво устроили бы перекур).
Дети, резвившиеся на детской площадке, притихли. Замерли и мужчины, игравшие за столом в домино. Слишком необычно выглядели новоселы.
 Во-первых, они въезжали в недавно освободившуюся трехкомнатную квартиру на втором этаже, а целиком трехкомнатную квартиру в этом доме занимала только семья Квасовых, да и то, у них было трое детей и старая бабка. Все остальные ютились либо в комнате (от 11 до 20 кв.м.) в коммунальной трешке, либо по-царски занимали однокомнатную квартиру (площадью 40 кв.м.), которых было только три в угловом подъезде.
 Во-вторых, к таким политесам население этого дома привыкшим не было. Женщины тут были замордованы домашним хозяйством и детьми, а мужчины каторжной работой по полгода в море, или не менее сложной работой на берегу. И, конечно же, пьянством, которому еще недавно в стране был объявлен решительный бой, и который уже с позором был проигран. Как и сто лет назад, здесь в семье правила сильная баба, преисполненная праведного гнева, и с трудом выживал вечно виноватый слабый мужичонка, единственным стремлением и мечтой которого было хорошенько выпить.  Впрочем, расстановка сил кардинально менялась, когда он возвращался с рейса. Вся семья почитала его, как короля, добытчика, ему накрывали стол, ему давали неделю пить до одури, ему молча прощались его рейсовая жена (если была такая роскошь, чаще – две морячки на всех) и блуд в портах. (Кто был с юга, тому невольно вспоминалось казачество, когда казаки возвращались домой после разбойничьего набега, с добычей, подарками и пленницами). Впрочем, деньги отбирались сразу, и спустя неделю жизнь возвращалась в свое прежнее русло. Моряки, у которых семьи оставались в других регионах, могли в ресторанах враз прогулять весь свой заработок за несколько месяцев тяжелого труда. Зато было, потом, что вспомнить. Жены поумнее приезжали в Мурманск к прибытию судна и встречали благоверных «тепленькими» прямо в порту. Со стороны это выглядело довольно трогательно. И одно время даже хотели поставить памятник под названием «Ждущая на берегу». Также ни для кого не было секретом, что молодые жены моряков с уходом мужа в рейс отрывались по-полной. В портовом городе легко находился любовник на любой вкус, а в ресторанах иной раз манерные валютные проститутки, одетые в строгие европейские наряды, казались образцом невинности по сравнению с разгулявшимися «порядочными женщинами».
 В целом, жизнь в Мурманске была гораздо лучше, чем на юге или в средней полосе. Если не считать суровый климат, конечно. Здесь платили повышенную зарплату. Здесь было лучше с продовольствием и рыбой, не нужно было выстаивать очереди за дефицитом. Здесь раньше отпускали на пенсию и отпуска были в два раза длиннее. И если из других регионов люди выезжали на море недели на две-три, то отсюда – на месяц и больше. В связи с холодным климатом, почти ни у кого здесь не было дач, поэтому летом город пустел: одни ехали на море, другие в гости к родственникам, детей отправляли в пионерские лагеря.
 Третье же отличие новоприбывшего семейства заключалось в том, что все трое его представителей одеты по последней иностранной моде и выглядели более чем благополучно. Обычно же новоселы (которые съезжались в этот суровый край со всех концов страны в-основном на заработки (очень редко за романтикой), и носили одежду только своего местного производства), значительно уступали в нарядах мурманчанам, имевшим возможность ходить в дальние плавания за границу и привозить вожделенные образчики иностранной техники и легкой промышленности. Такие изящные (а не кургузые) на вид, и качественные на поверку. Или же покупать их за чеки в «Березке» и «Альбатросе».
 Все это решительно указывало на то, что эти новоселы были птицами высокого полета. Непонятно было только одно: как такой семье угораздило поселиться на рабочей окраине. (Понятно, что центр с его монументальными сооружениями всегда принадлежал партийно-творчески-научно-педагогической элите).
 Стоял теплый (по северным меркам), солнечный вечер. + 18. Самый разгар полярного дня, когда солнце не садится круглые сутки. Задержавшись возле выгружаемых у подъезда вещей, девочка с удивлением щурилась на высоко стоящее солнце, и, казалось, ничего другого вокруг себя не видела. Она была среднего роста, обычного телосложения, ее негустые светло-русые волосы были заплетены в длинную косу, а глаза были неяркого серо-зеленого цвета. В целом ее внешность не имела совершенно ничего примечательного, если не считать самоуверенной осанки и показного равнодушие к окружающему.
 Наконец, одна из девочек, игравших на площадке, не выдержала, и решительно направилась к незнакомке. Она была маленькой, коренастой, с кудрявыми рыжими волосами, кое-как стянутыми лентой в хвост, с веснушками на круглом лице и яркими голубыми глазами.
- Здравствуй, тебя как зовут? – Спросила она.
Незнакомка посмотрела на нее с удивлением и произнесла звонким голосом.
- Аня Лебедева.
- А меня Оля Иванова. Тебе сколько лет?
- Двенадцать.
- И мне тоже. А откуда вы приехали?
- Из Москвы. Мой папа – инженер. Он будет на севере нефть добывать.
- Так здесь и есть север. – Засмеялась Оля. – А ты думала, юг?
- Нет, он будет работать там, где совсем нет деревьев, а только мох и камни. – Серьезно произнесла Аня.
- А мама?
- А мы с мамой будем его ждать.
Пока родители обустраивались, решали, на какую стену повесить картину («Не вешать же ковер, мы же не мещане!»), и куда поставить новый телевизор, Аня перезнакомилась со всеми детьми, жившими в этом доме. Она делала это обстоятельно, с посещением квартиры, с заходом на коммунальную кухню, где на одной плите кипятилось белье и варились рыбные пельмени. (Чего-чего, а рыбы в портовом Мурманске было навалом). Она вдыхала непонятный запах варящихся простыней и кошачьих садков с газетой (кошки были единственным спасением от мышей, населявших подвал). Удивленно озиралась по сторонам, проходя коридоры, где громоздилось все, что не жалко было выставить за дверь комнаты (если вдруг стащат), но при этом жалко было выбросить: старые коньки, сломанные лыжи, дырявые тазы, какие-то лохмотья, куча разнокалиберных ящиков и много-много чего еще.
Аня никогда раньше не видела коммунальных квартир. Она родилась в обычной московской многоэтажке, где у каждой семьи была отдельная квартира. Вместе с отцом и матерью жила также бабушка, мать отца, коренная москвичка, которая с трудом выносила невестку-лимитчицу. В этой связи в семье царила довольно напряженная атмосфера. Своевольная и авторитарная бабушка была главой дома. И когда отцу предложили поработать на севере, где ему с семьей предоставят отдельную квартиру, он с радостью ухватился за такую возможность.
Аня же с трудом привыкала на новом месте, серый холодный город ей сразу не понравился. К тому же, она сильно скучала по любимой бабушке. Строгая к детям, та души не чаяла в единственной внучке. Муж ее умер от ранений почти сразу после войны, другого, чья забота смягчила бы ее, она не встретила, и вся ее любовь, после «измены» сына, перешла на его ребенка. Она ревностно относилась к воспитанию Ани. Водила ее по картинным галереям, на музыку и танцы, привила любовь к чтению, беседовала с ней на разные темы, летом возила на море. Родители не могли уделить ей столько внимания. Отец делал карьеру инженера на производстве, мать отдавала всю себя театру.
Понятное дело, что нравы простых обывателей были Ане в диковинку. То ли в Москве не было традиции запросто хаживать друг другу в гости, то ли бабушка завела такой этикет, но только Аня про соседей ничего не знала, и в гости к друзьям ходила разве что на день рождения. А тут – ходи, куда хочешь. Как-то раз она зашла за одной девочкой погулять. Оставшись ждать у выхода в коридоре, она от нечего делать стала смотреть, как одна из соседок развешивает в кухне белье. Женщина была дородная, вся колыхающаяся при каждом поднятии рук, в застиранном халате какого-то квадратного покроя. На голове типичная короткая химия. Тогда так выглядели подавляющее большинство женщин, разве что актрисы выделялись стройностью. После голодных послевоенных лет быть упитанной значило быть благополучной. Располнеть в 19 лет после первых же родов на всю оставшуюся жизнь стало нормой. Традиция эта спокойно просуществовала и до конца восьмидесятых. А модная в 80е аэробика у большинства особым успехом не пользовалась.
- Ну че, во двор собрались? – Добродушно спросила женщина.
- Да, будем играть.
- Давайте, пока молодые, потом впряжетесь и потащите. И не рады будете.
Она как раз расправляла огромные панталоны, высоко задрав руки, отчего стало видно порванные подмышками рукава, когда возле ее ног начала тереться кошка, пытавшаяся выпросить у нее чего-нибудь вкусненькое. Переступив, женщина нечаянно наступила ей на хвост массивным тапком, и кошка завизжала.
- Пошла прочь, шалава! – Заорала на нее женщина, наподдав вдогонку стиранным полотенцем.
Кошка метнулась к девочке, и Аня присела, чтобы защитить ее и пожалеть.
- Ах ты тварь такая! - Не унималась женщина, не увидев сочувствия в невольной зрительнице, при этом продолжая спокойно развешивать белье. – Только жрать ей давай. Чтоб ты, тварина, потом по кобелям шастала? А нам потом твоих выродков топи? Иди мышей жри, лизоблюдка!
- Кис-кис… Больно? – Тихо приговаривала девочка, осторожно поглаживая кошку.
В это время родители Ани были полностью сосредоточенны друг на друге. Отпуск, предоставленный отцу семейства для обустройства на новом месте перед многомесячной вахтой, они использовали с максимальной эффективностью, из их спальни доносились не только стоны, но и энергичные споры о Булгакове. Вечера они проводили в ресторанах или в гостях у новых знакомых. Несколько раз всей семьей (включая Аню), они выезжали на пригородную турбазу, где собирали грибы-ягоды и дышали чистым можжевеловым воздухом. Вследствие ли такой насыщенности жизни, или от того, что сами еще не привыкли к вновь обретенной свободе, они редко приставали к дочери с наставлениями, и давали ей «полную свободу для развития».
Кстати, вскоре объяснилась загадка поселения новых жильцов именно в этот дом. Мать семейства повсюду говорила, что очень любит тишину и природу, и не терпела пыльную суету шумного центра, а здесь, кроме того, что от центра было довольно далеко, рядом как раз находилась довольно живописная сопка. На самом же деле причина была в количестве комнат, в центре семья получила бы метры согласно закону, и вышла бы однокомнатная квартира. А на окраине им предложили целую трёшку.
К слову, дом стоял, словно на границе эпох. Сзади него, вплоть до самой сопки, вразнобой располагались двухэтажные деревянные бараки, сооруженные сразу после войны для временного проживания, пока не отстроится почти полностью разбомбленный (но так и не завоеванный) город. Однако в этих «деревяшках» до сих пор жили люди, и в-основном, коммунально. Двери комнат были оббиты дерматином, для тепла, и чтобы не слышать соседей. Вода была только холодная, все жильцы мылись в близлежащей бане. Ждать получения отдельного жилья приходилось десятилетиями, массовое строительство блочных девятиэтажек началось только в семидесятые, и в коммунальных «деревяшках» подрастали целые поколения, многим из которых так и не суждено будет получить бесплатную квартиру от государства. Можно было, конечно, вступить в жилищный кооператив и за деньги построить квартиру. Но это было дорого, сложно (нужна была очень хорошая характеристика), и опять же, не быстро. Некоторые шли другим путем: приходили на прием к высокому партийному начальнику и давали взятку или (если просительница женщина), соглашались на интим.
Впереди дома по направлению к центру ровными рядами стояли серые блочные пятиэтажки с крохотными квартирками, в которых, из-за особенности строительных материалов, летом было нечем дышать, а зимой было ужасно холодно. Словно в насмешку людям, живущим в условиях крайнего севера, трубы отопления были спрятаны внутри стен, ширина которых не достигала и 20 см. Зато в каждом дворе пятиэтажки была благоустроенная детская площадка со всеми атрибутами, и аккуратный газон, огороженный массивным железным заборчиком. И благодаря этим новостройкам, то же самое соорудили и во дворе старого сталинского дома.
Как-то раз дети (а их было много в этом дворе) играли в «Сандалии». Сначала вся обувь сваливалась в кучу, вокруг нее рассаживались ее владельцы. Назначался «вада», который сидел спиной к куче, и тот, кто за его спиной вытаскивал сандаль, требовал, чтобы вада назвал его владельца. Поскольку вада не видел обувь, он называл наугад, и получались смешные комбинации, у всех разные сандалии, иногда вада забывался, и у некоторых оказывалось сразу три разных башмака. А ведь обувь еще нужно было одеть! В итоге выигрывал тот, кому доставалась единая пара обуви, независимо от того, чья она.
В этот день со всеми играл старший сын Квасовых Вовка. Ему было уже 14, и он считался взрослым. Однако иногда он присоединялся на площадке к младшим и с удовольствием играл в детские игры. Он был красивым синеглазым парнем, не по годам развитым и мускулистым (ходил в спортивную секцию). Оля была в него тайно влюблена, особенно же ей нравились его «большие и грустные» глаза. Накануне она по секрету поделилась своей тайной с Аней, и теперь Аня внимательно разглядывала юношу и его башмаки: грязные, разношенные, какого-то несуразного болотного цвета.
Началась считалка:
Во большом дворце сидели
Царь, царевич, король, королевич,
Сапожник, портной, кто ты будешь такой?
Быть вадой досталось Тане Поликовой, девочке из соседней деревяшки, где так и не построили детскую площадку. Таня была одноклассницей Оли, но близко с ней не дружила, и вообще считалась в классе тихоней. Она была довольно рослой, с темными раскосыми глазами и почти черными волосами, выдававшими горячую восточную кровь и темперамент, но на поверку она была безобиднее самой бледненькой девочки класса. Как-то раз одноклассник больно дернул ее за косу, но в отличие от других девчонок, она не развернулась, и не наподдала ему как следует, а только заплакала в сторонке, да так жалобно, что в итоге он получил за нее от маленькой шустрой Оли.
Началась игра, все как обычно, доставалось кому что, но только не пара. Дети покатывались со смеху. Оля, сидевшая рядом с Аней, упала на спину, хохоча над Сережкой Моховым (тоже из ее класса), которому досталось три хорошеньких девчачьих сандалика, и который был вне себя от досады. Еще бы, первый хулиган двора, первый двоечник и зачинщик драк, имевший кличку «Мох», одним словом, крутой парень, и вдруг такое. Между тем сидевшая сзади Тани девочка достала из кучи башмак Вовки Квасова.
- Кому достается эта сандаль? – Торжественно спросила она, брезгливо держа башмак подальше от себя.
- Оле Ивановой. – Не раздумывая ни секунды, произнес вада.
Оля раскраснелась, многозначительно посмотрела на Аню, а потом с деланным изумлением приняла огромный башмак. Через несколько минут ситуация повторилась. Снова башмак Квасова и снова незамедлительный вердикт вады в пользу Оли.
Всю игру Вовка таращился на Олю, а она улыбалась ему в ответ и строила рожи. Поскольку больше ни у кого пары не вышло, в конце игры Оля одела доставшиеся ей башмаки, и, с трудом передвигаясь, словно в ластах, и весело смеясь, вошла в середину круга, где была провозглашена победительницей. А после игры, возвратив Вовке его обувь, она сидела возле него на скамейке и слушала, как он о чем-то рассказывал ей, будто ровне по возрасту.
Аня стояла в сторонке в компании нескольких девочек.
- Кем вы хотите стать, когда вырастете? – Спросила она.
- Я - учительницей. – Гордо отвечала одна из девочек.
- А я хочу стать ветеринаром. – Сказала Таня Поликова.
- А я космонавтом! – Подскочил Мохов и дернул Таню за косичку.
- Дурак! – Закричала другая девочка и бросилась вдогонку.
- А мне мама собачку обещала! – Похвасталась Таня.
- Вот везуха, а у меня только хомяки в банке.
- А ты уже читала, как правильно растить щенка, как дрессировать? – Спросила Аня.
- А зачем мне это? Я хочу какого-нибудь маленького песика, а не овчарку.
- А какой породы? – Настаивала Аня.
- Да какая разница! Пусть хоть дворняжку!
- А давайте сами найдем. - Предложила хозяйка хомяков. - Полазим по дворам, по сараям.
- Давайте! – Откликнулась Таня.
И девочки отправились на поиски. В одном из дворов «деревяшек» местная ребятня сообщила им, что у них под сараем живет собачка, которая недавно принесла щенят.
- Только ее позавчера машина сбила. Не насмерть, но лапу сломала. Муська приковыляла к себе под сарай, и больше не выходит, лечится. Мы ей еду прямо в нору приносим. И у нее там щенки. Такие хорошенькие!
Все вместе ребята отправились смотреть на щенков. В небольших, грубо склоченных сараях, которые были практически в каждом дворе послевоенных домов, раньше хранились дрова, а теперь всякий ненужный хлам, изредка персональный закуток использовался как гараж для машины. Чем на улице держать, так хоть под крышей.
Один из мальчишек нырнул в нору, вырытую под сараем, и вытащил хорошенького разномастного щенка дворовой породы. Радости не было предела. Пушистый комок передавался из рук в руки, все его ласкали, целовали в хорошенькую мордочку и наперебой придумывали имена.
Тогда из норы выползла маленькая дворняжка. На ее задней лапе, отставленной в сторону, была большая рана. Она смотрела на детей влажными выпуклыми глазами и тихонько скулила.
- Бедненькая, она плачет! – Воскликнула одна из девочек.
- Надо отвезти ее в ветлечебницу. – Заявила Аня. – Нужно завернуть ее в какую-нибудь тряпку.
Мальчишки шустро принесли старое детское одеяло в мелкую клетку. Один из мальчиков залез под сарай и вытащил оттуда собачку. Муська, конечно же, сопротивлялась, как могла, но дети все-таки завернули ее в одеяло и, оставив одного сторожить щенят, понесли на остановку. 
Сев в автобус, они безбилетно доехали до ветлечебницы. Покупать и пробивать а компостере талоны на проезд нужно было самостоятельно, и хотя в общественном транспорте повсюду было написано: «Личная совесть – лучший контролер», большинство ездили зайцами, а контролеры ходили редко. Никакого ущерба при этом не было. Водитель исправно получал положенную зарплату. А автоколонне или троллейбусному депо было безразлично, какой доход приносят рейсы, - вся выручка поступала напрямую в казну.
Отстояв очередь в приемном покое, дети, наконец, показали дрожащую Муську врачу.
- Что ж, нужно обработать рану и зафиксировать перелом. – Сказала врач. – Деньги-то есть?
В отличие от медицины для людей, медицина для животных была платной.
- А сколько надо? – Спросил один из мальчишек.
- Около двух рублей. – Ответила доктор.
- У меня есть 30 копеек, я бутылки сегодня сдал.
Больше ни у кого денег не было. Все понуро смотрели на врача. И она уже готова была оплатить операцию из своего кармана, как вдруг Аня решительно произнесла.
- А можно, вы пока ее полечите, а я быстро домой съезжу, и у мамы деньги возьму? А они, – она указала на детей, - тут подождут.
- Ну хорошо. – Улыбнулась врач.
Аня опрометью бросилась домой. Только бы мама никуда не ушла! Но она напрасно волновалась. Мама никуда не ушла, и вместо того, чтобы поругать дочь за самоволие (чего Аня все-таки опасалась), она быстро собралась и вместе с ней отправилась в ветлечебницу. Увидев трогательное создание с оттопыренной загипсованной лапкой, она пришла в такое умиление, что не только безропотно оплатила все медицинские расходы, но и решила оставить собачку у себя.
- Мама, Муська будет теперь наша, это правда? – Не верила Аня.
- Да, дорогая, мы ее отмоем, купим прелестный ошейник, и она станет совсем красавицей. – Приговаривала она, прижимая Муську к груди.
- Мама, но у нее щеночки… - Запнулась Аня.
- А щенков мы раздадим. – Тут же нашелся мальчик с 30 копейками. - Прямо сегодня. А кого не возьмут, пока себе заберем.
- Одного я возьму. – Сказала девочка, которая с самого начала хотела щенка.
Проводив Анину маму с Муськой до дому, дети снова побежали к сараю.
Так у Ани неожиданно появилась собака. Благодаря заботам, та быстро поправилась, и стала в семье всеобщей любимицей.
Несмотря на новые знакомства, близкие дружеские отношения установились у Ани только с Олей, с той девочкой, которая первой подошла к ней в день приезда. Они были ровесницы, и осенью даже оказались в одном классе и за одной партой. Аню привлекала ее искренность и простота в общении, а еще жизнерадостность и энергичность. Оля мало и неинтересно говорила, но почти всегда была в движении. Она умудрялась сделать уборку в комнате, притащить из овощного картошки и трехлитровую банку сока, из гастронома (который совсем в другой стороне) несколько бутылок молока и банку сметаны, помочь сестре с готовкой, а потом весь вечер бегать по детской площадке и быть заводилой всех игр.
Оля жила в 12-метровой комнате вместе с матерью, отцом и сестрой, и совершенно не унывала по поводу тесноты. Семейство приехало из какой-то богом забытой деревни, и жизнь в городе, с канализацией, горячей водой и без ежедневного раннего пробуждения для ухода за скотиной, казалась ей просто сказочной. И ничего, что из-за двух окон в комнате некуда было ставить мебель, и столы им заменяли подоконники (благо сталинские оконные проемы позволяли).
Как младшая, Оля, понятное дело, все донашивала за сестрой. И если она получала после сестры драную обувь, той доставалась изрядная взбучка. После этого, по мнению матери, ходить в заплатках было уже не так обидно. («А чего новое-то покупать? Все равно растет, прорва»). Мать работала почтальоншей, отец – грузчиком газовых баллонов. Обе зарплаты небольшие, а поменять работу не могли (у обоих не были ни образования, ни связей). К тому же считалось, что у порядочного человека в трудовой книжке должна стоять одна запись. Да и должен же кто-то носить почту и баллоны!
Денег в семье всегда недоставало, скандалы случались часто. Однако на двоих детях взрослые решили не останавливаться. Нравы в семье царили простые («Все как у людей!»), и в одну из ночей, не особенно стесняясь дочерей, мать забеременела третьим. Вот тогда им стало по-настоящему сложно. Пришлось готовить ребенку приданое. Мать могла втихаря съесть на кухне целую банку сметаны, денег стало не хватать даже на самое необходимое.
Бывать у Ани в гостях было для Оли настоящей отдушиной. По ее мнению, Аня жила по-царски. У нее была собственная комната с новым просторным диваном, с настоящим письменным столом и большим «игровым уголком». Там было много кукол, кукольных принадлежностей, целые игрушечные кухни и спальни, повторяющие настоящие до самых мелких деталей. Пока Оля с удовольствием шила куклам наряды, Аня заполняла свой альбом, посвященный лошадям (где изучала историю коневодства, породы лошадей, их биологию, эволюцию от древней барилямбды до современных орловских рысаков), и попутно рассказывала об этом подруге.
- Ты знаешь, - говорила она, - у лошади четыре вида аллюра – это то, как лошадь двигается: шаг, рысь, иноходь и галоп.
- У нас в деревне была лошадь. Она только шла или бежала.
- У вас, наверное, был тяжеловоз. Вот, посмотри. – И она показала Оле фотографию, вырезанную из журнала.
- Да, такая.
- Есть тяжеловозы, у которых ноги толстые, чтобы грузы возить, и рысаки, у которых ноги тонкие, для скачек и легких тележек. Я мечтаю, что однажды у меня будет своя собственная лошадь, рысак.
- Белая и с длинной гривой?
- Нет, белой масти не бывает, только серая. Я хочу темной масти, она красивее.
У родителей Ани была своя отдельная спальня. Самая большая комната служила для вечернего ужина и приема гостей, в ней же на полках теснились дефицитные в то время книги. Огромная кухня была в их полном распоряжении, и Анина мама в элегантном фартуке, напевая песни, готовила там блюда из поваренной книги.
Вообще, Олю восхищала подружкина мать. Такая вся тонкая, красивая, при муже капризная и манерная. Как какая-нибудь королева. Если бы ее мать вот так разлеглась на диване книжку читать, то давно бы уже от отца по шее схлопотала. Хватит и того, что вечером телевизор посмотрит. Да и сам отец без дела не сидел. К примеру, всегда найдется что починить: то стиралка забарахлит, то старая «копейка» встанет. Все завидовали ее матери, что муж не подкаблучник, не алкаш, и руки откуда надо растут, такое редкость. А что скандалы, и двинет иной раз, так уж куда без этого? При этом даже уставшая и вымотанная, она выглядела вполне довольной жизнью и даже счастливой. А вот мать Ани закатывала мужу истерики на пустом месте и чуть что, упрекала его, что он завез ее «в этот медвежий угол».
В конце августа Анина мама устроилась на работу (не без помощи мужа) в профком одного из флотов. С трудом просыпаясь по утрам (с непривычки сказывался суровый климат), она уезжала на работу на час позже обычного, на обед приезжала домой, чтобы покормить семью и пообщаться, и нехотя возвращалась на работу часа через два. Впрочем, порядки тогда не отличались суровостью. В случае надобности, женщина могла без труда отпроситься с работы, чтобы пройтись по магазинам. Особого рвения на работе не проявляли, никому не хотелось стать «выскочкой». Зарплаты по зарплатной сетке не сильно отличались, разница в 10-20 рублей у похожих специальностей совсем не мотивировали к интенсивному труду. Женский персонал различных администраций, профкомов, статистик и т.п. запросто проводил рабочее время следующим образом: первый утренний час – наведение марафета. Далее – разговоры «по душам». Потом обед и походы по магазинам. После обеда – в зависимости от обстоятельств. Если выкинули что-то дефицитное, нужно отстоять очередь до победного. Все понимали. Выбор в пользу работы не делал почти никто. На работе во вторую половину дня можно еще раз обсудить последние новости, посетить какое-нибудь скучное совещание, ну, или немножко поработать. Для выполнения каких-либо заданий (как и пятилеток), давались определенные сроки, и главное было успеть все сделать в последний момент.
То ли потому, что она была московская актриса (пусть и театральная), то ли по причине ее модного стиля, а может и из-за нее самой, мама Ани с самого начала пользовалась среди коллег большим уважением. При этом она вовсе не разделяла постоянные жалобы сотрудниц на «трудную жизнь».
- Я тут недавно пошла гулять с моей собакой, так моя Муська нашла у помойки пол палки колбасы. – Рассказывала она. - Представляете? Что тут можно сказать? Зажрались! А всё плохо живут!
Женщины согласно поддакивали.
- Это в Москву все приезжали из соседних областей за колбасой, потому что ее там вообще нет. – Продолжала она. - У меня родители в Калинине живут, так они мясо только на рынке покупают, потому что в магазинах нет, хотя есть свой мясокомбинат. А здесь, в Мурманске, пока тьфу-тьфу. А что, раньше лучше было? Слюнявые старцы у руля. У страны не было никаких перспектив. Строжайшая цензура, никакой свободы слова, железный занавес. Вот сухой закон – это Горбачев зря, столько виноградников вырубили!
- Да, наши мужики как пили, так и будут пить.
- Значит, есть на что.
- Как бы только хуже не стало. - Вмешалась в разговор пожилая сотрудница. - Нашим людям только дай свободу - вмиг все растащат. Лишь бы сидеть и ничего не делать. Зря он на Сталина так, сам-то не больно строгий, все больше рассуждает, а нашей стране твердая рука нужна. Ну дал он свободу, и что? Только распустились все. Как бы до разрухи не дошло. А то, вон как в семнадцатом: была развитая страна, заводы, фабрики, а после революции - нищета и упадок на несколько лет. И сколько потом сил понадобилось, чтобы все восстановить.
- Новое всегда подозрительно, а старое - чуть ли не идеал. – Возразили ей.
- Зато скоро и у нас будет и секс , и модные вещи, и косметика, и машины, все, как на западе. – С воодушевлением заговорила бойкая молодая сотрудница. – И никаких очередей. Захотела и купила, что надо. Я была в Болгарии, там пойдешь в магазин, и можно весь день провести, столько всего! И все такое яркое, красивое. И книг навалом. Я домой несколько привезла, у нас их – днем с огнем не сыщешь.
- Да уж, шикарная жизнь … - Мечтательно произнесла одна из сотрудниц.
- И только ради этого, по-вашему, вся эта перестройка? - Сокрушалась пожилая. – Чтобы, накупили барахла и счастливы? А потом из начитанных людей все превратятся в такое же тупое стадо потребителей, как на вашем хваленом западе. Только они там вкалывают как проклятые, чтобы жить с комфортом. А чуть что не так – и выкинут на помойку. Никому ты там не нужен. И за все плати.
- А вы-то откуда знаете?
- Да уж знаю. 
- Ну уж нет, не надо нам больше вашей пропаганды! – Взвилась молоденькая сотрудница. - Мы тоже хотим в красивых кофточках ходить, а не быть как бесполые ломовые лошади.
- Ну смотрите, вам жить. Лишь бы не пришлось жалеть. Как бы во всем этом себя не потерять! Пока у нас есть достоинство и духовные интересы, мы сильные. А как погонимся за материальным, так и пиши пропало.
- А мне кажется, не стоит так все драматизировать. – Примиряюще вставила Анина мама. - Бездуховными нам уже не стать, слишком много мы книг прочитали, а красиво жить очень даже приятно. Я, лично, за перемены. Нужно просто еще немного потерпеть.
Между тем наступила осень.
Анин папа уехал работать на остров Колгуев , а она пошла в школу. Мама быстро и ловко уладила все формальности, и Аню зачислили в тот же класс, где училась Оля: в шестой «б». Со стороны этот класс вряд ли мог показаться дружным. Явный лидер отсутствовал. Были группировки по интересам и возможностям, впрочем, явных изгоев тоже не было. Как и везде, здесь дразнили по любому поводу, одного за малый рост, другую за «жирдяйство». Но беззлобно, так, от нечего делать. Единственно, чего никогда не замечали – это национальность и материальное положение. Все были более-менее равны, а школьная форма (которая стоила совсем недорого и носилась целый год) не давала возможности похвастаться иностранными шмотками. Были отличники-активисты (Лена Кравец и Рома Тополев), были и двоечники, как Серега Мохов (он же Мох) и второгодник Костя Ломов, по кличке Лом. Короче, обычный класс в обычной советской школе, на окраине областного центра.
Классная руководительница, Марьяна Ивановна, учительница русского и литературы, веселая хохлушка, приехавшая с мужем-военным на новое место его службы в далекий гарнизон в области, но осевшая с детьми в Мурманске, задорно представила Аню классу. Стараясь правильно говорить по-русски, она все же не могла уследить за фарингальным «г», но к этому отнеслись снисходительно, в классе и без нее у половины фамилия оканчивалась на -ко. 
Марьяна Ивановна относилась к идейно-воспитательному моменту со всей ответственностью.
- Ребята, давайте вспомним, для чего мы вступили в пионеры. - Горячо говорила она на одном из советов пионерского отряда (по сути – классном часе, ибо класс и был отрядом). – Я вам зачитаю Положение о Всесоюзной пионерской организации имени Владимира Ильича Ленина: «Пионерская организация воспитывает юных ленинцев в духе коммунистической идейности и преданности Советской Родине, пролетарского, социалистического интернационализма, сознательного отношения к труду и общественному достоянию, освоению духовной культуры, непримиримости ко всему, что чуждо социалистическому образу жизни». А Сомова хвастается импортным магнитофоном, и макулатуры собрала меньше всех. Стыдно должно быть, Света! Не у всех папы ходят в море, и наша отечественная техника ничем не хуже.
- Ну-ну! – Зашептались в классе.
-  А я вам говорю, не все то золото, что блестит. Зато у нас общество духовное, люди начитанные, и думают не только о себе. Никто не притесняет слабых, и у каждого есть возможности реализовать себя. У нас нет ни бедных, ни богачей, все равны.
- И поэтому одни живут в хоромах, а другие в бараках, - Раздался голос с дальней парты, - у одних телевизор цветной, а у других старый черно-белый, у одних «Волга» - у других «Запор».
- Мохов, самый умный выискался? – Вскрикнула Марьяна Ивановна. – Всем воздается по способностям, забыл? И вообще, низко быть мещанами, куркулями! А ну-ка встань и выйди из класса! И подумай над своим поведением.
Не медля ни секунды, Мохов поднялся и быстро выскочил за дверь.
- Ну, - Учительница обвела взглядом класс. – Есть еще желающие?
Видимо больше не нашлось, потому что никто больше ничего не возразил и совет отряда дальше прошел без сучка и задоринки.
Аня сходу восхитила всех учителей своими знаниями. Кроме положенного по программе она знала то, что дети в ее возрасте и не подумали бы изучать (спасибо бабушке). Вдобавок она хорошо владела английским языком, что очень понравилось учительнице английского.
А вот адаптироваться в новом классе ей было трудно, и в этом ей помогала Оля. Она познакомила ее со всеми, дала подробную характеристику каждому, не позволяла втянуть в группировки и контролировала просьбы списать. Впрочем, Аня и сама не давала себя в обиду. Сначала ее приняли за тихоню-зубрилу, но получив пару мощных тумаков в ответ на обидные шуточки, или услышав ее четкие реплики без лишних слов и девчачьих ужимок, ее зауважали даже хулиганы.
За успехи в учебе и примерное поведение ее назначили вести политинформацию. Нужно было раз в неделю рассказывать классу о последних политико-экономических новостях в стране. Она прилежно вырезала нужные статьи из газеты «Пионерская правда», из журнала «Костер» или «Огонек», и с выражением зачитывала их перед классом раз в неделю.
В-основном, статьи были хвалебные, но постепенно появлялось все больше критики, все чаще проскальзывало преклонение перед более ярким и благополучным западом. Люди там жили в комфортных домах, ездили на красивых машинах, носили яркую одежду, путешествовали. И на одном из выступлений Аня зачитала следующее:
- Сейчас, в эпоху гласности, стало очевидным, что за годы застоя произошло катастрофическое отставание нашей страны от развитых капиталистических стран, таких как США, Япония, страны Западной Европы.
- Что ты тут такое наговорила? – Возмущенно прервала ее учительница.
- Но у нас же гласность. – Парировала Аня. – Можно свободно высказывать свое мнение.
- Но не до такой же степени, чтобы собственную страну грязью обливать!
- Наше государство активно помогает развивающимся странам, – Не растерялась Аня, - строит там электростанции, железные дороги и многие другие важные объекты, прощает миллиардные долги. И теперь, благодаря Михаилу Сергеевичу Горбачеву, наша страна активно движется по курсу демократических реформ и обновления экономики.
- Молодец. – Похвалила учительница. – Вот это правильная позиция.
Впереди замаячила карьера в комсомольской ячейке, а потом, возможно, и в компартии. А значит, успешная карьера и доступ ко всем благам, какие только могли быть дарованы сверхдержавой. Очень хороший старт для того времени.
Это назначение действительно стало для Ани судьбоносным, но вовсе не в плане будущей предсказуемо-успешной карьеры, перспективы которой в скором времени исчезнут под обломками разрушенной страны. Оно послужило ее невольному сближению с Ромой Тополевым, который вскоре станет ей надежным другом и опорой в безрадостное переходное время, а потом и ее первой любовью.
Она отчетливо помнила тот день, когда впервые увидела его.
- Вон наш главный – Рома Тополев. – Благоговейно прошептала Оля ей на ухо.
Рома показался Ане каким-то слишком мягким и податливым, несмотря на мощную комплекцию и высокий рост. Даже нос у него был мягким. Потом, когда они неумело целовались, его нос почти вдавливался в ее нос, упругий и тонкий.
Рома был председателем пионерского отряда и флаговым. На заседаниях совета он выходил к доске и вместе с классной руководительницей занимался разбором полетов. Кого нужно подтянуть по учебе, и какому отличнику это поручить. Сколько макулатуры нужно собрать, в каких мероприятиях участвовать. И кому за хулиганство (разбил окно, рвался в школу без сменки) или за непримерное поведение (носила сережки, юбка выше колен, пользовалась косметикой) вынести предупреждение об исключении из пионеров (что казалось таким страшным, что на время исправляло даже самых неисправимых). Это было золотое время, когда хулиганы стыдились своего поведения, а самые популярные девочки в классе ни за что бы не сели с ними за одну парту (только по указанию совета отряда с целью помочь в учебе).
При этом Рома не был авторитарным, и вовсе не кичился «официальной властью». Свои обязанности выполнял ответственно, но без особого рвения и удовольствия. Но не был он и слабаком. Сила его характера проявлялась в выдержке и уравновешенности в любых ситуациях. Он не выделялся, со всеми держался ровно и ни с кем из класса близко не дружил. Но авторитет этого спокойного и замкнутого мальчика был непререкаем, поскольку пионерская организация наделила его за отличную учебу и примерное поведение такими полномочиями, что тягаться с ним силой на кулаках было себе дороже.
Однажды после уроков Рома пригласил Аню (как политинформатора) и Лену Кравец (она всегда выступала от имени отряда на всех соревнованиях) в пионерскую комнату. Это было специально отведенное помещение, где проходили заседания совета дружины (то есть председателей отрядов всей школы). Комната была оформлена в красных тонах. Большой стол возле окна был застелен красной скатертью, в углу, рядом с горном и барабаном стояло бардовое, в обрамлении желтых кисточек, дружинное знамя. В углу высился белый бюст Ленина на красном постаменте. На стенах висели полки с наградами и кубками, стенгазеты и тематические стенды. Цвет крови, символизировавший борьбу юных пионеров за дело коммунизма, присутствовал также в пионерских галстуках и значках, и если значки нужно было прицеплять только по торжественным случаям, то галстук, повязанный под воротничком специальным узлом, был обязательным атрибутом школьной формы.
- Нужно сделать стенгазету. – Коротко и весомо сказал Рома.
Дело было очень ответственное, и ребята стали обсуждать детали.
- Какую выберем тему? – Деловито спросила Лена, сразу взяв инициативу в свои руки. Она очень любила руководить, но до сего момента ей этого никто не позволял. - Какие предложения по поводу названия?
- Может по теме 7 ноября ? – Неуверенно предложила Аня.
- Так все сделают, а нужно что-то оригинальное. – Возразила Лена.
- Тогда надо так: «Катя Лычёва , Раиса Горбачёва и Алла Пугачёва: три звезды перестройки». - Произнесла Аня на полном серьезе, лишь слегка сощурив глаза.
Это было так неожиданно, услышать такое от интеллигентной и скромной Ани, что даже инициативная Лена опешила.
- Лебедева, совсем с ума сошла? Ты о чем вообще думаешь? – Негодовала она. – Мы тут серьезными вещами занимаемся, а ты! Рома, ну скажи ты тоже.
- Идея неплохая, но уже не актуальная, Катя недавно уехала с мамой в Париж. – Спокойно ответил Рома.
- Ничего себе! – Произнесла Лена не то осуждающе, ни то восхищенно. – А ты точно знаешь?
- Мне мама рассказала.
- А кто твоя мама? – Спросила Аня.
- Преподаватель английского в пединституте.
Тут в дверь постучали, и в комнату порывисто вошла девочка из параллельного класса. Рослая, резкая, не по годам сформировавшаяся. С тугой косой пшеничных волос и массивными очками на курносом носу.
- Привет Ром, Петра Ивановича не видел? – Спросила она, даже не взглянув на его спутников.
- Нет, а что?
- Пойдем, пошепчемся. – Властно произнесла она и отвела Рому в сторону.
- Вся такая деловая! – Неодобрительно зашептала Лена на ухо Ане. – Инка Стрижова - председатель отряда шестого «а», Ромкина коллега. Сейчас будут решать, что с нами, дураками, делать.
Аня, не отрываясь, смотрела на тихо разговаривающих Инну и Рому. Ее вдруг заинтересовали сразу оба. К Роме возникло что-то вроде ревности, а к Инне какой-то непонятный интерес, как к очень сильной сопернице.
Она невольно отметила, что Рома довольно симпатичный. Высокий, статный. Этой дылде Инне не в грудь носом упирается (которая у нее уже есть, между прочим), а смотрит прямо в глаза. Русые волосы красиво вьются. Глаза выразительные, умные. Кажется, синие. И такой он весь недоступный… К любому можно подойти, и запросто заговорить о чем угодно. А к нему так просто не подойдешь. И никто из девчонок не решается, только вот Инна может. И не захочешь, зауважаешь его.
А Инна вдруг напомнила ей образ Нонны Мордюковой. Такая же самоуверенная и сильная. Только блондинка.
- Год назад только приехала, а уже вот так своих пацанов держит! - Тихо продолжала Лена, показав сжатый кулак, - Как схватит, тряхнет, мало не покажется. У нее ни хулиганов, ни двоечников, если надо, сама с ними занимается. И по всем соревнованиям они на первом месте.
- А откуда она приехала? – Так же тихо спросила Аня.
- Вроде с Кубани.
- Ну, точно Мордюкова.
- Чего?
- Да так, ничего, мысли вслух.
Переговорив с Ромой, Инна ушла, так же резко, как и появилась.
Обсуждение стенгазеты продолжилось.
- А может, что-то про Америку? – Предложила Лена. - Они, ведь, теперь наши друзья. Скоро у нас будет такая же демократия, как там. Возьмем старые карикатуры на Рейгана и СОИ  и перерисуем в новом виде.
- Хорошая идея, - Сказал Рома, - но нужны другие темы. Давайте подумаем и обсудим завтра.
- Давай. – Согласилась Лена.
И ребята направились к выходу. В другой раз, выполнив общественно-полезный долг, Аня сразу бы унеслась на улицу, но теперь ей не хотелось уходить.
Придя домой, она взяла Муську и пошла с ней гулять. Безотчетный порыв привел ее к сопке возле Роминого дома. (К тому времени она уже примерно знала, кто где живет из одноклассников. В любом случае, все жили в районе школы). И, удивительное дело, в этот момент он гулял там со своим колли.
- Привет еще раз. – Крикнула Аня.
- Привет!
Рома подошел к ней.
- Какая красивая у тебя собака. – Восхитилась Аня.
Пока собаки здоровались, Рома переминался с ноги на ногу и явно чувствовал себя не в своей тарелке. Слова давались ему с трудом.
- А у тебя такая маленькая. Что за порода? – Произнес он, старательно всматриваясь в Муську.
- Она беспородная. Мы подобрали ее на улице, ее машина сбила.
- Молодец. Любишь животных?
- Да, я выписываю «Юный натуралист». Там интересно пишут про животных.
- А я читаю «Юный техник».
- Любишь изобретать?
- Пытаюсь. Пойдем, погуляем на сопку?
- Пойдем. 
На одном из участков, где нужно было подниматься по высокому отвесному камню, Рома подал Ане руку. Девочка взялась за нее, и краска смущения тут же залила ее щеки. Но потом подъем стал легче, бегавшие наперегонки собаки отвлекали внимание, и мало-помалу общение стало непринужденнее. На вершине сопки дети остановились, с интересом рассматривая город, который лежал перед ними как на ладони. Внизу под ногами сине-зеленые «деревяшки», вперемежку с ними розово-желтые «сталинки», во дворах сохнущее на веревках белье на веревках, повсюду кусты рябины с красными ягодами. Из окон звучали песни суперпопулярной группы «Ласковый май». Жалостливые песни мальчишек из детдома влюбили в себя всю страну. Дальше – широкие проспекты и ряды серых «хрущевок». Где-то посередине центр с его высоткой – гостиницей «Арктика».  Внизу сбоку массивные клювы кранов в порту, разнокалиберные суда. Вдали на сопке – монумент Алеши, зорко смотрящего на северную границу. С противоположной стороны замыкала эту чашу круглая сопка новостроек, прозванная «Горой дураков» за несуразное построение улиц.
- Вон мой дом! – Воскликнула Аня. – Видишь, вот тот, розовый.
- А вон мой. – Рома указал на старенький кирпичный дом довоенной постройки.
В тесном дворике стояли только две скамейки и небольшой стол.
- У вас нет детской площадки. Где же ты гуляешь? – Спросила Аня.
- Я гуляю в-основном только с Греем, - и он указал на свою собаку, - у меня много секций, а в свободное время читаю.
- У тебя нет друзей? – Изумилась Аня.
- Есть, но не из класса. – С достоинством ответил Рома.
Не обратив внимания на его отстраненность, Аня задушевно продолжала.
- Летом я живу у бабушки с дедушкой (у маминых родителей), у меня тоже совсем не бывает друзей. У них свой дом в Калинине, в частном секторе, а соседи – одни старушки. Когда на огороде все сделано, я садилась читать, а потом играла в саду, воображала себе героев романов. Например, я представляла себя на «Наутилусе» Капитана Немо. Вишни были подводной лодкой, а малина – спрутами. И рядом - он, вымышленный, конечно. В городе мне, конечно, не было одиноко. У меня были подружки, с бабушкой (папиной мамой) мы ездили в цирк, в парк аттракционов, в театры, на музыкальные концерты. Кстати, какой у тебя любимый фильм?
- Сложно сказать…
- А у меня «Гардемарины, вперед!».
- Я смотрел его в зимние каникулы, в прошлом году. Мне понравилось.
- И мне! – Подхватила Аня. - Там такой захватывающий сюжет, погони, скачки, любовь. И герои такие интересные, такое мужество, отвага, так дерутся на шпагах! Даже лучше «Трех мушкетеров». Особенно мне понравился Александр Белов.
- О, «Анастасия, звезда моя!» - Вставил Рома фразу из фильма.
Аня заулыбалась, но тут же увлеченно продолжала.
- Я так переживала, когда он чуть не погиб. К четвертой серии я подготовила для записи магнитофон, хотела песни записать, но магнитофон, как назло, сломался, - зажевал пленку, и я ревела как ненормальная. Я потом собирала о фильме вырезки из газет и журналов. Подбирала сама на фортепьяно музыку, пела песни.
- Ты занимаешься музыкой?
- Да, по классу фортепиано. Обожаю Рахманинова, Бетховена.
- Я тоже классическую музыку люблю. Мы с мамой часто в филармонию ходим. А тебе нравится Виктор Цой?
- А кто это?
- Фильм «Асса» смотрела?
- Вроде, да.
- Помнишь, там, в конце, на сцене выступает рок-группа, это его группа «Кино», он там поет: «Перемен! Мы ждем перемен!» Помнишь?
Рома заметно оживился. Он жестикулировал, изображая Цоя, и больше не казался недоступным.
- Да, помню. Такой весь в черном, и волосы черные.
- Он казах, но сам из Ленинграда. У него классные песни. Хочешь послушать?
- Хочу.
- Пойдем ко мне.
С сопки спускались почти бегом. На крутых спусках, где Аня притормаживала, Рома нетерпеливо обнимал ее за талию, почти прижимая к себе, чтобы помочь быстрее преодолеть сложный участок, но ни он, ни она уже не придавали этим прикосновениям никакого значения. С этого момента они стали друзьями. Ведь у них было взаимопонимание и похожие интересы.
Сидя у Ромы в комнате, Аня слушала на кассетнике «Группу крови», «Мама Анархия», «В наших глазах» и другие песни Цоя, чувствуя, как ее будоражит и захватывает эта непривычная музыка. Жесткий ритм сочетался с мощной аранжировкой. Чуть хрипловатый голос без сантиментов и надрыва пел о войне (прошедшей в Афганистане), о любви, о старых квартирах, попойках с портвейном, о бездарном существовании хулиганов-пэтэушников в тисках строгих законов.
«Мама – Анархия, папа – стакан портвейна»

«Тот, кто в пятнадцать лет убежал из дома,
Вряд ли поймет того, кто учился в спецшколе.
Тот, у кого есть хороший жизненный план,
Вряд ли будет думать о чем-то другом.
Мы пьем чай в старых квартирах,
Ждем лета в старых квартирах,
……
М-м-м, Бошетунмай…»

Резкими фразами он звал к свободе, даже к анархии. Восточный протест против оседлости, рутинного труда, стремление в дорогу, «за высокой звездой».
«Я хотел бы остаться с тобой,
Просто остаться с тобой,
Но высокая в небе звезда зовет меня в путь».

«Те, кто слаб, живут из запоя в запой,
Кричат: "Нам не дали петь!",
Кричат: "Попробуй тут спой!"
Мы идем, мы сильны и бодры...
Замерзшие пальцы ломают спички,
От которых зажгутся костры.
Попробуй спеть вместе со мной,
Вставай рядом со мной...»

«Я ждал это время, и вот это время пришло,
Те, кто молчал, перестали молчать.
Те, кому нечего ждать, садятся в седло,
Их не догнать, уже не догнать.
Тем, кто ложится спать -
Спокойного сна».

Но все это совпадало с веяниями времени, и поэтому не могло не волновать. Рутина и определенность надоели. Общество словно проснулось от спячки. Все находились в возбуждении, хотели все исправить и изменить. Все ждали новой жизни, более насыщенной и интересной. Новые идеалы - демократия, богатство, успех – манили гораздо сильнее мифического коммунизма. Но все это в скором времени обещано было получить прямо дома, на месте. И, конечно же, ни в какие дали никто уезжать не собирался. Тем не менее, общий настрой песен совпадал с настроем подавляющего большинства.
- Ну как? - Спросил Рома, когда кассета кончилась.
- Классно. Для меня это, конечно, - шок, слишком ново, грубо. – Аня старательно подбирала слова. - Если честно, я не думала, что ты любишь рок-группы.
- Ты думала, я нудила?
- Да нет, просто ты весь такой положительный, строгий. А что такое Боше-ту-май?
- Не Боше-ту-май, а Бошетунмай. Это одно из названий конопли, наркотик, так ее называют в Казахстане, а дословно «безбашенный».
- Он что, про наркоманов поет?
- Ну, это так, к слову. Он же неформал, но пацан нормальный. Поет, стихи сочиняет. Работает в котельной, чтобы за тунеядство не посадили.
- Но к чему он призывает? – Спросила Аня.
- Как к чему? К свободе.
- Но она уже наступила. Он теперь может петь, что хочет. А кто хорошо учился, и так работает, где ему нравится. Вот если пить, курить, драться, то ничего не получится. Я спрашиваю о другом. Вот он поет: «Дальше действовать будем мы!» Но как действовать? Костры жечь? Вдруг за ним пойдут толпы поклонников? Он же не говорит, что нужно делать.
- Послушай, это же песни, музыка, а не задание по истории. – Возмутился Рома. - Чего ты рассуждаешь? Если не нравится, не слушай, и все.
- В том-то и дело, что мне нравится. – Оправдывалась Аня. – Он берет за душу. И о любви у него песни такие искренние… Просто он жалуется, как все плохо и зовет вырваться из этого беспросвета. Мол, везде скука и серость. Но, по-моему, скучно только хулиганам. Разбойничать им не дают, а работать не хочется. Учись, работай, реализовывай свои способности, и не будет скучно. Серость – это те, кто его не понимает? Так это потому, что он такой необычный, грубый. Ему не нравятся старые квартиры, но уже строят много новых домов. Он так отважно зовет за собой, только непонятно, куда.
- Да никуда он не зовет. – Резко отвечал Рома. - Что ты все навязываешь ему лидерство. Он сам по себе. Старые квартиры, дальний путь – это все аллегория. Просто душевное состояние. Он одинокий странник, ему неинтересна вся эта бытовуха. Этим он и берет. Потому что, когда человек прирастает к дому, у него черствеет душа, а крылья становятся бесполезными, как у курицы. Мол, нравится так жить, живите, но и орлам летать не мешайте. Поэтому он и не говорит, что нужно делать, у каждого свой путь, «что тебе нужно выбирай» . А вообще, ты молодец. Заставляешь думать. С тобой интересно.
- Спасибо. Мне с тобой тоже. – Задумчиво произнесла Аня.
Вернулась с работы Ромина мама. Маленькая, бойкая, с такими же выразительными глазами, как у сына. Очень удивилась, увидев Аню. Как воспитанный мальчик Рома сразу представил их друг другу.
- Мама, это моя новая одноклассница Аня. Аня, это моя мама, Наталья Васильевна.
- Очень приятно. – Улыбнулась мама. – Рома, что же ты девочке чаю не налил?
Так начались их отношения. В школе они общались с осторожностью, потому что их запросто могли посчитать «влюбленной парочкой». А это значит насмешки, подколы, и больше никакого серьезного отношения. А статус обоих как-никак требовал уважения. После школы каждый обычно был занят своими делами, но периодически они выбирались вместе погулять с собаками, или слушали дома друг у друга музыку, играли в шахматы (мама Ани тоже поощряла дружбу с таким положительным мальчиком).
Оля сначала заревновала, но потом перестала. Сидели они с Аней по-прежнему за одной партой, вечера проводили вместе, вместе делали уроки (благодаря чему Оля заметно подтянулась в учебе), и Анины куклы все также были в ее распоряжении. 
Однажды Оля прибежала к Ане, вся пылая праведным гневом.
- Представляешь, выглядываю в окно, - Запыхавшись, говорила она, - а Верка Калужко на сарае про тебя такое пишет! А с ней еще Сережка Мохов. Стоит и смеется, гад такой!
Девочки опрометью выскочили из квартиры.
На сарае во дворе дома Вера старательно выводила крупными буквами: «Ромка+Анька=любовь до гроба. Дураки оба».
Рядом стоял Сережка и, смеясь, отпускал какие-то шуточки. 
Схватив Веру за руку, Аня резко развернула ее к себе и отняла мел, но заговорила сначала с Сережкой.
- Это ты ее подговорил, - Заявила она, - потому что завидуешь Роме, что он отлично учится, а у тебя мозгов не хватает. И потому что он тебе хулиганить не дает и постоянно подтягивает по всем предметам.
- Да больно нужна мне эта учеба! – Злился Мох, сплевывая сквозь зубы. - Вот скоро примут закон о добровольном обучении, и видал я вашу школу! И Ромка мне будет не указ! Пойду в порт работать.
- Мечтать не вредно! – Вставила Оля.
- Отпусти! – Стала вырываться Вера. - Это я сама придумала, Сережка тут не причем, он просто из дома вышел.
- Больно надо мне в девчячьи дела лезть. – Подтвердил Серега и пошел по своим делам.
- А нечего ходить с Ромой. - Пошла в атаку Вера. - Только приехала, и сразу самого лучшего отхватила.
- Мы просто друзья. – Опешила Аня.
- Нету у них ничего такого. – Вступилась Оля.
Почувствовав слабину, Вера выдернула руку, оступилась и упала на мелкие острые камни.
- Я маме пожалуюсь, - Заплакала она.
- Жалуйся, давай! - Закричала Оля.
Но Аня уже помогала Вере подняться.
- Не сильно больно?
Вера помотала головой.
- Мы сейчас все это сотрем и пойдем по домам, - Твердо произнесла Аня, - а то скоро «Рабыня Изаура» . 
- Как я ее обожаю! – Воскликнула Оля.
- Все обожают. – Заявила Вера. – Когда фильм идет, на улице никого. У меня дома все смотрят.
- И у нас. – Подхватила Оля. - Какая она молодец, как она сопротивляется этому подлому Леонсио. Сколько ей приходится страдать, пока она станет свободной и счастливой.
- Газелум галум гелум, газум галге. – Напела Аня заставку к сериалу.
- Подберешь на пианино? – Умоляюще попросила Оля.
- Конечно. – Пообещала Аня.
В конце 1988 начались перебои с поставкой товаров и продуктов. В ЖЭУ стали выдавать талоны на приобретение колбасы, сахара, спиртного, мыла и стирального порошка. Это казалось временными трудностями, и никто пока не обращал на них особого внимания.
Под Новый год вернулся из командировки отец. С пышной бородой, темными от крепкого чая зубами, словом, настоящий полярник. С воодушевлением рассказывал о работе, как кормили белого медведя сгущенкой, какая красивая тундра, и как жалко ее разрушать. Был он бодрый и крепкий, как никогда. Сразу взялся за ремонт ванной, и было видно, что силы и энергии у него через край. Мама порхала вокруг него, как бабочка, невольно поддавшись очарованию его нового образа.
К его возвращению подгадала свой приезд и бабушка из Москвы. Так что Новый 1989 год встречали в полном составе. Бабушка была в ужасе от полярной ночи, от штормового ветра, и все уговаривала отпустить внучку жить к ней. Не одобряла она и сына.
- Ненормальный! Разве можно так жить? – Возмущалась она. – Что за интерес превращаться в дикого медведя? Ты мог добиться в Москве таких высот!
Отец только отмахивался, улыбаясь.
- Мама, вы не понимаете, его захватила романтика севера. – Оправдывала его жена. – Он, наконец, при настоящем мужском деле. Лиши его этого - он затоскует и запьет. Ну не создан он для партийной карьеры или сиденья в кабинете. Не та натура.
- Да, весь в отца-лапотника пошел. – Вздыхала бабушка.
На зимних каникулах она ходила с Аней по выставкам, на концерты в филармонию, проводила с ней беседы на разные темы, в-общем, по-максимуму занималась воспитанием внучки. К тому времени Аня уже успела отвыкнуть от гиперопеки, и это довольно сильно напрягало. Но каникулы скоро кончились, бабушка уехала, и жизнь снова вошла в свое прежнее русло.
В феврале 1989 Рома огорошил Аню новостью.
- Виктор Цой недавно снялся в фильме «Игла», она сейчас как раз идет в нашем кинотеатре. Пойдешь? Он, правда, «детям до шестнадцати», но я уже ходил с друзьями, было мало народу, и пропустили без вопросов. Фильм потрясный, и его песни там в тему, советую.
- Конечно, пойдем. – Тут же согласилась Аня.
Чтобы пустили на сеанс, Аня накрасилась, нацепила мамины сапоги на каблуках, но билетерша на них даже не взглянула. Наверное, понимала, что это их кумир. Зал действительно был полупустой, Цой еще не достиг зенита славы, и было еще много таких, кто презрительно называл его «диким корейцем». Это после его внезапной гибели через два года все резко стали его фанатами.
Фильм с участием Цоя оказался таким же необычным, как и он сам. Незамысловатый сюжет о борьбе главного героя Моро за свою девушку против наркомафии изобиловал шокирующими эпизодами, какими-то неадекватными героями. И Аня смотрела его с трудом. Но Цой потряс ее воображение. Все, что он делал, было круто, мощно, благородно. Он (а ей хотелось думать, что он был таким же, как его герой) был немногословный, отвязный, но сильный, великолепно дрался, а в конце, когда его смертельно ранили, и он уходит, истекая кровью, ей хотелось броситься ему на помощь.
- Да, он не такой, как все. Он потрясающий! - С восхищением говорила Аня после фильма. - Это - наш новый герой. Настоящий. Такой сильный, благородный, твердый, как скала, в отличие от всех этих романтичных мальчиков. Он не бросает в беде девушку, хотя это его и не касается, он спасает ее, и ведет себя по-мужски: жестко и уверенно.
Идя по улице, и поддавшись порыву, они запели финальную песню из фильма. Рома знал слова наизусть, Аня подпевала.
Навстречу попались два парня, они подхватили припев.

«Группа крови - на рукаве,
Мой порядковый номер - на рукаве,
Пожелай мне удачи в бою, пожелай мне:
Не остаться в этой траве,
Не остаться в этой траве.
Пожелай мне удачи, пожелай мне удачи!»

В конце апреля 1989 Цой приехал с концертом в Мурманск. Аня с Ромой конечно же не пропустили такое событие. Зал дворца культуры был заполнен до отказа. После «Иглы» у Виктора появились толпы поклонниц, которые повлюблялись в образ хмурого Моро.
Зал пел вместе с ним. После концерта он отвечал на записки.
- Да, я женат. – Ответил он на одну из них. – У меня есть сын. Мне 26 лет, скоро будет 27.
В апреле мама Оли родила сына. Чтобы выспаться, Оля все чаще стала оставаться ночевать у Ани. Однажды Анина мама позвонила в их коммуналку, брезгливо прошла по коридору в их комнату и какое-то время о чем-то шепталась с Олиной мамой. После этого судьбоносного разговора Оля поехала отдыхать вместе с Аней на все лето в Калинин.
Анина мама была довольна своим поступком: совсем небольшие дополнительные траты, зато дочь будет все лето не одна. Есть с кем пообщаться и поиграть. А самое главное – в отсутствие братика или сестренки она не вырастет эгоисткой.
Первым делом в окрестностях сектора частных домов девочки нашли поляну, где паслись две лошади с жеребенком. Аня с Олей ходили к ним почти каждый день, подкармливая черным хлебом. Хлеб стоил 20 копеек, и чтобы в течение недели покупать по полбуханки, они экономили 70 копеек в выходные, когда им выдавалось 3 рубля на поход в кино, в кафе «Мороженное» и на аттракционы в центральном парке (включая билеты на трамвай по 3 копейки туда и обратно).
Над полками, где лежал в магазине хлеб, висели рецепты, как приготовить блюда из засохших кусков, бросались в глаза красочные плакаты «Хлеб всему голова», «Хлебом играть в мяч нельзя!».
Где-то через три недели лошади были приручены, сами шли навстречу, откликались на имена Ночка и Стрелка, и девочки решили на них покататься. Они взяли из дедушкиного сарая веревки, продели их в недоуздки, Аня первая забралась на спину Ночки и дернула за узду. Но из этого мало что вышло. Ночка сначала понесла, а потом попыталась сбросить седока. Больше пробовать не стали. Девочки просто продолжили ходить к ним и подкармливать. Лошади, как выяснилось позже, принадлежали цыганам. Но те не имели претензий к юным наездницам. Советские цыгане жили оседло, имели дом, большое хозяйство и работали. Их многочисленные дети учились в школе. Все отличие от обычных жителей частного сектора заключалось в традиционных лошадях и золотых украшениях на девочках, даже самых маленьких. Помимо основной работы цыгане вполне мирно подрабатывали: женщины продавали платки из козьего пуха, гадали и снимали порчу, а мужчины объезжали на телегах дворы и собирали металлолом. Говорили, что особо крикливые младенцы, заработавшие себе грыжу своим постоянным криком, после посещения цыганки тут же унимались, а грыжа проходила без следа.
По вечерам, перед сном, девочки приставали к дедушке с просьбой рассказать «про ведьм».
- А то, бывало, - Заводил он рассказ, – в одной деревне в ночном лошади волноваться стали. Выведет их пастух на ночь на поле, чтобы они отдохнули и травы поели, а они, как полночь пробьет, и начинают скакать, и друг друга лягать. А пастух ничего и сделать не может. Утро настает, а они все в мыле, потные то есть, и уставшие так, что весь день работать не могут. А нужно и сено с сенокоса возить, и съездить куда. Ну и собрались мужики проверить, что за нечистая сила шалит. Разошлись вокруг табуна и следят. Вот настала полночь – глядь – в табун заскочила кобылка рыжая и ну давай лошадей задирать: какую укусит, какую лягнет, и так весь табун враз перебаламутила. Ну, мужики тут за ней. Накинули веревки, скрутили и выволокли. Смотрят – а у ней на ногах подков нет. Что за невидаль? Позвали тут кузнеца, он и подковал ее. А как подковал – и отпустили. Потому как если петух пропоет, нечистая сила или пропадает, или вновь в человека оборачивается. Но если возле нее в этот момент стоять, то все зло в тебя может перейти, или еще чего худое приключится. Разошлись мужики по домам спать. А днем собрались и пошли проверять, у кого баба вдруг захворала. Ну и нашли. Заходят – лежит молодая девка рыжая, вся одеялом укутанная. Ей говорят: «Чего ж ты, красавица, в поле работать не идешь?» А она отвечает: «Да вот, захворала я. Шла в потьмах в сени, ноги-руки отбила». «Ну, показывай», - говорят. А она ни в какую. Тогда с нее одеяло-то и сорвали. Глядь – а у нее на руках и ногах подковы гвоздями приколочены. Вот так вот бывает.
- И что с ней сделали? – Спросила Оля.
- Известно что. В церковь отвели, молитвы специальные зачитали, покаяться заставили. Потом кузнец ей подковы-то снял. И зажила девка лучше прежнего. А силу-то ей ведьма передала, когда помирала. Ведьма до тех пор не помрет, пока силу свою не передаст. И делает это она хитростью, заманивает в дом незнакомых людей. Только дотронется кто до ее руки - сила и перешла. А если никто не придет, ведьма мучится будет страшно, и тогда ей нужно в потолке доску отодрать и дыру в крыше делать, только так сила уйдет. Но радости-то ей от этого мало, как же, зло-то впустую ушло. 
- Дедушка, расскажи еще! – Наперебой просили девчонки.
Упрашивать долго не приходилось, и дедушка начинал новую сказку.
- А то бывало, пришел молодой солдат домой с войны, и говорит матери: «Налей-ка ты мне мать молока домашнего, парного». А мать и отвечает, кручинясь: «Не могу, сынок. Повадилась к нам кошка злая в сарай ходить, корову доить». Смеется солдат: «Да что ты городишь, какая-такая кошка? Да я эту кошку одной левой споймаю, будет у меня знать, как по чужим сараям шастать». «Да она ходит ночью, - отвечает мать, - а потом корова весь день сама не своя и молоко горькое да кислое дает». Как вечер настал, пошел солдат в сарай, сел поудобнее, и стал караулить. Рядом свиньи в закутке, сверху куры на насесте, впереди, как на ладони – корова. Вот настала ночь и видит он, крадется к корове кошка. Вся черная, большая и глаза в темноте зеленым светом горят. Солдат думает: «Подпущу к корове, а как начнет доить, тут я ее и сцапаю». Глядь, а кошка вдруг на задние лапы встала и оборотилась в старую ведьму. Седые волоса космами висят, нос крючком, в глазах бельма, сзади горб торчит, и воняет от нее как от навозной кучи. Корова вся задрожала, а ведьма присела под нее и приготовилась доить. Тут солдат как вскочит: «А ну стой, проклятая! Не смей нашу корову трогать! Пошла прочь!» Ведьма обернулась, и как засмеется, да так страшно, что у солдата аж мурашки по коже пошли. «Что, служивый, кричишь? – Говорит. – Съешь-ка лучше огурчик». И протягивает ему что-то. А солдат вдруг онемел, ни шагу ступить, ни рукой пошевелить не может. Даже слово сказать не в силах, так его ведьма заколдовала. Взял, что она ему подала, и стал медленно есть. И так стоял и ел, пока она все молоко не выдоила, и не ушла. Уж закоченел весь. Как петух прокричал, начал потихоньку отходить. А вышел на свет, смотрит - в руке свинячью говешку держит, это он ее всю ночь и ел. Вот такое бывало. Шутить с ведьмами – себе дороже.
- А есть такое, чего ведьма боится? Чем от нее защититься можно?
- А как же: молитвы, крест святой, ладан. Но вернее всего кукиш.
- Кукиш?
- Ну да, фига. Если мимо дома ведьмы пройти, а в карманах фиги держать, то ведьме это как поперек горла кость, она выскочит и ругаться станет. А если тебе ведьма наколдовала на мелочи, и под порог сунула, а ты нашла, то нужно бумагой или тряпкой какой взять эти монеты и на молоке жарить.
- Что, на сковородке?
- На ней самой. Только руками трогать нельзя, потому как колдовство на это и рассчитано. Вы денежки возьмете, а беда в вас и войдет. Но как жарить будите, ведьма не выдержит и прибежит к вам, и будет всяко вас уговаривать перестать монеты жарить, потому как ей от этого страшное мученье. Вот тут вы двух зайцев и убьете: и кто подбросил, узнаете, и от монет заколдованных избавитесь. Получай, мол, свое добро назад.
- А было с кем такое?
- Вон у бабушки было, я свидетель. Повадилась к ней одна бабка, то одно спросит, то другое. И раз идет наша бабушка с магазина, глядь, у калитки, что в воротах, кошелек лежит. Да не просто кошелек, а ее собственный. Она и думает: «Как же так могло получиться, что я только что в магазине расплачивалась, кошелек доставала, а он вон впереди меня у дома оказался». И молодец, сразу кошелек не подняла, а сперва в сумку полезла. И верно, кошелек-то на месте. Снова нагнулась, посмотрела. На земле точь-в-точь ее кошелек лежит, только как отсыревший какой-то. Кошелек-то у нее кожаный был, серого цвета и с рисунком. Дочка подарила, где-то в Москве купила. Так просто такой же не найдешь. На это весь расчет и был, чтобы она сразу его подняла, не задумавшись. Тут я с работы пришел, она мне все и рассказала. Взял я рабочие перчатки, поднял кошелек, раскрыл. А оттуда так плесенью и пахнуло. Нутро все сгнило, и много медных монет, да все аж зеленые, перепрелые. Скинули мы монеты на сковородку, залили молоком и давай жарить на медленном огне. Много мы молока перевели, пока она до нас добралась. Но дело бросать было нельзя, уж больно сильное колдовство было задумано, да и узнать хотелось, кто сделал. Ну и заявилась. Уже время спать ложится, а она на пороге. И не поверишь, приличная такая, все ее уважали. Пришла, вроде как, по делу, что-то про уличный комитет узнать, хотя, дело-то не срочное, можно было и утром зайти. Но как увидела, что бабушка молоко жарит, и давай ей говорить, чтоб она прекратила. Мы не знали точно, она – не она, может через пять минут настоящая ведьма явится. Вот бабушка и наплела ей, что услышала, мол, что нужно сковороду молоком с монетами прокаливать, чтобы блины не прилипали. А та ей: «Да перестань ерундой заниматься. Да не верь глупостям, гаси огонь, вся кухня уже провоняла». И чуть из рук сковороду не отбирает. И сама вся на нервах, как будто мы у нее на кухне вредительством занимаемся. Аж зубами от злости скрежещет. Ну, тут мы и поняли, что это она. Ссыпала бабушка мелочь со сковороды прямо в тарелку и говорит ей: «Забирай по-хорошему, а то снова жарить буду». Та молча тарелку схватила, и бегом к выходу. Только мы ее и видели. И больше к нам ни ногой, а потом и вовсе померла, а кому силу передала, неизвестно. Но кому-то в нашем секторе, больше некому, с многоэтажек сюда не захаживают, а дыры в крыше не было.
- А может детям передала? – Спросила Аня.
- Дети-то с ней не жили, а как она померла, приехали и дом ее продали.
Пол ночи подружки решали, как вычислят ведьму. Наутро план был готов. Днем, держа в карманах фиги, они обошли все крайние улицы. Шли медленно, но не по дороге, а вдоль заборов, вроде как прогуливаясь. А на вечер запланировали обход главной улицы. Их как раз отправили в магазин за молоком и подсолнечным маслом. В ту сторону они решили идти по одной стороне, в обратную - по другой.
В то время пластиковых бутылок еще не было, а почти вся стеклянная тара сдавалась в пункты приема и использовалась вновь. Так что на помойках не было ни пластиковых бутылок, ни целлофановых пакетов (за редким исключением). И если молоко наливали в специальные железные 3-литровые бидоны, а разливную сметану – в стеклянные банки из-под варенья, то подсолнечное масло – в бутылки из-под спиртного, но только такие, где закручивалась крышечка. Масло наливали долго, а потом бутылку, всю в масле, ставили в пакет из коричневой шелестящей бумаги, в такую же упаковывали развесные конфеты и пряники.
Был уже вечер, начинало темнеть. Дорога в магазин ничем не удивила. Так же как и днем, никто не среагировал на их тайное оружие против ведьм. А вот обратно, когда Оля тащила килограммовую бутылку с маслом, а Аня трехлитровый бидон с молоком, (свободная рука с фигой у каждой по-прежнему была спрятана в карман), из одного из домов вдруг выскочила бабка и ни с того ни с сего заорала на девочек.
Как специально, в вечерних сумерках дом ее казался древним и зловещим. Почерневшие бревна не были закрыты крашеными досками, как у всех. Наличники покосились от старости. На старой крыше вырос мох и кое-где, словно паутина, свисала трава. Позади дома виднелся заросший сад с кривыми уродливыми яблонями. В окнах (по крайней мере, выходящих на дорогу), не горел свет. Страшнее этого были только заброшенные останки дома, где ночью сгорела вся семья.
- Шастают тут, всю траву вытоптали! Все поворовали! - Кричала бабка страшным низким голосом. Возможно, она давно пребывала в маразме, но девочки явно видели перед собой ведьму. - Чтоб вам ноги повырывало, да глаза выкололо!
Испугавшись, девочки как могли быстро (мешали покупки и рука, засунутая в карман), припустили в сторону своего дома. Но бабка не отставала и все кричала что-то невразумительное.
- Убирай фигу, она сейчас нас догонит! – Закричала Аня Оле.
И как только девочки разжали фиги, бабка резко остановилась и замолчала.
Дома девочки тут же рассказали обо всем дедушке.
- Совсем с ума спятила старуха. – Качал он головой. - Не подходите больше к ее дому.
- Но мы теперь знаем, что она ведьма. Она будет нам мстить?  Как ее остановить? – Наперебой спрашивали девочки.
- Ничего с ней не поделаешь. – Говорил дедушка. – В старину ее бы всем миром в церковь отвели, а сейчас никто в это не верит. К нам она не сунется, побоится теперь. Можно положить на пороге и на подоконниках крапиву. А на улице, как ее увидите, сразу фиги держите. Она ругаться станет, но вам ничего сделать не сможет.
Девочки успокоились, но в магазин с тех пор ходили обходным путем.
Между тем приближался древний языческий праздник Иван Купала.
- Ночью собирались девки и парни на берегу реки, разжигали костер. – Рассказывал дедушка. - Водили вокруг хороводы, пели, плясали. Прыгали через него, а какая не прыгнет – та ведьма.  Девки плели венки и бросали в воду. У кого не потонет и дальше всех уплывет, та замуж выйдет и проживет долго. Потом все шли в реку купаться, потому как с этого дня из нее вся нечисть выходила, и русалка больше не могла под воду утянуть. В старину у нас этот день называли Ярилин, так тогда называли бога солнца. В честь него поджигали колеса и бочки, носили венки, ели калачи – старались найти все круглое. Но самое главное, что только в эту ночь, раз в году, цветет папоротник. И тот, кто найдет его цветок, тот станет очень богатым, сможет находить клады, открывать все замки и управлять злыми духами. Но найти цветок очень трудно, потому что вся нечистая сила будет мешать и пугать.
И девочки решили испытать все это на себе. Днем они отправились в близлежащую рощу, сплели из трав венки и носили их весь день. Попутно грызли бублики и искали кусты папоротника. Нашли целых два в разных местах. Ближе к вечеру на берегу протекавшего в роще ручья разожгли небольшой костер, попрыгали через него, побегали наперегонки по кругу, насмеялись вволю и побросали в воду венки. Оба венка благополучно поплыли по течению и застряли в камышах.   
Ночью, в сопровождении дедушки они отправились в рощу смотреть, не зацветет ли папоротник. Дедушка держался в отдалении, по его словам, волшебный цветок ему был уже ни к чему. Вдруг впереди, на открытом пространстве девочки ясно увидели мужскую фигуру. Человек с ног до головы был весь в белом. Белый костюм, белые ботинки, и волосы на голове белые. Он стоял на поляне, не двигаясь, и смотрел в сторону девочек. Испугавшись, они вернулись назад, где шел дедушка.
- Там человек, весь в белом, странный такой. – Зашептали они.
- Сейчас посмотрим. – Бесстрашно произнес дедушка. – А где вы его видели?
- Так вон там, на поляне.
Но когда девочки обернулись, на поляне уже никого не было.
Куст папоротника тоже не цвел. Решили пойти ко второму кусту. Туда вела узкая тропинка среди зарослей крапивы и репейника. Вдруг прямо перед ними на тропинку выскочила темная кошка и, замяукав, стала путаться у девочек под ногами.
- Брысь, нечистый! – Громко крикнул дедушка.
Кошка тут же исчезла в траве.
А вот второй папоротник преподнес сюрприз. Он находился в самой середине рощи, а сама роща ничем не освещалась, однако прямо в центре куста светился небольшой блик, как будто откуда-то отражался свет фонаря. Девочки склонились над кустом, однако пятнышко света не пропало.
- Что это там светится? – Спросила Аня.
- Похоже на солнечный зайчик. – Сказала Оля.
- Это он и есть, цветок папоротника. – Торжественно произнес дедушка.
- Такой? – Разочарованно произнесла Аня.
- А ты какой хотела? - Укорил ее дедушка. - Растение-то само не цветет.
Домой возвращались довольные. Праздник удался н славу, да еще и цветок папоротника нашли. Будет теперь не жизнь, а малина.
- Будет, да не сейчас. – Уточнил дедушка. – Вот вырастете, тогда и придет сила. И деньги всегда найдете, и все двери перед вами откроются, и все, что захотите, сбудется, это духи будут для вас стараться.
С Ромой они писали друг другу письма (он отдыхал у бабушки в Белоруссии), и Аня чувствовала, что скучает.
Еще летом стало известно, что новая реформа школьного образования перевела всех школьников на класс вперед. Срок обучения для новых учеников увеличился на год: раньше было 10 лет, теперь стало – 11.
Так в сентябре 1989 Аня оказалась сразу в восьмом классе. Учебники, правда, были еще старые, и на них стояло «7 класс», зато незнающим взрослым можно было с гордостью заявить, что она «восьмиклассница». А это значит, что совсем взрослая, комсомолка.
Кое-что изменилось и в системе обучения. Учеников стали настойчиво приучать высказывать свое мнение. Но большинству сделать это было трудно, ведь еще вчера учитель был непререкаемым авторитетом, и за любое возражение можно было схлопотать двойку или вызов родителей на ковер.
Отменили политинформацию (чему Аня была несказанно рада). Видимо, все хорошие новости перестройки закончились. Обещанная демократия дала свои всходы. Почувствовав слабину, Прибалтика бастовала и требовала выпустить ее из СССР, без финансовой поддержки соцлагерь потихоньку разваливался. Оставались верны только восточные немцы и чехи.
Мох и Лом могли теперь безбоязненно играть на задней парте в карты, а девчонки носили не только сережки, но и кольца, и красились во все цвета радуги.
- Реформа направлена на гуманизацию и демократизацию учеников в школе. – Вещала классная руководительница на заседании отряда. – Есть идея создать Школьный Совет.
- И опять будут руководить отличники, такие как Ромка. – Высказался с задней парты Мох. - Просто новое название.
- Почему, - Вступилась классная руководительница, - если у тебя есть идеи, и за тебя проголосуют ребята, ты тоже можешь войти в совет. У тебя есть предложения?
- Конечно есть! Предлагаю отменить пионерию и школьную форму. Долой уравниловку!
- Что ты такое говоришь, Мохов! – Ужаснулась Марьяна Ивановна.
- Высказываю свое мнение.
Ну что вы молчите, нос в парту уткнули? - Злилась классная руководительница, обводя взглядом притихший класс. – Вас буквально с места не сдвинешь! Совместные мероприятия необходимы для развития вашего самосознания, как вы понять не можете? Но вы должны сами все придумать и организовать. Вам дана такая прекрасная возможность! Больше не нужно действовать по указке. Не забывайте, вы – будущее нашего общества!
- Вот только не надо нас в новое стадо загонять. – Взвился Мохов. – Мы не рабы, чтобы снова строем маршировать.
- Ну, с тобой, Мохов, и так все понятно. – Отмахнулась Марья Ивановна. - Но вы-то, Тополев, Лебедева, Кравец, вы-то что сидите-молчите? Вы просто обязаны участвовать в общественной жизни, вести за собой.
- Если мы свободны и наше мнение действительно что-то стоит, - Заговорил Рома в напряженной тишине, - то мы можем проголосовать прямо сейчас, хотим мы или нет участвовать в общественной жизни школы. Но судя по обстановке в классе большинство ничего не хочет. Если же наше мнение никого не волнует, и мы просто должны выбрать новые школьные мероприятия, то зачем тогда эта демагогия. Просто скажите, что мы должны сделать, и все. Я организую, все выполнят, и галочка будет стоять, насчет этого не волнуйтесь.
- Рома, я от тебя такого не ожидала! – Едва сдерживая слезы, произнесла учительница. - Но ведь вам предлагают самим все решать! Вас пытаются расшевелить, увлечь, предлагают столько нового, интересного.
- У всех свои интересы, Марья Ивановна. Каждый теперь хочет быть сам собой. – Примирительно произнес Рома. – Просто мы устали и друг от друга и от такой повышенной заботы. И вам сейчас решать. Если дадите нам свободу выбора, все разбегутся по своим делам. А если поведете твердой рукой, мы пойдем за вами, и выполним все, что вы скажете, мы еще от этого не отвыкли.
- Да ну вас!
И Марьяна Ивановна, вытирая слезы, выскочила из класса. Рома устало выдохнул и подпер голову руками.
- Ну, что будем делать? – Подскочила Лена Кравец. – Ты, Рома, конечно, молодец, все правильно сказал, но теперь у нас конфликт с классной.
- Придется извиниться. – Сокрушенно произнесла Аня.
- И пойти у нее на поводу? – Закричал Мохов. – Ну уж нет! А ты, Ромка, достал уже! Чего раскомандовался? «Я все организую. Мы пойдем за вами». Хватит! Кончилась твоя власть!
- Всё, голосуем. – Твердо заявил Рома, не обращая внимания на высказывания Моха.
Лена с Аней быстро разлиновали вырванные из середины тетрадей листы и пустили по рядам. Итоги голосования были предсказуемые. Все проголосовали против общественной нагрузки в школе. В отдельной графе все написали свои кружки и занятия в свободное время.
С этими листами делегация от класса в составе Ромы, Лены и Ани отправилась в учительскую. Все остальные разошлись по домам.
В остальных классах была похожая ситуация. В итоге на педсовете было решено оставить детей в покое, и ограничиться проведением классных часов и дискотек. По слухам, в некоторых школах все-таки были созданы советы учеников, но на них принимались совершенно незначимые решения. По-прежнему все решала дружина и директор школы.
Как-то, идя домой после школы, Аня повстречала компанию Сереги Мохова. Окинув ее недобрым взглядом, Мох громко, специально, чтобы она услышала, заявил.
- Надо Ромке темную устроить.
Аня резко развернулась и направилась к парням.
- Что, пятеро на одного? – От гнева у Ани срывался голос. - Это, по-твоему, по-мужски? Круто, да?
- А что, Ромка мужик!? – Мох презрительно сплюнул. - Да он размазня.
- Если так, то и с девчонкой драться не западло. - Аня подошла к нему вплотную. – Ну, давай подеремся! Ты меня тоже уже достал! Только и можешь, что позорить наш класс!
- Да пошла ты на..! – Завизжал Мох и тут же получил увесистую оплеуху.
В ответ Аня получила удар в нос. И началась потасовка. Аня дралась как одержимая, но честно, ниже пояса не била, по большей части царапая ногтями, а Мох просто старался оттолкнуть ее от себя. Стоявшие рядом пацаны смотрели, разинув рот, и не вмешивались. Наконец, Мохову удалось схватить ее за руки.
- Ну все, харэ. – Примирительно произнес он.
Не в силах вырваться, Аня тяжело дышала, лицо ее раскраснелось. Из носа текла кровь, но она не обращала на это внимания.
- Он – мой лучший друг. Понятно? – Она обвела всех диким взглядом.
- Понятно. – Ответил за всех Мох. - Слышь! – Он обернулся к своим. – Ромку больше не трогать, он - ее.
Отпустив Анины руки, он стал снимать с шеи пионерский галстук, глядя на нее исподлобья.
- Нафиг он тебе здался, Ань? – Спросил Серега, и попытался утереть ей нос своим галстуком.
- Отстань! - Аня отдернула его руку. - У меня есть мозги! Я не тупая кукла. А с ним мне интересно. И попробуйте только кому-нибудь рассказать!
- Ладно, мы поняли.
- Блин, крутая девка. – Уважительно произнес Мох ей вслед. - Если кто тронет - убью.
Нос поврежден не был, и никаких следов не осталось, видимо, Мох ударил вполсилы, так что Ане даже не пришлось ничего объяснять. И о драке так никто и не узнал.
В октябре состоялась первая дискотека. Называлась она по-скромному чаепитием.
Дети пришли в праздничной одежде, кто принес домашнюю выпечку, кто конфеты.
Тихоня Таня Поликова красовалась в кремовом платье с рукавами «летучая мышь». Талия была перетянут широким ремнем, а короткая обтягивающая юбка подчеркивала длинные стройные ноги.
- Какое красивое. – С завистью вздыхали девочки. - В «Альбатросе» купили?
- Нет, сама по «Бурде» сшила. – Гордо отвечала Таня.
Вера Калужко поразила своей бижутерией и прической. (Импортная кофточка и джинсы никого не удивили, у многих родители ходили в море).
На ее шее висело несколько цепей с крупными звеньями, огромные пластиковые кольца были в ушах и на запястьях. Начесанные волосы небрежно откинуты назад.
- Прямо вылитая Сиси Кейч. – Восхищались девчонки.
Мох был одет под Цоя, и весь вечер не снимал темную джинсовую куртку.
Аня с Олей сидели в сторонке и разговаривали о своих делах. Совместно проведенное лето еще сильнее сблизило подруг.
Один из парней принес магнитофон, и начались танцы. Зазвучали популярные «Музыка нас связала» «Миража», «Russian Girls» «Комбинации», «Я хочу быть с тобой» «Наутилуса Помпилиуса», «Подари мне вечерок вечерочек» Жени Белоусова, песни немецкой группы «Modern Talking», «Розовый вечер» «Ласкового мая», ну и конечно «Звезда по имени Солнце» Виктора Цоя.
Вера Калужко неожиданно пригласила Мохова. Он смутился, но пошел танцевать, и так они протанцевали весь вечер. Конечно, никаких обниманий, все на расстоянии, предельно скромно и невинно. Оля тоже не усидела на месте, и Рома занял ее место рядом с Аней, так они и просидели до конца вечеринки, вспоминая летние каникулы и обсуждая книги.
В конце октября, как обычно в Мурманске, наступила зима. Анина мама увлеклась просмотром по первому каналу сеансов психотерапевта Кашпировского. Он уверял, что вылечит всю страну, что под его воздействием у человека включается особая система, которая сама может вырабатывать в организме все необходимые лекарства, в том числе обезболивающие. И действительно, в одной из программ он загипнотизировал двух женщин, и они не чувствовали боли, когда им в прямом эфире проводили операцию без наркоза.
Несмотря на то, что Анина мама ничем не болела, она смотрела Кашпировского, буквально затаив дыхание, потому что он помогал ей справиться с все усиливающейся депрессией. И было от чего. Жить в стране становилось все труднее. Ни о каком товарном изобилии речи уже не шло. С полок магазинов резко пропали практически все товары и продукты. Конечно, в «Альбатросе» и «Березке» все было по-прежнему, но там отоваривались только моряки. Дач в Мурманске практически ни у кого не было, да и северная природа не позволяла заниматься настоящим земледелием, и никакого подспорья в виде обычных в средней полосе овощей и фруктов не было. Поскольку животноводство на севере было практически не развито, мяса на рынке было мало и стоило оно дорого. А под конец года в магазинах и вовсе купить можно было только хлеб. Наконец, официально объявили о наступлении экономического кризиса. Все это тут же вызвало панику, и люди стали запасаться всем, что удавалось достать. Всерьез опасаясь голода, Аня с мамой (как и многие) сушили сухари из черного хлеба, разложив нарезанные куски по всем столам и даже на фортепьяно.
Бабушка с дедушкой из Калинина присылали с проводниками коробки с картошкой-морковкой-луком с огорода и самодельной тушенкой. Но не у всех была такая возможность (Калинин находился на прямой линии Москва-Мурманск), большинство же, отправляясь к родственникам, делало пересадку в Москве. А в посылке картошку и банки с соленьями не отправишь. Так что выживали, каждый как мог.
Не выдержав трудностей, семья Оли уехала назад в деревню. Оля писала в письмах, как купили корову, завели свиней и кур. Все в долг, но ничего, потом все окупится, зато семья больше не голодает.
В начале 1990г, наконец, ввели талоны на продукты. Теперь гарантированно (если не потеряешь) можно было купить на каждого две пачки масла, 400гр колбасы, десяток яиц, килограмм мяса (если будет) и полкило печенья или конфет, и все это на месяц. Причем фрукты в талонах не значились, а в продаже их не стало совсем. Чтобы не было цинги, покупали в аптеках аскорбинки.
Страну лихорадило, но цены все еще были стабильные, у всех была работа, и никто даже не представлял себе, что такое задержка зарплаты. Настоящая катастрофа была впереди.
После школы (пока родители на работе) дети теперь отправлялись стоять в огромных очередях за тем или иным продуктом (кроме спиртного, конечно). Часто шли вдвоем, и вставали сразу в две очереди, чтобы купить и то, и другое.
В январе Аня с Ромой пошли в кино на новый фильм Гайдая «Частный детектив или Операция «Кооперация»». Прежние улетные комедии Гайдая хоть и высмеивали проблемы действительности, но были жизнерадостными, теперь же в фильме сквозил ужас от происходящего и страх за будущее. Нравы явно изменились, прежние герои казались наивными детьми. Вместо бесстрашной спортсменки-комсомолки появилась бойкая бесстыжая журналистка, в погоне за материалом, вдохновенно изображавшая то алкоголичку, то валютную проститутку. Борца за справедливость простака-Шурика заменил активный частный детектив, за гонорар борющийся с настоящей организованной преступностью. 
- Зачем только разрешили этот частный бизнес? – Возмущалась Аня после фильма. – Это же сплошной бандитизм!
- Кооперативы – хорошая идея. – Не согласился Рома. - Пока государство расшевелится, частники уже выпускают нужные вещи и услуги. Просто рэкетиры и бандиты все взяли под свой контроль.
- А почему милиция не борется с этим?
- Не сориентировались еще, наверное.
В Мурманске кооперативов, которые были на виду, появилось немного, и в-основном это были маленькие павильончики в универсамах, где продавались втридорога сшитое из кружева белье, модная одежда и импортная косметика. Но говорили, что область активно сотрудничает с приграничными Норвегией и Финляндией, что создаются совместные предприятия, в-основном, правда, рыбные. Однако позднее стало довольно популярным открытое в марте 1990 советско-финское предприятие «Арктик Тииви», занимавшееся изготовлением престижных стеклопакетов из натурального дерева. В 1993 в городе появится первая норвежская АЗС «Статойл».
После отъезда Оли, из близких друзей у Ани остался только Рома. В свободное время они вместе подолгу стояли в очередях за продуктами, и бывало так, что и безрезультатно. Например, однажды они стояли за сливочным маслом и колбасой. Колбаса закончилась, а по талонам на масло им выдали квадратные пачки маргарина «Атланта».
- Надо же, выдали импортное масло. - Радовалась Аня. - Говорят, оно в даже в морозилке не твердеет.
- Да потому что это не масло, а маргарин. – Объяснил Рома. - Но ничего, с горячим чаем нормально.
- Сметаны хочу. – Сокрушалась Аня. - У меня зуб откололся. К двадцати годам уже, наверное, ни одного зуба не останется.
- Пойдем ко мне. У меня есть сгущенка. – Предложил Рома.
Из темноты квартиры (стоял разгар полярной ночи) навстречу ребятам выскочил радостный Грей.
- Греюшка, хороший! – Обнимала его Аня.
- Сейчас я чай поставлю. – Рома пошел на кухню.
Аня зашла за ним следом, встала у плиты, согревая руки.
- Холодно.
- Да, топят не ахти как. – Согласился Рома.
- И вообще ужас какой-то. – Вздохнула Аня. – Знаешь, я стихи сочинила про все это. Хочешь, прочту?
- Давай.
Как трудно наше время, и, увы –
Нечем залить горящие поленья.
Лишь слышны яростные крики: «Убери!»
Потерянного поколенья.

Мы убираем. Но получим ли покой?
И бездуховность нам останется в награду.
Не лучше ли кричать сейчас: «Постой!»
Разбушевавшемуся пролетариату?

Как бурно все меняется вокруг.
События стремглав листают главы жизни.
И я, очнувшись, понимаю вдруг,
Что все летим мы с полки книжной.

- Молодец, хорошо получилось. Зато у нас все еще впереди. – Попытался подбодрить ее Рома.
- Только бы не остаться в этой мрачной, убогой жизни. По-моему, это самое страшное, что может произойти. Лучше вообще не жить, чем так.
- Ну чего ты хнычешь? Все у нас будет хорошо. Выучимся, пойдем работать, будет интересно. Ты вот хочешь стать переводчиком, значит, будешь ездить по всему миру, везде побываешь. Я стану инженером-разработчиком, буду создавать новые космические технологии.
- А если не получится поступить? Там конкурс – десять человек на место!
- Все получится. Ешь, лучше, сгущенку.
Рома подвинул к ней вскрытую банку.
- Какая вкуснотень! Сто лет не ела!
Тем временем инженерная работа отца на Колгуеве закончилась. По сути, это была временная командировка, и остро встал вопрос о возвращении назад.
- Я не вернусь в Москву! – Категорично заявила мать.
- А мне нечего тут делать! – Протестовал отец. – К тому же там у меня мать.
- Вот именно, мать. В этом все дело. Ты мог бы устроиться где-нибудь и здесь, может быть, на руководящий пост.
- Да пойми же, инженером мне уже не устроиться, все места заняты, а просто так просиживать кресло в кабинете я не хочу, я не за тем сюда приехал!
- Смотрите, какой щепетильный! Я же работаю не по специальности, и ничего. Мы уже здесь обжились, у нас прекрасная квартира, друзья.
- В Москве я хотя бы вернусь на прежнее место. – Не сдавался отец. - Там сейчас такие возможности, подумай, хотя бы о дочери! Ей, ведь, еще поступать.
- Здесь она, хотя бы, поступит, а там еще неизвестно. – Убеждала мать. - Легче всего все бросить, и сбежать туда, где легче, но давай, хотя бы, попробуем.
- Ну хорошо. - Смирился отец. – Давай попробуем.
Но ничего хорошего из этого не вышло. Экономика стремительно катилась под откос, предприятия работали вполсилы, все отрасли хозяйства быстро приходили в упадок. Отец устроился в одну из организаций, но ходил мрачнее тучи. Между родителями все чаще возникали скандалы. Конечно, они старались выяснять отношения, когда дочери не было дома, но Аня чувствовала, как вместе со страной неотвратимо рушится и надежный мир ее семьи. Мать все чаще уходила в гостиную и смотрела там телевизор до глубокой ночи, а отец не выходил из спальни, читая запоем все книги подряд.
Однажды Аня была приятно удивлена, услышав из кухни голоса родителей, мирно беседующих на бытовые темы. Но вскоре их разговор перерос в идеологический спор, голоса зазвучали громче и резче.
- Выживает сильнейший. – Нервно говорила мать. - И ключевое слово тут – выжить. В такие уж времена живем.
- А отчего все это? – Кипятился отец. - У нас что, разом встали все заводы и колхозы? Мы ведь сами все производим. Не так ярко, как на Западе, красивых оберток у нас нет, но есть все свое, и техника и вещи и продукты. И засухи нет, так почему, по-твоему, нет продовольствия? А я тебе скажу. Это потому, что у нас демократия, которой ты так радовалась. Хотели свободно покупать черную икру - теперь нет даже масла, на хлеб намазать. И на что купились? Ладно бы на какую-то великую идею, а то - на шмотье и на свободу ругаться матом!
- Вот только не надо говорить об этом с таким презрением! – Возмущалась мать. - Как будто ты выше всего этого. Ты мог бы открыть собственный бизнес.
- А ты – идти торговать на рынок.
- С ума сошел? Как ты себе это представляешь?! Я училась на актрису.
- А я на инженера. А то, что инженер сегодня – самая неуважаемая и малооплачиваемая профессия - вспомни фильм «Маленькая Вера» - я в этом не виноват. По-моему, сегодня становится почетно быть бандитом. Раньше семья стыдилась, если кто сидел, а теперь об этом говорят с гордостью, как о политзаключенных в 30е!
- Это все отговорки. – Настаивала мать. – Просто ты не хочешь ничего делать, вот и все.
- Все, что я хочу – это работать честно, и по своей специальности.
Отношения родителей стали натянутыми. Отец начал задерживаться с работы, и однажды мать не пустила его в спальню. Хлопнув дверью, он ушел из дома. Среди ночи Аню разбудил звон разбиваемого стекла и крик матери. Аня бросилась в родительскую спальню, и остолбенела от ужаса. Муська лизнула ей руку. Она вместе с девочкой побежала в комнату родителей, но не издала ни звука.
Отец стоял у распахнутого окна, слегка покачиваясь, на лице его блуждала нехорошая улыбка. С одной его руки на пол стекала кровь, а в другой он протягивал матери букет роскошных роз, которые и днем было достать нереально.
- Аня, иди спать. – Как можно хладнокровнее произнесла мать.
Аня вернулась в свою комнату. Ее бил озноб.
- Что, пока жилось хорошо, сильно я тебе нравился, - Раздался голос отца, - а теперь пьяный не нравлюсь?
- Убирайся! – Заорала мать.
Лежа в своей кровати и уткнувшись в подушку, Аня беззвучно плакала. Ей было жалко отца, который в порыве отчаяния забрался на второй этаж и голой рукой разбил стекло, чтобы достучаться до матери. Ей было жалко и мать, которая ждала его долгими вечерами, пытаясь заглушить ревность хозяйственными делами. Она больше не пела на кухне, как раньше.
Летом, когда дочь уехала в Калинин (теперь уже Тверь) на каникулы, родители приняли решение развестись.
Лето было тяжелым со всех сторон. Уезжая, Аня уже чувствовала, что вернется совсем в другой дом, что так, как раньше, уже никогда не будет. И будет хуже.
В связи с дефицитом продуктов, огород бабушка с дедушкой решили засеять по-максимому. Под картошку вскопали даже палисадник, где всегда росли садовые цветы. Завели кур, огородив им небольшой участок у сарая. Бабушка с дедушкой чувствовали себя неважно. «Весь этот бардак» подкосил их и морально, и физически, и Ане пришлось полностью посвятить себя огороду. Вместе с дедушкой она копала непослушную землю до волдырей на руках, потом сажала, не разгибаясь до самых сумерек. Бесконечно полола и поливала, окучивала и, наконец, собирала первый урожай и раскладывала его на хранение в подпол. Курам нужно было варить комбикорм, перетирать скорлупу, чистить сарай, следить за их здоровьем. Когда одна курица заболела, другие набросились на нее и стали клевать в голову. Пришлось ее изолировать и лечить. Времени на книги уже не оставалось, иногда только Аня садилась посмотреть вечерние новости.
Вместе с тем ее все устраивало. Из-за сильных физических нагрузок, ее разум словно оцепенел. Она почти ни о чем не думала, ничего не чувствовала, и только работала, ела и спала. Будь у нее полно свободного времени, жизнь стала бы невыносимой. Оли рядом не было, ее редкие письма не способны были избавить от одиночества и тоски. Так же, как и письма Ромы.
15 августа 1990г из телевизионных новостей Аня узнала, что погиб Цой. Диктор сообщила это ровным, лишенным эмоциональности голосом, чуть помедлив, прежде чем назвать имя.
- Печальное известие пришло из Латвии. Сегодня в автомобильной катастрофе погиб один из кумиров советской молодежи, известный рок-исполнитель (пауза) Виктор Цой.
Не дослушав подробностей аварии, Аня убежала в сад, забралась под кустистую вишню и дала волю слезам.
- Растет девка! – Одобрительно сказала бабушка ей вслед.
С этого дня на стенах домов появились надписи (иногда кровью) «Цой жив!». На старом Арбате в одном из проулков создали стену Цоя, где со всей страны собирались его поклонники, пели его песни, писали признания в любви и строки из его стихов, рисовали его портреты.
Встретившись снова осенью, Аня с Ромой не узнали друг друга: оба вытянулись и повзрослели. Аня выглядела уже совсем барышней.
Обсуждали смерть Цоя, проблемы в семьях. Аня тяжело восприняла развод родителей, к ее возвращению отец уже уехал. Он заезжал к ней в Тверь, но общение было коротким и скомканным. Отец Ромы несколько лет назад погиб в рейсе, а у матери на фоне социальных потрясений начались проблемы со здоровьем.
Вскоре после того, как Анин отец выписался, к ним в квартиру, в самую большую комнату подселили семью. Так полагалось по закону, вдвоем Аня с мамой теперь занимали слишком много квадратных метров. А до начала приватизации оставался еще почти год. Хорошо хоть оставили две комнаты, если бы мать и ребенок были одного пола, им полагалась бы одна комната на двоих.
Мать восприняла это стоически. Было видно, как ей неприятно, но она держала лицо. Сдержанно, но доброжелательно общалась с новыми жильцами, а вот для Ани это был шок. По квартире как у себя дома ходили незнакомые люди. В ванну нужно было занимать очередь, и свои мыльные принадлежности хранить уже не на красивых стеклянных полочках, а у себя в комнате на подоконнике. В двери комнат пришлось врезать замки, на кухне сдвинуть стол в угол, чтобы поместилась мебель соседей. Муська сначала воспринимала подселенцев как грабителей, облаивала их при каждом удобном случае, а потом привыкла и даже виляла хвостиком.
Новых жильцов было трое: мать-медсестра в больнице, отец-моряк и мальчик 10 лет. Жили они шумно, часто приглашали гостей, днем к ним постоянно приходила бабушка посидеть с внуком. Аня запиралась у себя в комнате (потому что мальчик поначалу мог запросто зайти к ней поболтать) и пыталась сосредоточиться на уроках. Соседи по дому разделились: одни сочувствовали, другие злорадствовали.
В классе неожиданно появилось двое красавчиков. Среди девочек – Ира Акулина, среди мальчиков – Паша Стаченко.
Ира блистала рано сформировавшимися формами, ярко подведенными голубыми глазами, чувственным ртом и вызывающим поведением. Умудрилась купить (или сшить) школьное платье с пуговицами впереди, и расстегивала их, чтобы показать эффектное декольте. Низкий фартук только добавлял пикантности, слегка прикрывая вырез. С учителями она огрызалась, парней посылала куда подальше.
А Паша выглядел копией Алена Делона, даже циничная полуулыбка была такой же. Ни хорошей учебой, ни плохим поведением Паша не отличался, был он совершенно нейтральным, что позволяло ему теперь ходить по школе в гордом одиночестве, небрежно посматривая по сторонам. Весь такой разочаровавшийся в жизни Печорин. Или Байрон. В Пашу тут же повлюблялись несколько одноклассниц, и даже парочка старшеклассниц. Его преследовали, писали записки. А Паша влюбился в оторву-Иру.
Помучив его немного для верности, Ира приняла его любовь и стала с ним «ходить». Мох тоже было приударил за ней, но отступился.
Однажды они разговаривали на крыльце ее дома, при этом Ира стояла, а Паша сидел на перилах. Цокольный этаж был высоким, и крыльцо возвышалось над каменистой землей метра на два. То ли Ире что-то не понравилось, то ли она сделала это, шутя, но она толкнула его, а он не удержался и полетел головой вниз на землю. Полгода он провел в больнице, потом появился в школе, исхудавший и с темными кругами под глазами. Учиться он стал плохо, и часто оставался дома из-за сильных головных болей. Этот класс стал для него последним. Он закончил ПТУ, но работать не смог, опустился, выглядел ужасно, при встрече стрелял деньги у бывших одноклассников, и вскоре закончил свою жизнь от передозировки наркотиков.
Ира совершенно не чувствовала себя виноватой, и почти сразу после несчастного случая, когда Паша еще лежал в больнице, стала «ходить» с Моховым. Но тогда еще никто не знал, что Паша так до конца и не поправится, и все были только рады, что Ирка его бросила, и место возле него освободилось.
22 января 1991г по инициативе премьер-министра Валентина Павлова началась денежная реформа, в ходе которой были заморожены вклады в сберкассах, а деньги, копившиеся у людей десятилетиями на машину, кооперативную квартиру или просто на черный день в одночасье превратились в копейки. 50- и 100-рублевые купюры обменивались в двухдневный срок и в строго ограниченном количестве. Через много лет правительство попыталось вернуть вклады, но они давно обесценились, а многие пенсионеры уже умерли, так и не дождавшись справедливости. Реформа ставила себе целью изъять средства, якобы приобретенные незаконным путем, а также предотвратить гиперинфляцию. Но на деле люди потеряли все свои сбережения, а поднявшиеся в начале апреля цены на товары, транспорт и коммунальные услуги сделали материальное положение многих людей просто катастрофическим. У некоторых стало не хватать денег отоварить все талоны. Люди узнали, что такое настоящая нищета. Спасала только рыба, которой по-прежнему было много, и которая стоила дешевле мяса. Но уже со следующего года траулеры будут почти всю ее продавать в Норвегии, не заходя в порт. Из всего этого для Мурманска был только один плюс: теперь моряки могли спокойно оставлять себе полученную за рейс валюту, а не сдавать государству в обмен на боны. Весной появились первые официальные пункты обмена валюты. Раньше за владение валютой можно было надолго сесть в тюрьму. Теперь семьи моряков могли делать накопления в долларах, что оказалось гораздо надежнее, или обменивать их на рубли и тратить по своему усмотрению в любых, а не только валютных, магазинах. Однако половина населения города получала зарплату исключительно в рублях. И им приходилось туго.
Аниной маме повезло, по совету друзей она еще до реформы на все свои небольшие сбережения купила доллары.
Из соседней Норвегии по линии церкви и адресно в детские дома и даже школы стала приходить гуманитарная помощь в виде одежды, продуктов питания, некоторых вещей типа тетрадей, сумок, игрушек для детей. 
Однажды зимой Вера Калужко пришла в школу расфуфыренная. Модные сапоги, импортное дутое пальто, дорогая норковая шапка. (Недавно пришел с моря папа). Но когда после занятий она пришла в раздевалку за вещами, оказалось, что шапка пропала, а сапоги и пальто порезали.
Вера ревела. Девчонки пытались ее успокоить. Техничка вызывала милицию. Аня побежала домой за сапогами, у нее, в отличие от многих, имелись запасные.
Проходя мимо дома Моха, она увидела, как он пинает Верину шапку, словно футбольный мяч.
- Что ты делаешь? – Ужаснулась Аня. – Совсем с ума сошел?
- А нечего выделываться! – Огрызнулся Серега. - Сама виновата. Шмоток ей накупили, бляха муха.
- Тебя не спросили.
- Че, типа богатая, да? А все остальные – уроды?
- Слышь, хватит уже злиться. Мне, например, по барабану. Мне и моё сойдет. Короче, отдавай шапку, и я тебя не видела.
- На, подавись!
Мох последний раз пнул по шапке, но не оставил ее на снегу, а поймал на лету и кинул Ане. Для проформы сплюнув в сторону.
Аня стала брезгливо отряхивать ее.
- Фу, блин, мне еще это тащить!
- Так пусть сама придет, че, ты ей слуга?
- Думай, что говоришь, вообще. – Разозлилась Аня. - Кто ей сапоги порезал?
- Ирка Акулина. Как увидела, так у ней сразу башню снесло. Но я тебе не говорил.
- Не бойся, могила. – Аня теперь козыряла умением разговаривать грубо, как шпана. - Только передай Ирке, что за ее бзик мне теперь отдуваться. Между прочим, я сейчас домой пилю за сапогами, чтобы Вере было, что на ноги одеть. А у меня и так дел по горло. Иркина мать пьет, и особо не доколупывается. А моя каждый день мне кучу дел задает, и прибраться и сготовить и все такое. А у меня еще кружки. 
- Так и пошли Верку подальше и иди домой спокойно. Не ты же нарывалась.
- Злой ты, Сережка.
- Я – справедливый.
- Ну-ну.
Расследование велось вяло, свидетелей не нашлось, и Ирку с Серегой к ответственности так и не привлекли. А Вера теперь ходила в школу в самом затрапезном.
 Невольно, не чувствуя больше свой дом уютным убежищем, Аня стала чаще бывать у Ромы, и тем самым сблизилась с ним еще больше. Пока его мама лежала в больнице, Аня помогала ему по хозяйству, готовила из того, что было, гладила одежду после стирки, поливала цветы. И однажды, вся в слезах, прибежала к нему ночевать.
В последнее время мать часто бывала ею недовольна. То ли сказывался переходный возраст Ани, и она стала, по словам матери, «сама-себе-на-уме и ершистая». То ли мать, задавливая в себе переживания о разводе, невольно выплескивала свое неудовлетворение на дочь. В любом случае, душевный контакт был потерян. А появление в квартире чужих людей, и невозможность уединиться вдвоем даже на кухне, вынудили их и вовсе обособиться. Каждая теперь проводила вечера в своей комнате.
Однажды, вернувшись после занятий, Аня зашла к матери и увидела ее пьяной. Та смотрела телевизор. На столике перед ней стояла почти допитая бутылка вина.
- Ну что ты так на меня смотришь? Осуждаешь? – Гневно спросила мать. - А плевать я хотела. Правильная, блин. Это ты пока вся такая чистая, а вот понаделаешь абортов, посмотрю я на тебя тогда. Еще неизвестно, кто из нас чище окажется. Я-то в твоем возрасте уже любила и страдала, а ты так с книжками и просидишь, как затворница. Искусственная вся, блин. Сошлась вон с таким же бесполым.
- Не трогай Рому! – Взвилась Аня.
- Не смей так матери отвечать! – Мать стукнула кулаком по столу. - Вся в отца. Укатил, а мы тут живи, как хочешь. Я молодая, красивая женщина, а моя жизнь кончена!  Все мои интересы – только как выжить. Ни один мужчина сейчас не думает о романтике. Это у тебя вот вся жизнь впереди, вся молодость. Но тебе это не интересно. Ты до сих пор ни в кого не влюбилась. Знаешь, почему ты не ходила в детский сад? Почему с тобой сидела бабушка? Потому что в детском саду ты от ревности чуть не убила мальчика! В два года! Я одевала тебя в раздевалке, а он подошел ко мне и стал что-то рассказывать. Это ты была сильная и развитая не по годам, иной раз так взглянешь, как будто все понимаешь, а он - как и все нормальные дети, слабый и глупый. И я с ним ласково заговорила. А ты вдруг как подскочишь: «Это моя мама!» И оттолкнула его с такой силой, что он налетел виском на шкафчик и упал в обморок. Думаешь, ты испугалась, или пожалела его? Нет, ты заявила: «Будешь знать, как к моей маме лезть!» Вот какая ты! Бесчувственная тварь! У тебя даже ко мне нет сострадания. - Кричала мать уже в слезах. У нее началась истерика. - Ненавижу тебя! Уходи, не хочу тебя больше видеть!
Аня бежала по темным улицам, глотая слезы. Морозный ветер хлестал в лицо, словно обвиняя. Если бы она не знала, что Ромина мать сейчас в больнице, и он дома один, она побежала бы в сопки. Она была в таком состоянии, что ей было все равно, что с ней станет.
Рома успокаивал ее, как мог. Напоил валерьянкой. Говорил утешительные слова.
- Все будет хорошо, просто твоя мама сейчас в отчаянии, поэтому и наговорила гадостей. Ты хорошая, ты добрая по-настоящему, вон, Муську спасла. Просто есть девчонки жалостливые, чуть что, сразу в сопли, а ты молча идешь и помогаешь.
- Ты, правда, так думаешь? – Всхлипывала Аня.
- Конечно. – Подбадривал Рома. - А твоя мама просто очень эмоциональная, она же актриса, и, по ходу, эгоистка. Она, наверное, ждала, что ты ее как-то поддержишь, считала, что горе только у нее, а твоего подавленного состояния даже не замечала. Но она сама выбрала себе такую жизнь. Она-то может выбирать, в отличие от тебя. Она не поехала с мужем, выбрала себе скучную работу.
- Она говорила, что в городе только один театр, коллектив устоялся и примой ей не стать, а мелкие роли играть не хочет.
- Ну, вот видишь. Просто раньше она не знала бедности и коммуналок, поэтому ей теперь так тяжело. По сути, она психует на саму себя, просто ты попалась ей под руку.
- Спасибо тебе. – С чувством произнесла Аня.
На ночь Рома постелил ей в комнате матери.
А утром мать пришла за ней в школу.
- Прости меня, я вчера была не в себе. – Говорила она. – Я всю ночь тебя искала. Возвращайся домой.
- Хорошо.
Постепенно все наладилось. Взяв себя в руки, мать нашла отдушину в заботе о дочери. Теперь все ее внимание сосредоточилось только на ней. Она вела с ней задушевные беседы. Учила одеваться и краситься. Много рассказывала о жизни и женской судьбе. Постепенно ее комната стала гостиной, где они вместе проводили вечера за ужином и просмотром телевизора. В выходные катались на лыжах или ходили в бассейн. Аня рассказывала о школе, делилась секретами, и чувствовала, как растет ее привязанность к матери.
Ближе к весне все чаще стали возникать разговоры о независимости России, об отсоединении ее из СССР.
- Отделимся, и перестанем кормить всяких чучмеков, да хохлов. – Говорила на кухне соседка. – Сразу станет легче.
- Ты поосторожнее, - Урезонивала ее Анина мать, - не забывай, половина Мурманска их этих самых, хохлов, и состоит. Мы тут, по большому счету, все приезжие. Местные только саамы.
В марте был проведен всенародный референдум, на котором больше половины населения проголосовали за сохранение СССР.
В апреле Вера Калужко пригласила одноклассниц к себе на День рождения. Аня оказалась в их числе. Родители подарили Вере видеомагнитофон. Девочки, не скрывая зависти, восхищались техническим чудом. Теперь Вера могла смотреть на кассетах фильмы прямо у себя дома.
После праздничного стола девочки перешли в комнату Веры и стали рассматривать каталог «ОТТО». Фотографии в журнале воспринимались как картинки красивой, недоступной жизни. Улыбающиеся семьи, в красивой одежде, на фоне прекрасных домов и лужаек…
- Я бы вот этот халатик купила. – Мечтала Таня Поликова.
- А я бы вот это платье. – Говорила Вера, надеясь, что так оно и будет.
- А какое бельё, о боже… - Воскликнула Аня. - Ты сюда посмотри, прелесть, правда?
А потом они поудобнее уселись возле телевизора и стали смотреть по видику «Зубастиков».
Как-то, когда к ней зашел Рома, Аня вышла его встречать с калькулятором в руке.
- Что считаешь? – Спросил Рома.
- В смысле?
- Ты калькулятор держишь.
- А, это я воображаю, будто это пульт дистанционного управления от телека. Вере на День рождения папа видик подарил. Будет теперь фильмы смотреть дома. Так вот и видик, и телевизор управляются пультом. Так удобно, не нужно вставать и кнопки переключать. Вот так. – И она направила калькулятор на телевизор и пощелкала на нем кнопками.
- Ничего, я изобрету переносной телевизор. Маленький такой, совсем плоский, чтобы можно было носить как часы. Я уже придумал, как это будет.
- Здорово, давай!
Начало и конец каникул Аня провела у бабушки с дедушкой, снова активно помогая по хозяйству. А в середине лета (мать специально подгадала отпуск) они вместе поехали на море. К счастью, в профкоме платили хорошо и стабильно, а от отца регулярно приходили алименты.
19 августа 1991, когда Аня была в Твери, по радио и телевидению сообщили, что в стране введен режим чрезвычайной ситуации. Что президент СССР Михаил Горбачев отстранен от руководства страной по состоянию здоровья и власть взял на себя ГКЧП.
Все развлекательные программы были отменены, словно в стране был траур, транслировали только балет «Лебединое озеро» и симфонические концерты. Дикторы вели себя строго и мрачно.
 Бабушка с дедушкой пребывали в тревоге, Аня – в растерянности. Поехали с бабушкой по делам в город - в транспорте люди ехали молча, в магазине говорили тихо и только о покупках. Большинство были деморализованы. Ане стало страшно.
В вечерних новостях, которые затаив дыхание смотрела вся страна, показали пятерых мужчин в возрасте, сидящих за длинным коричневым столом – членов Комитета ГКЧП. Все в серых костюмах, на фоне серого занавеса. Они заявили, что действуют в интересах народа, чтобы преодолеть кризис и хаос, и не допустить развала Советского Союза. Однако к такому жесткому государственному перевороту большинство отнеслось негативно.
В Москве появились колонны танков.
Но в этот же день Ельцин в своем заявлении к гражданам объявил действия ГКЧП незаконными. Его харизма и страстная речь вывели на баррикады у Дома Советов РФ (так называемого Белого дома), тысячи людей. Люди шли на танки. Это подействовало, и военные перешли на сторону протестующих.
Потом по телевизору стали показывать Ельцина, стоящего на танке в окружении сторонников, колонны демонстрантов, готовых отдать жизнь за свободу и демократию. Ночные столкновения, в которых погибли трое демонстрантов.
Дикторы озвучивали уже совсем другой текст. Менее официозно, более эмоционально. И, наконец, 21 августа все закончилось провалом ГКЧП и победой Ельцина.
22 августа Горбачев вернулся в Москву. Оказывается, его с семьей держали под арестом на Крымской даче. Президент СССР выглядел усталым, и сильно проигрывал по сравнению с энергичным героем-Ельциным, спасшим его от заточения и вернувшим власть.
4 июля 1991г был принят закон о приватизации жилья. Осенью, вернувшись из отпусков, мурманчане стали активно приватизировать свои квадратные метры.
Моряки получали за многомесячный рейс по пять тысяч долларов, но лишь единицы покупали квартиры, которые на первых порах стоили от полутора тысяч в валюте за однокомнатную. Большинство же предпочитали покупать жигули «девятки», которые стоили раза в два дороже. Автомобили тоже поступили в свободную продажу, годами стоять в очереди больше было не нужно.
- Если бы это было раньше! – Сокрушалась мать. – Мы бы приватизировали квартиру и комнату бы не потеряли.
Соседи согласились продать комнату за максимальную цену – тысячу долларов. Назанимав нужную сумму у друзей и коллег по работе, и добавив свои 150 долларов, Анина мама оформила сделку.  Радости не было предела. Сразу же купив себе квартиру, соседи быстро съехали (глава семьи ходил в море, и немного валюты уже было подкоплено).
Теперь срочно нужна была подработка. Третью комнату тут же сдали двум студенткам из области. Мать получила патент на проведение свадеб и стала тамадой, а поскольку свадьбы проводились в выходные, Аня помогала ей с реквизитом и в качестве ди-джея. В нужный момент включала и выключала музыку на магнитофоне, зажигательно объявляла песни. На заработанные деньги тут же покупали доллары и отдавали долг.
В школе тоже произошли перемены. Во-первых, в 10м классе остались теперь только отличники и хорошисты. Все двоечники и троечники, окончив обязательные 9 классов, ушли в техникумы и училища, или сразу работать. Во-вторых, прежние «а» и «б» объединили в один класс. Со многими пришлось знакомиться заново.
Школьная форма перестала быть обязательной, и теперь можно было одеваться так, как кому хотелось, конечно, в рамках приличий. Но сразу стал заметен уровень благосостояния семьи. Одни дети одевались в яркую модную одежду зарубежного производства, когда как другие донашивали вещи старших сестер-братьев или даже родителей. Купить отечественную одежду в обычном магазине стало большой проблемой.
Осенью 1991г, вслед за упразднением Коммунистической партии 29 августа, самораспустилась и Пионерская дружина школы. Красные галстуки больше не носили. Наступила полная свобода. Больше никаких лозунгов и героических устремлений. Примерное поведение и отличная учеба отныне стали личным делом каждого. Строгость учителей сошла к минимуму.
Вместо председателей отрядов выбрали старост класса. В 10-м «а», как теперь именовался объединенный класс, старостой стал Рома, а Инна Стрижова, та самая, которую Аня про себя называла Мордюковой, стала его заместителем.
Инна была все такая же самоуверенная и энергичная, как и раньше. Изменилась только внешность, и то немного. Она по-прежнему оставалась довольно высокой, почти одного роста с Ромой. Однако стала симпатичнее. Новая прическа выгодно подчеркивала красивый овал лица. Очки она теперь одевала только за партой, и стали видны ее большие, чуть прищуренные из-за не очень хорошего зрения, карие глаза. Одевалась она строго, но со вкусом, обычно на ней была серая юбка ниже колен и светлая блузка.
Из всех одноклассников Инна всерьез воспринимала только Рому. Но дружить, по-видимому, не собиралась, тем более что возле него постоянно была Аня. Ни в своем бывшем, ни в новом классе подруг у нее не было. Ее не интересовали их «глупые и малоинформативные разговоры», как она сама выражалась. Ее мама – бывший партийный работник – внушила ей презрение к «тупым обывателям» и их «примитивным стремлениям к хорошей жизни и семейному счастью». Говорили, что она дружит только со старшеклассницами, и то только с теми, кто был в пионерской дружине. В руководстве (хотя рядом с Ромой она совершенно не претендовала на лидерство) она была авторитарная, но справедливая. В учебе – все такая же твердая отличница, старательная и способная. И если Аня и Лена Кравец ближе к выпуску скатились к хорошистам, то Рома и Инна продолжали идти к золотой медали «нос к носу».
Появились первые компьютеры, еще черно-белые, с большими гнущимися дискетами. Рома увлекся программированием. Языки Fortran и Basic в школе он освоил влет, Аня же мучилась с задачами и ничего толком не понимала. Приходилось впервые обращаться к другу за помощью, а иной раз и откровенно списывать.
Рома заметно возмужал и возвышался над Аней уже на целую голову (им теперь было по 15 лет). Но он по-прежнему выглядел интеллигентом, и никакой мужской грозности в нем не прибавилось. Такой же сдержанный в суждениях и чувствах, скромный и порядочный. Мама его выздоровела, и он заметно повеселел.
Аня как раз прочитала «Идиота» Достоевского. И вдруг поняла, что сила его, как и у Мышкина, заключалась не в жесткости, не в разрушительности, как это обычно бывает у «настоящих пацанов», а в понимающей снисходительности к тем, кто был на самом деле слабее его, несмотря на явное физическое превосходство. За истинным созиданием, а не показным стремлением к успеху, он не успевал реагировать на мелкие, на его взгляд, жизненные тумаки. Он не тратил себя на обиды и ухищрения, он просто жил, по возможности, полной жизнью, видя в каждом, прежде всего, хорошее.
Мышкин взволновал ее не на шутку, вслед за ним увлек и Рома. Оказывается, чтобы влюбиться, ей нужно было его идеализировать. Чем дальше, тем сильнее разыгрывалось ее воображение, и тем сильнее тянуло к Роме. Идя в школу, она чувствовала самое настоящее счастье, зная, что целый день проведет рядом с ним. В предвкушении встречи у нее тревожно замирало сердце и обрывалось дыхание.
Ане было стыдно за свои чувства, страшно, что он не поймет, осудит, ведь до сих пор они были только друзьями. В его отношении к ней она, как ни старалась, не замечала совершенно никаких перемен, по которым можно было бы надеяться на ответные чувства.
Аня старалась выглядеть привлекательнее, но он, казалось, не обращал на это внимания. Они по-прежнему много общались и были предельно откровенны друг с другом. Но порой Аня смущенно умолкала под его взглядом, делая над собой усилие, чтобы вернуть былую беззаботность и естественность. От его случайного прикосновения или слова, которое могло означать что-то личное, внутри все сжималось, а по телу разливалась блаженная теплота.
Утром они обычно обменивались новостями.
- Вчера была передача, - Говорил Рома, - и сказали, что наша страна будет называться Российским государством, флаг будет трехцветным, а герб – как до революции – двуглавый орел. Здорово, правда? Я так рад. Мне нравится все дореволюционное, российское. Может быть, тогда, наконец, будет порядок, а то вокруг сплошной хаос.
- А в «Огоньке», в светской хронике, написали, что в Санкт-Петербурге уже провели первый бал во дворце. Были и вальсы, и современные танцы. Вход 5 рублей. Скоро будет во второй раз. Вот бы моду на длинные бальные платья вернуть, было бы вообще классно. – Мечтательно закончила Аня.
- Тебе бы пошло.
- Тебе бы тоже фрак пошел. - Аня зарделась румянцем.
- По телеку все какая-то серость, смотреть нечего.
- Да, все какая-то ерунда. Мороженного хочется…
- Да, я бы сейчас целых три штуки съел.
Сидя рядом с ним за одной партой, она вдыхала его запах, боролась с огромным желанием прильнуть к его плечу, нежно прикоснуться к щеке, но лишь украдкой смотрела на его склоненное над тетрадью лицо.
Да, все как в романах. Когда именно он и никто другой, именно его голос, его губы и его взгляд. Она все это знала, но вот только теперь, наконец, в полной мере почувствовала, что это значит. И важно не то, будет ли он с ней, а лишь то, чтобы он был, и был счастлив. И страшно подумать, что кто-то может причинить ему боль, или с ним что-то может случиться.
В начале октября часть класса осталась конопатить и заклеивать на зиму окна, чтобы не дуло в морозы. Решено было, что другая часть будет готовить класс к новогоднему вечеру, а третья – открывать и отмывать окна весной. По инициативе Инны, чтобы определить, кто где будет, тянули жребий. Аня оказалась в первой группе. Там же оказалась Инна. Рома попал во вторую.
Аня залезла на подоконник огромного «сталинского» окна, и стала тянуть на себя створку внутренней рамы, чтобы раскрыть окно для начала работ. Рама рассохлась и не поддавалась, и Аня дергала ее изо всех сил. Неожиданно верхняя петля рамы треснула, и створка под собственной тяжестью стала вырывать из стены нижнюю петлю, стремительно наклоняясь вниз. Аня спрыгнула на стоявший у подоконника стул, да неудачно, стул накренился, и она упала на пол. В этот момент створка окончательно оторвалась, и громада стекла в деревянном каркасе полетела прямо на девочку. Аня зажмурила глаза, сжала голову локтями, и тут чьи-то крепкие руки схватили ее и рывком отнесли в сторону. В ту же секунду раздался страшный грохот обрушившейся рамы. Аня взвизгнула и крепче прижалась к спасителю. И каково же было ее изумление, когда, открыв глаза, она увидела, что это Инна. Та прижимала ее к себе и машинально гладила по голове, отдавая быстрые указания.
- Так, Петров, быстро к завучу, пусть решает с окном. Да не иди ты по стеклу, бестолочь! Девчонки, берите совки и веники и заметите осколки, пока их не разнесли.
- А веник только один. – Раздался жалобный голос.
- Возьмите в туалете.
- А что делать со стулом?
- Савинов, отнесешь его на починку трудовику, он должен быть еще на месте. Да подожди ты, не лезь туда, пусть девчонки сначала подметут.
- Вера, что ты делаешь?!
- Петли смотрю, вдруг еще есть сломанные.
- Совсем с ума сошла? Ну-ка уйди оттуда сейчас же. Пусть плотник смотрит, нам несчастные случаи больше не нужны. И пока все окна не проверят, мы ничего делать не будем. Сейчас все приберем и расходимся по домам, на сегодня работа закончена. А я с завучем поговорю. Что это за бесхозяйственность такая!
Аня отстранилась от Инны и смущенно пробормотала.
- Спасибо за спасение. Я бы так не смогла.
- Да уж куда тебе! – Покровительственно отмахнулась Инна. – От горшка два вершка. Что ж ты не отползла-то, дурында! Это ж надо, сжалась улиткой и лежит, типа, так слабее прибьет.
- Я ударилась, больно было, вот и не успела. – Оправдывалась Аня.
- Ты не поломалась? Где у тебя болит? Голова не кружится? – Забросала Инна вопросами, озабоченно глядя на одноклассницу.
- Да все нормально, только нога болит.
- Да, дела не очень. - Инна с видом бывалого медика осмотрела Анину ногу, на которой в двух местах, включая коленку, наливались большие синяки.
- Тебя как вообще зовут? Я что-то не запомнила.
- Аня.
- Вот что, Аня. Посиди пока, потом отведу тебя домой. – Тоном, отметающим все возражения, заявила староста.
Аня нехотя повиновалась. Проковыляла к дальнему стулу, села, вытянув ноющую ногу. Девчонки активно убирали осколки, Савинов понес стул трудовику. Инна по-хозяйски убирала с подоконников в шкаф вату, ножницы, клей и бумагу. Аня смотрела на нее с восхищением и думала, что бы было, не помоги ей эта необычная девушка.
Вернулся Петров с завучем. Та уже была в курсе и эмоционально сокрушалась, размахивая руками. Инна, ничуть не смущаясь разницы в возрасте и статусе, стала высказывала ей все, что думала о такой вопиющей халатности.
- А если бы девочка погибла?! – Указала она на Аню, покорно сидящую на стуле. – Вы хоть понимаете, как все это серьезно? Школа фактически в аварийном состоянии!
- Ну что Вы хотите, плотник уволился, у нас задержки по зарплате, нового никак не найдем. – Оправдывалась завуч, обращаясь к Инне на Вы. – Вот, трудовик за полставки согласился кое-что ремонтировать.
- Пусть осмотрит петли во всех классах. – Настаивала Инна. – Особенно у младших. Дети могут залезть на подоконник во время потасовки.
- Да, конечно, я так ему и скажу. – Заверила завуч.
Удовлетворившись таким ответом и уборкой класса, Инна, наконец удостоила своим вниманием Аню.
- Ну что, опирайся на мою руку, и пошли. – Сказала она.
- У тебя такие мускулы. – Робко произнесла Аня по дороге.
- А ты попаши на огороде, как я, и такие же будут. Я как на Кубань приезжаю, сразу и впрягаюсь.
- Я тоже пахала. В этом году немного, а в прошлом году – прямо все лето. Огород, палисадник, и за курами ухаживала.
- Да ладно! – Усмехнулась Инна.
- Честное пионерское! Ой, то есть, честное слово!
- Всем хочется выжить. И тут уже не до высоких материй. – Вздохнула Инна.
- А у меня такое чувство, что сейчас может что-то случиться, даже гражданская война. - Доверительно заговорила Аня. - Все такие озлобленные. Это потому, что большинство приземленные. Вот посмотри на наш класс, никто ни к чему не стремится. Сидят на дне и не хотят вырваться оттуда.
- А куда вырвешься? – Возмутилась Инна. - В Америку? Не смеши, мы все в клетке. Может, только когда вырастим…
- Да я не о том. От места ничего не изменится. Просто как личности многие уже сейчас, как дряхлые старики. Скучные, неинтересные. У них нет цели. Они не видят будущего. Хотят просто хорошо жить. И все.
- А что ты предлагаешь? – Удивилась Инна.
- Ну, я не знаю. Стать крутым бизнесменом, возглавить большое предприятие. Или стать писателем. Или знаменитой актрисой.
- Ты забыла? Наш кинематограф умер. Ну а ты-то чем оригинальна?
- Ну, я стихи пишу. Много читаю. Я бы хотела писать сценарии к фильмам. Только такие, чтобы призывали к чему-то прекрасному. Показать в фильме праведность гораздо сложнее, чем грех. Чтобы она была интересной и привлекательной, нужно самому чувствовать ее. А для этого нужно суметь не перейти черту греха. Это слишком трудно еще и потому, что мало кто знает точное определение этой черты. Ее границы слишком расплывчаты, их можно трактовать так и эдак. Убил во имя спасения Родины, изменил во имя любви. Переступил через брата во имя идеи добра. Но это так, мечты, а работать я собираюсь переводчиком.
- А ты не дура. – Восхитилась Инна.
- А с чего ты взяла, что я дура? Чего ты людей по первому впечатлению судишь? – Возмутилась Аня и даже вытащила свою руку из-под руки Инны. – С чего ты вообще такая резкая со всеми?
- Ну ладно, извини. – Примирительно произнесла Инна, и снова продела Анину руку под свою. - На самом деле девочки обычно учатся лучше. С тех пор как им позволили обучаться в школах, стало очевидно, что они заметно умнее и усидчивее мальчиков. Недаром изначально был матриархат – мир, полный любви и гармонии. Мужчины нужны были для охоты, осеменения и охраны территории. А потом они решили, что физическая сила дает превосходство, и начался патриархат. А с ним постоянные войны, и разрушения. Ведь по-настоящему умных мужчин единицы. Сколько веков потеряно, когда образованные женщины могли помочь своим странам!
- А чем сейчас поможешь? Вокруг сплошная нищета, разруха и бандитизм.
- Ничего, значит, так надо. – Многозначительно произнесла Инна. - Все это – часть пути. Главное – не сдаваться!
Обе девочки старались произвести друг на друга впечатление. Тогда дети-активисты еще старались подражать интеллектуалам-взрослым, которые говорили длинными замысловатыми фразами.
- А ты кем хочешь стать? – Спросила Аня.
- Журналистом. – Гордо ответила Инна. – Хочу быть в эпицентре событий, проводить журналистские расследования, общаться с известными людьми.
Инна благополучно довела Аню до квартиры и пошла домой. Оказалось, что она живет на той же улице, только чуть дальше.
На следующий день коленка все еще болела, и Аня шла в школу, прихрамывая. Возле раздевалки ее встретил взволнованный Рома.
- Ну как ты? Мне все рассказали. – Сокрушался он.
- Да ничего страшного. - Успокаивала Аня. – Нога почти уже прошла. Инна такая смелая, если бы не она, меня, может быть, уже и не было.
- Да, она молодец.
Ане было приятно его волнение за нее, но и без того она знала, что как близкий друг, она ему не безразлична. Но и только. А вот ее чувства становились уже невыносимыми.
Однажды Аню неожиданно вызвали отвечать к доске. Зная, что Рома на нее смотрит, она зажалась и ужасно нервничала. От волнения ее движения были порывистыми, даже неуклюжими. Она два раза уронила мел и больно стукнулась локтем. Голос то и дело ее подводил, а сосредоточиться становилось все труднее. В итоге оценка была снижена, а учительница сокрушенно заявила:
- Аня, я тебя просто не узнаю! Ты же всегда так хорошо выступала.
На перемене нужно было переходить в другой кабинет. Аня понуро собирала вещи в сумку.
- Ты чего сегодня такая? – Спросил Рома, наконец, заметив ее странное состояние.
- Какая такая? - Аня постаралась ответить как можно беззаботнее.
- Очень напряженная. У тебя все в порядке?
- Да, все нормально. Просто устаю.
Аня взглянула на Рому. Он смотрел на нее с таким сосредоточенно-серьезным выражением, что она невольно отвела взгляд.
- Что ты сегодня делаешь после школы? – Спросил он, когда они пошли по коридору.
- Ничего важного, сегодня у меня свободный день, а что?
- Пойдем, погуляем на сопку.
- Пойдем. Но ты, вроде, собирался сегодня писать программу.
- Погода хорошая. Жалко пропускать. – Коротко ответил он.
Действительно, несмотря на конец октября все еще стояла погожая поздняя осень. Мягко светило солнце. Низкие серые облака пока не спешили окутать небо. Но приближалась полярная ночь, и день становился все короче.
Аня была ужасно рада этой прогулке. Часто встречаться после школы теперь не получалось, поскольку оба были сильно заняты. Но мучительные эмоции не давали покоя и здесь. Быстро подымаясь по сопке, она краснела и задыхалась. Рядом подпрыгивали радостные собаки. Рома едва поспевал сзади. Аня все гадала, почему он бросил программу, которой так увлекся, и пошел с ней. Что бы это значило?
Остановившись на вершине, ребята перевели дух.
- Как хорошо! - Восторженно произнесла Аня, глядя на город.
- Да, красиво. - Согласился Рома.
Действительно, осенние листья раскрасили пейзаж в яркие краски.
- Побежали к ручью! – Задорно крикнула Аня.
Она взяла Рому за руку, и потащила его за собой на другой склон сопки. Ей уже было не страшно. Ему тоже невольно передалось ее настроение.
Поддавшись моменту, они бежали, взявшись за руки, по пружинящему мху, хватаясь по пути за кривые карликовые березки. Это было так ярко, так сильно, что, остановившись у ручья, они какое-то время стояли молча. Аня подошла ближе к воде, а Рома стоял сзади, засунув руки в карманы.
- Что бы ты хотел в будущем? - Вдруг спросила Аня, обернувшись к нему.
- Заниматься наукой. Изобрести что-нибудь полезное. Программировать.
Он хотел что-то добавить, но Аня его перебила.
- А я хотела бы иметь свой дом, большой, красивый, любимого мужа, двоих детей. И чтобы прекрасная свадьба, я вот смотрю на свадьбы, ну, которые мы с мамой проводим, и мне то платье у невесты не нравится, то ресторан, то вообще как-то все не так.
Она была вся взбудораженная, голос ее звенел и прерывался.
- Хорошие мечты. - Одобрил Рома.
- Нет, ты не понимаешь! – Воскликнула Аня и осеклась.
- Что с тобой? - Рома подошел к ней вплотную и заглянул в глаза. - Почему ты не хочешь сказать мне правду? Я же вижу, что-то не так. Что произошло?
- Да ничего не произошло! Что ты ко мне пристал? - От беспомощности и отчаяния у Ани навернулись на глаза слезы. - Просто мне ужасно обидно, что ты не понимаешь. Потому что не чувствуешь ничего. А если поймешь, будет еще хуже.
Рома растерялся.
- Я пойду! – Твердо сказала Аня и двинулась мимо Ромы.
- Подожди! - Он перехватил ее, крепко сжав за плечи. – Я все чувствую. – Произнес он упавшим голосом.
Но Аня уже была разочарована. Она видела, что он просто чувствовал себя виноватым, и ничего больше. А оттого, что он с таким сочувствием смотрел на нее, а не сгорал от любви, и все понял про ее состояние, ее самолюбию был нанесен непоправимый удар.
- Да ладно, проехали. В деревьях и то больше эмоций. – Произнесла она как можно более самоуверенно, избегая его взгляда и стараясь высвободиться.
- Что ты хочешь? - Тон его голоса изменился, стал более жестким. Аня явно его задела. – Свадьбу? Будет свадьба. Какую ты захочешь. Школу закончим и поженимся.
- Зачем? – Воскликнула Аня. - Ты же меня не любишь.
- С чего ты решила?
- Но ты же относишься ко мне только как к другу.
- Нет, к друзьям я так не отношусь. – Рома теперь улыбался.
- И давно ты меня любишь?
- С первой встречи, здесь, на сопке.
- Ничего себе! А почему ты меня ни разу не поцеловал?
- Хочешь, чтобы я тебя поцеловал?
- Да! Хочу! - Почти с вызовом произнесла Аня.
Рома тут же обнял ее одной рукой, другой приподнял ее голову, и решительно, но совершенно неумело поцеловал, прижавшись носом к ее носу. Потом он на мгновение отстранился и посмотрел ей в глаза. Теперь в его взгляде отчетливо читалась любовь.
Аня обвила его шею руками и ответила на его поцелуй. Ей показалось, что время остановилось, и только упоительный трепет и эйфория наполняют все вокруг.
Его мягкие губы нежно прикасались к ее губам, щекам, глазам… Эмоции захлестнули ее, заставляя забыть обо всем на свете.
- Почему ты мне не признавался? - Спросила Аня, когда они возвращались домой.
- Я чувствовал, что ты меня не любишь, а воспринимаешь только как друга. Я боялся оттолкнуть тебя, если признаюсь.
- А теперь? Ты же видел, что я сама не своя.
- Я решил, что ты в кого-то влюбилась. А раз так волнуешься, возможно, беременна.
- Ничего себе! Да как ты мог такое обо мне подумать! У меня же ни с кем не было отношений, кроме тебя.
- Ну, мало ли, что могло произойти летом. Ты стала такая красивая.
- Ужас какой! Все-таки, нельзя быть таким нерешительным.
Они медленно шли по улице, держась за руки. Аня была счастлива как никогда в жизни. В душе все пело. Рома смотрел на нее влюбленными глазами и слегка пожимал руку. Будущее рисовалось ярким и определенным.
Впереди зияла пустыми глазницами оконных проемов заброшенная недостройка. В разгар перестройки на месте снесенной деревяшки начали строить жилой дом, но финансирование кончилось, и работы остановились. Строители успели отстроить только два этажа, и теперь северные ветра, дождь и снег нещадно атаковали открытые стены. Постройка медленно разрушалась. Ее никто не охранял, никаких ограждений не было, и местные мальчишки активно использовали ее для своих игр.
- Хоть бы окна заколотили, чтобы дети туда не лезли, там запросто можно покалечиться. – Озабоченно заметил Рома.
- Вот он – символ разрухи. – С осуждением произнесла Аня.
Неожиданно из постройки раздался оглушительный грохот, и из нескольких проемов первого этажа повалила густая бетонная пыль. Следом, как будто из-под земли, донесся страшный вопль. Наружу выскочили несколько мальчишек лет десяти и на бегу звали на помощь.
- Помогите, там Гарика завалило!
- Я сейчас. – Рома порывисто поцеловал Аню и бросился к постройке.
- Рома, там опасно! – Кричала Аня, пытаясь его остановить. – Подожди!
Но он уже заскочил внутрь здания. Какое-то время было тихо, если не считать криков мальчишек за спиной. Со всех сторон уже бежали взрослые. А потом, словно чудовищный взрыв, снова раздался грохот. В долю секунды до этого Аня увидела, как рушится что-то огромное, а под ним стоит Рома и смотрит на нее.
Все тут же заволокло клубами пыли. Из проемов полетели осколки. Уже ничего не соображая, и понимая только, что он там, Аня рванулась вперед. Но кто-то крепко схватил ее сзади и держал, не отпуская. Она билась и кричала, но ничего не помогало. Потом приехали машины с мигалками, вокруг суетились люди, и, наконец, из-под обломков вынесли два тела. Мальчика и Ромы.
На похоронах присутствовал весь класс. Пришли и Мох с компанией. Все плакали, даже мальчишки. У гроба, еле живая от слабости и горя, в окружении друзей и родственников стояла Ромина мама. Слез у нее уже не было, и она лишь судорожно прижимала к себе Аню, словно хватаясь за последнюю ниточку, связующую ее с сыном.
Инна подошла к гробу и в наступившей тишине заговорила горячо и проникновенно.
- Рома – настоящий герой. Мы всегда будем гордиться им и помнить. Не задумываясь, он пожертвовал жизнью, спасая ребенка из-под завалов заброшенной стройки. Он погиб по вине нерадивых чиновников, и они еще за все ответят, мы это так не оставим! У Ромы было блестящее будущее. Он был умный, талантливый, целеустремленный. Он мог столько сделать для нашей страны, но несправедливая смерть навсегда оборвала все эти возможности. Пусть же теперь его порядочность и благородство станут для нас примером!
Все эти дни Аня провела дома. Мама взяла отгулы и ни на шаг не отходила от дочери. Поила ее успокоительным, лежала рядом на кровати. Слушала рассказ об их с Ромой любви. Рассказывала о подобных случаях из книг и чужой жизни. Убеждала, что нужно перестрадать и жить дальше, ради собственного будущего, ради своих детей. Но Аня твердо решила навсегда остаться верной памяти Ромы, больше никогда ни с кем не встречаться, не выходить замуж, и всю себя посвятить работе, заботе о матери, бабушке с дедушкой и других людях.
Приходила Инна, помогала с учебой.
Через две недели Аня вернулась в школу. Она была бледная и худая. В знак траура она одевалась во все черное, а улыбаться она и так не могла. Все относились к ней с пониманием и заботой. Никто так и не узнал об их любви, и все уважали такую преданность другу.
Когда она села за парту и увидела пустующее рядом с ней место, она не выдержала и разревелась. Весь класс бросился ее успокаивать.
- Я не могу тут сидеть одна! – Говорила она сквозь рыдания. – Не могу видеть пустой стул.
- Хочешь, я сяду рядом. – Спросила Инна.
- Да, сядь, пожалуйста. – Попросила Анна.
- Так, все разошлись! Что пристали к человеку? – Рявкнула Инна на обступивших парту одноклассников. – Заняться нечем? Дежурные, тряпку с доски помыли?
После гибели Ромы Инна по умолчанию стала старостой класса, и по-прежнему держала класс в стальном кулаке. Но к Ане Инна относилась насколько могла снисходительно-мягко.
После школы она теперь все время провожала Аню домой. Сильная, бескомпромиссная, она восхищалась Аниной слабостью, тем, что у нее были такие отношения с Ромой. Постепенно она стала Ане верным другом.
Заканчивался 1991 год, завершалась целая эпоха, эпоха грандиозных строек, великих побед, и всенародного единства под стягом утопической идеологии.

Часть II. Россия.

 Между тем обстановка в стране все накалялась. Начались задержки зарплат. По всей области уменьшалась добыча полезных ископаемых, продавать было некому, и крупнейшие горнодобывающие предприятия разваливались. На забастовки вышли горняки и учителя. Политическая ситуация обострилась.
Нагнетали обстановку, будоражили своими суждениями аналитические программы «Взгляд», «600 секунд» и подобные. И вот, наконец, в конце 1991 года Союз рухнул.
25 декабря Михаил Горбачев объявил о прекращении своей деятельности на посту Президента СССР «по принципиальным соображениям».
26 декабря Верховный Совет СССР принял декларацию о прекращении существования СССР. Его бывшие 15 республик стали независимыми государствами. Бывшие социалистические страны Восточной Европы, которые освободивший их от фашизма Советский Союз переманил в свою коммунистическую идеологию, тут же сменили руководителей и строй.
Борис Ельцин, будучи уже президентом России, стал полноправным руководителем страны. Все поначалу ликовали. Егор Гайдар и Анатолий Чубайс торжественно объявили о начале рыночных реформ. Почти сразу Чубайсами народ стал называть рыжих котов. Гайдара не трогали, видимо, все еще уважая память его легендарного деда-писателя.
В начале 1992 года полки магазинов заполнились долгожданными продуктами, но вместе с этим резко выросли цены, рынок есть рынок, а вот зарплаты стали задерживать, и чем дальше, тем дольше. Талоны на продукты отменили, но теперь многие продукты стали недоступны по причине их дороговизны.
На улицах, не таясь, бандиты дурили народ игрой в наперсток. В подвалах домов появились бомжи - пьяницы, потерявшие свои квартиры в мошеннически сделках риелторов. Ловкие быстро наживались, честным оставалось только стиснуть зубы и терпеть.
На улицах валялись кучи мусора, который редко убирали, и свободно жили стаи бродячих собак, которых перестали отлавливать. Бандитские группировки творили, что хотели, совершенно не опасаясь почти бездействующей милиции. По всему городу мальчишки собирались в уличные банды, делили территории, и шли драться стенка-на-стенку на границах своих районов. Девчонки теперь выбирали их, а не примерных мальчиков. Нравы изменились, начался дикий беспредел.
Анин район из рабочей окраины как-то очень быстро превратился в неблагополучный. Большинство жителей составляли тот самый «рабочий костяк», который теперь был никому не нужен. Те, кто пили, спились окончательно, кто не пил – спился от безнадеги. Дети тех и других, ступившие в переходный возраст, стали полноправными хозяевами улиц. Никакой родительской опеки, наказания или ограничения. Здесь теперь заправляла банда под предводительством Мохова.
Однажды Аня собралась в магазин. Она вышла на площадку и уже воткнула ключ в замочную скважину, чтобы запереть дверь, когда на ее второй этаж вбежал запыхавшийся Мох. Со двора донесся вой милицейской машины. Серега остановился и прислонился к стене, стараясь отдышаться.
- Привет. Чего ты здесь делаешь? – Спросила Аня.
- Я ребят прикрывал. – Отвечал Мох. - Я же главный. Ты проходи скорей. Сейчас меня менты заметать будут.
И собрался бежать выше, на последний этаж.
- Подожди, не убегай.
Аня быстро заскочила в квартиру, достала в прихожей с полки большой зеленый шарф, подбежала к Мохову и намотала ему шарф вокруг шеи прямо поверх куртки. В этот момент у входной двери подъезда послышались раздраженные мужские голоса.
- Давай проведу тебя. – Быстро заговорила Аня, вцепившись Сереге в руку. - Только ты все дерьмо из взгляда убери, а то смотришь, как зверь. Сделай наивняк, как в первом классе. Мы, типа, в музыкальную школу идем. – И, как только в подъезд вошли милиционеры, прибавив голос, заговорила. – И там такое сольфеджио! Представляешь, ля минор.
- Да ну! – Искренне удивился ошалевший от такого поворота Мох.
- Я тебе точно говорю. И это еще не самая сложная прелюдия.
Неспешно спускаясь на первый этаж, Аня с Серегой поравнялись с поднимающимися милиционерами.
- Пацана здесь не видели в синей куртке? – Спросили те.
- Да нет, мы только что из квартиры вышли, со второго этажа.
Благополучно выбравшись на улицу, ребята прошли еще примерно квартал, прежде чем остановиться.
- Что ты там за фуфло гнала? – Усмехаясь, спросил Мох.
- Я раньше музыкой занималась.
- Им про гаммы можно было не втирать. Вряд ли они на скрипке занимались.
- Нужно же было создать образ.
- Ну ты молоток. – Запоздало восхитился Серега. – Слушай, а давай с нами. Бабло будет.
- Не надо мне такого бабла. Я и так выживу.
- Ну как знаешь.
- Слушай, ну зачем тебе это? – Доверительно спросила Аня.
- А что, учиться? – Вскипел Мох. - Чтобы вкалывать потом за копейки? Мне такая никчемная жизнь на фиг не нужна. Ты не понимаешь. Сейчас такое время, вчера ты никто – сегодня царь и бог. Смелым, теперь, дорога.
- Куда тебя только заведет твоя смелость?!
- А это мы еще посмотрим!
На следующий день стало известно, что поздно вечером в одном из ларьков убили продавца. Украли деньги и товар по мелочи. Позже Аня узнала, как было дело.
В тот вечер мать Ирки Акулиной снова напилась и начала кричать на дочь.
- У меня денег нет! Я не знаю, чем тебя кормить! Уже три месяца нет зарплаты! Я хочу шоколад! Понимаешь? Может быть, ты можешь найти? Иди, найди, где хочешь!
- А я хочу новую куртку, она мне даже снится, и что теперь? Повеситься? Хватит уже бухло жрать.
- Ах ты шалава!
Ирке надоело слушать пьяные бредни, и она пошла на улицу. По дороге ей встретился Мох с подельниками. Они как раз шли на дело.
- Ты что хмурая такая? Кто обидел? – Спросил Мох.
- Никто. – Отвечала Ира. - Это все мать. Бьется в истерике, блин. Денег нет, а ей шоколада надо.
- Куда идешь?
- Да к Таньке Поликовой. Во дворе посидим.
- Скажи ей, сегодня зайду. – Бросил Вовка Квасов, тот самый, что жил в одном доме с Аней.
Несмотря на то, что он был на два года старше Мохова, то ли от нечего делать, то ли от желания испытать острые ощущения, Вовка вступил в его банду и подчинялся ему беспрекословно. Об их с Таней романе судачил весь Анин двор. Бывшая тихоня превратилась в эффектную восточную красавицу, благополучно перешла в десятый класс на одних четверках, и сошлась с Вовкой, который уже заканчивал техникум и скоро собирался жить самостоятельно, а по слухам еще и был бандитом.
Придя к ларьку, Мохов сначала попробовал договориться.
- Лучше так отдай. Не твое же. Скажешь, грабанули. Можем погромить тут у тебя для вида. - Беззлобно говорил Серега.
Но продавец, мужчина лет сорока, оказался несговорчивым.
- Шваль! – Заорал он. – Выродки! Повырастали на нашу голову! Да я вас всех посажу! В тюрьме гнить будете!
- Зря ты так. - Нахально заявил Мох. - Мы тут теперь главные! 
В два счета выломав хлипкую дверь, Моховцы ворвались в ларек.
И когда продавец попытался наброситься на них с ломом, Вовка неожиданно выхватил нож и стал остервенело наносить ему беспорядочные удары.
- Ну надо было ему меня злить, а? – Сокрушался Мох, быстро забирая деньги и шоколад. - Баран, блин.
Ему было обидно, до слез жалко этого ничтожного, упрямого мужика, погибшего так бесславно из-за каких-то нескольких сотен рублей.
А ты-то че? – Спросил Вовку.
- Батю напомнил. Крышняк и снесло.
Вдали послышался вой сирены.
- Атас, менты!
И Моховцы побежали…
Простившись с Аней, Мох нашел Ирку в Танином дворе и протянул ей несколько плиток шоколада.
- Чего это? – Смутилась Ира.
- Бери. Нужно твоей матери, значит, бери.
Когда Ирка принесла матери шоколад, та расплакалась.
В Анин подъезд, как угловой, теплый и самый просторный, повадились ходить наркоманы. Никого не боясь, они, сидя на ступеньках, в открытую курили травку. Отсмеявшись, они рисовали на беленой стене черную палочку в честь выкуренного косяка. Со временем такими палочками одна из стен была изрисована почти полностью.
Жильцы пытались бороться, вызывали милицию, но ничего не помогало, а мальчишки из мести заливали клеем «Момент» замочные скважины и поджигали коврики у дверей. Наконец, Аня пожаловалась Моху, и безобразие резко прекратилось.
В начале февраля Аня пришла к матери Ромы.
- Деточка моя, ты его помнишь! – Заплакала Наталья Васильевна. - Не забывай его, пожалуйста, он ведь так тебя любил.
- Вы знаете, - Аня сделала паузу, пытаясь справиться с волнением, - я, кажется, беременна. От Ромы.
Когда она рассказывала своей маме о своих отношениях с Ромой, она утаила самое главное. Что там, на теплом склоне сопки, среди золотых кустов березок она, в порыве чувств, не удержалась от желания слиться с ним воедино. И что бы ни говорили, никакого стыда не было, напротив, казалось, что свершилось что-то потрясающее. И бояться было нечего, он любил ее и никогда бы не предал.
Несколько мгновений Наталья Васильевна смотрела на нее, словно не понимая, и вдруг бросилась на колени.
- Милая моя, хорошая, только не убивай ребенка! – Заговорила она порывисто, не замечая текущих по щекам слез. - Я буду помогать тебе во всем, я сама его выращу, только роди. Это все, что у меня будет от Ромы. У меня ведь больше никого не осталось. Муж погиб, и сын погиб.
Аня попыталась поднять ее, но вместо этого оказалась в ее судорожных объятиях и заплакала вместе с ней.
- Я возьму академический отпуск и буду сидеть с ребенком, - Уговаривала Наталья Васильевна, - а ты сможешь спокойно учиться. Хочешь, приходи жить ко мне. Потом я помогу тебе поступить. Господи, счастье-то какое! – И вдруг взглянула испуганно. – Анечка, пожалуйста! Я умоляю тебя!
- Я и сама хочу этого ребенка.
- А мама знает?
- Нет еще. Я боялась сказать.
- Хочешь, я поговорю с ней?
- Не надо, я сама.
Вечером Аня все рассказала маме.
- Господи, у вас это все-таки было?! – Ужаснулась она.
- Только один раз!
- Но ведь он казался таким, - Мама с трудом подобрала слово, - таким правильным.
- Он не виноват. Я сама не знаю, как это произошло. Я первая начала. А потом мы собирались пожениться.
- Собирались они. – Вздохнула мама. – Если бы я знала, что у вас до этого дойдет, я хотя бы рассказала тебе, как предохраняться. Значит уже три месяца? Завтра же пойдем к врачу. Аборт делают до четвертого.
- Я не хочу! – Закричала Аня.
- С ума сошла? Тебе пятнадцать лет!
- Скоро шестнадцать!
- Ты еще даже школу не закончила!
- Но Наталья Васильевна обещала помочь.
- Сегодня обещала, а завтра передумает. Не дай Бог, со мной что случится, и останешься ты с ребенком на руках, никому не нужная. Ты что, не видишь, какой кругом бедлам? Ничего нет, денег не хватает. И неизвестно, будет ли лучше. А у нас еще долг за комнату. Смотри Аня, конечно, тебе решать, но только это уже на всю жизнь.
- «Это», мама, - ребенок Ромы. - Твердо ответила Аня. - А я все еще люблю его.
- Можно, конечно, возвышенно рассуждать о любви. И надеяться на лучшее. Но приготовься, что тебе будет ох как трудно.
- Я готова. – Твердо произнесла Аня.
К врачу решили не ходить (будет еще время показаться летом в Твери), и постарались сохранить все в тайне.
- Хотя бы десятый класс закончишь, а в одиннадцатый, если что, пойдешь в вечернюю школу. – Сказала мама.
В то время беременную девочку тут же исключали из школы за аморальное поведение.
Мама встретилась с Натальей Васильевной, и они вместе обсудили детали заботы о ребенке. На общем семейном совете, проведенном по телефону с родственниками из Твери и Москвы, было решено следующее: последние три месяца беременности Аня проведет в Твери, на свежем воздухе, а рожать поедет в Москву к бабушке и папе. Все-таки, там все условия, да и детская поликлиника под боком. В сентябре вернется с ребенком в Мурманск, передаст его пока Роминой маме, и постарается закончить школу. От работы на свадьбах Аня была отстранена, а бабушки скинулись и помогли выплатить долг за комнату. Они жалели внучку и всячески поддерживали ее.
Беременность протекала легко. Аня совершенно не чувствовала дискомфорта. Ее не тошнило, не кружилась голова, лишь появилась легкая полнота, но ни в школе, ни во дворе никто не придал этому значения.
Время шло, а тоска по Роме все не проходила. Инна сидела рядом в школе и по-прежнему провожала после уроков домой. Но это была совсем другая дружба. Никакой откровенности, все время начеку, чтобы не проговориться.
Чтобы как-то заглушить душевную боль, Аня стала ходить в церковь. С угасанием коммунистических идей в стране стала активно возрождаться религия. Быть верующим стало модно. Многие носили крестики поверх одежды. Неподалеку, на месте старой церквушки отстроили новую, грандиозную, с большими красивыми куполами, а рядом – добротный кирпичный дом в несколько этажей для проживания семей священников и настоятеля.
Стоя в благоухающем ладаном храме, среди свечей и икон, Аня чувствовала покой и умиротворение. Сначала она посещала только вечерние службы, а потом решилась на исповедь и причастие.
То, что она поведала батюшке о своих отношениях с Ромой, ужаснуло его, но он наказал ей молиться, и в смирении искупать свой грех. Был он дородный, с огромным животом и добрыми глазами. Совсем не похожий на грозных старцев на иконах. Конечно, он не поощрял ее, но утешил, и сказал остаться после службы, чтобы взять детские вещи.
Он привел ее в здание, где жили священники. Одна из квартир на первом этаже была полностью забита гуманитарной помощью из Норвегии, которую потом развозили нуждающимся. Несколько старушек-послушниц сортировали вещи по возрастам, чтобы потом отдать детям и взрослым. Священник что-то шепнул им, и они, сочувственно вздыхая, принесли Ане целый мешок с одеждой для ребенка с рождения и до трех лет. Отдельно дали игрушки и красивую зимнюю коляску.
- Ну вот, - Улыбнулся священник, - приданое готово. Тяжело тебе, давай до дома довезу.
Он вывел из гаража старенькую машину, довез Аню до дому и даже помог занести вещи в квартиру.
Мама была тронута до слез. Обещала священнику тоже ходить на службу.
- Какие хорошенькие. – Говорила она, разбирая яркие, симпатично сшитые маленькие вещи. – Все это стоит целое состояние.
Аня тоже радовалась, но все равно оставался горький осадок.
- Обидно только, что нам помогают, как нищим. Как-то унизительно.
- Да ладно тебе, разве мы виноваты, что такие времена настали.
Зато, глядя на детские вещи, Аня впервые за все это время почувствовала, как в ней проснулось желание жить.
В марте снова состоялось чаепитие, которое теперь уже напрямую именовалось дискотекой. Сначала попили чай в классе, потом перешли в спортивный зал, где соединились все старшие классы, и куда можно было пригласить кого-то из бывших учеников. У входа на возвышении стояла музыкальная аппаратура, громко звучали модные песни, свет был приглушен, под потолком медленно вращался серебряный шар, бросающий в стороны сотни световых брызг.
Инна буквально силой вытащила Аню на эту дискотеку.
- Нужно жить дальше, нельзя запираться в четырех стенах. - Убеждала она. – В конце-концов, ты должна посещать мероприятия класса.
И Ане пришлось пойти, иначе начались бы вопросы.
Войдя в зал, Аня сразу прошла в дальний угол, к окну. Инна последовала за ней. Вскоре к ним присоединились еще несколько одноклассниц.
Зазывно звучала популярная песня «Комбинации» «Американ бой». В зале девчонки громко подпевали, почти перекрикивая слова песни. Идеалы изменились, появились новые герои.
…Ну где ж ты, принц мой заграничный? Приезжай поскорей, я жду тебя
Amarican boy, American joy, American boy for always time
American boy, уеду с тобой. Уеду с тобой, Москва прощай.

Я простая русская девчонка. Заграницей сроду не была.
Ты, американистый мальчонка, увози меня и все дела
Я буду плакать и смеяться, когда усядусь в мерседес.
И буду в роскоши купаться. Приезжай поскорей за мной, я здесь!

Аня окинула взглядом зал. Рома бы явно сюда не пошел. Да и вообще, вряд ли он вписался бы в теперешнюю жизнь, таких теперь сожрут и не заметят. Сердце вновь предательски дрогнуло. Только не это!
- Привет! - Подошла Лена Кравец, на ней было дорогое платье с открытым декольте.
- Классное платье. – Заметила Вера Калужко.
- Да, знакомый подарил. – Небрежно бросила Лена. - Чего нового?
- Да все то же. – Ответила Вера. - Вон Акулина со своим лижется.
В стороне страстно целовалась Ира с Моховым.
Весной 94-го его, вместе с другими восемнадцатилетними мальчишками, призовут в армию. Окончив техникум, вместе с ним в одно из танковых подразделений попадет и Квасов. А уже в декабре их, наспех обученных срочников, перекинут в Чечню для освобождения республики от банд-формирований Дудаева. 31 декабря при штурме Грозного их танковая колонна попадет под обстрел гранатометов. Зажатые в улице танки не смогут дотянуться орудиями до засевших в зданиях боевиков. Их будут взрывать один за другим. Погибнут почти все. Квасов сгорит заживо. Получив тяжелейшую контузию, Мох выживет, но попадет в плен.
Пару лет он будет числиться пропавшим без вести. Не дождавшись, Ира выйдет замуж, по принципу «лишь бы не остаться одной». А когда он вдруг появится, с напрочь сбитой крышей, будет уже слишком поздно. Ее мужу, у нее на глазах, он вспорет живот, а себе - горло.
Но это будет потом, а сейчас он крепко сжимал ее в объятиях…
- Дура Ирка, могла бы себе настоящего мужика отхватить. – Осуждающе заявила Лена. - Не до слюней сейчас. Как говорится, не до жиру, быть бы живу.
- Что у тебя за знакомый? – Допытывалась Вера.
- Да иностранец один, из Норвегии, я с ним встречаюсь, когда он к нам по делам приезжает. – Гордо произнесла Лена.
- Смотри, ведь изнасячит! – Предостерегла Вера.
- Я, к вашему сведению, уже давно не девочка!
- Нашла, чем гордиться. – Возмутилась Инна. - Никто нормальный замуж не возьмет.
- А мне и не нужны ваши нормальные! – Завелась Лена. - Не собираюсь нищету плодить! Чего он мне может дать? Скукотень? Я не такого хочу. Я хочу, чтобы было ярко и интересно. И чтобы все и сразу. Я не всю жизнь молодая буду.
Подошла Наташа Соколова, неприметная хорошистка из бывшего «а», подрабатывавшая на рынке уборщицей.
- Девчонки, есть у кого переночевать? – Сразу спросила она.
- А что случилось? – Спросила Инна.
- Да мать выгнала. Я домой поздно ночью вернулась, а она давай орать «шалава» да «гулящая». А я не выдержала и говорю: да, блин, шалава. Зато деньги в дом ношу. Отца нет, помочь некому. А ты думала, мне за уборку на рынке столько платят? Да на эти три копейки туда никто идти не хочет! Кто сейчас школьницу на хлебное место возьмет? Да, говорю, у гостиницы стою, с мужиками за деньги сплю. Зато в доме все с рынка, и брату пожрать есть что, и тебе. Нарожала, блин, а кормить не на что. Я же учусь нормально. Все по дому делаю. Чего тебе еще надо?
Девчонки смотрели на Наташку с уважением, боялись что-то возразить. Вот ведь какая, не побоялась. Даже Инна присмирела.
- Ну, ты даешь, Наташка! – Только и смогла произнести Лена. – Только смотри осторожней.
- Да все нормально. Если что, за себя постою. И крыша есть.
- Ну, пойдем ко мне, переночуешь. – Сказала Инна. – А потом как?
- Домой вернусь. Ничего, мать жрать захочет – отойдет.
Потом Наташка пропала. Говорили, что ее украли и увезли в рабство, куда-то на Кавказ. Через какое-то время она вернулась. С ребенком и со шрамом вдоль щеки.
В конце апреля Аня была уже на шестом месяце. Благодаря усиленному питанию (спасибо маме, да и Наталья Васильевна постоянно приносила что-нибудь вкусненькое) она еще сильнее пополнела, но беременности по-прежнему не было заметно, да никто бы и не подумал. Никаких экзаменов в переходном классе не было, и в начале мая Аня уехала в Тверь. Никого это не удивило. Из Мурманска по возможности начинали вывозить детей на лето еще в конце апреля.
В плацкарте теперь приходилось все прятать, от воровства спасало только одно: ни на минуту не оставлять вещи без присмотра. Ходили в туалет и за кипятком по очереди, чтобы кто-то из соседей оставался на месте. Утаскивали все подряд: еду на столах, тапки, в которых ходили по вагону. На ночь (а ехать две ночи),когда воровали особенно нагло, вскрывая даже купе, Аня запихивала все вещи внутрь полки (занимала нижнюю), даже часы снимала с руки. 
Проезжали «лунный» ландшафт окрестностей Мончегорска. Из обугленной земли торчали тонкие остовы сожжённых кислотными дождями деревьев. Горно-обогатительный комбинат, все еще едва работая, до сих пор не обзавелся очистительными системами, поэтому над этим районом постоянно шли ядовитые дожди.
В поезде, в основном, ехали женщины с детьми, пенсионеры и первые челночницы. Как только появилась возможность свободно выезжать за границу и заниматься частной торговлей, в каждом городе стали появляться вещевые рынки. Товар для продажи везли в огромных сумках из Турции, Китая, Москвы так называемые челноки, в-основном женщины, бросившие низкооплачиваемую работу учителей, библиотекарей, бухгалтеров, медсестер и так далее. Вещи невысокого качества стоили недорого, но выглядели модно. 
Челночницы делились друг с другом тяжелым опытом своей новой работы. Оказывается, в дороге на их автобус могли напасть бандиты, а где-нибудь на вещевом рынке Москвы могли запросто стащить кошелек с деньгами на товар.
- Подхожу я к одному деду, он тапками торгует. – Рассказывала одна. – Бери, говорит, у меня тапки. Я смотрю, тапки не ахти какие, поковырялась в них, нет, думаю, не буду брать. А он снова заладил, бери у него тапки и все тут. Тут я чувствую, что-то не то. Полезла кошелек проверить (а он у меня в трусах был), батюшки, нет кошелька! А я еще товар толком не набрала. А дед это качает головой и говорит: говорил же я тебе, бери тапки. Это он, оказывается, видел, как меня чистят, а сказать боялся, ему ведь там дальше торговать. А если б я кошелек вытащила, вроде как тапки купить, они бы и отстали.
- Вот ведь как бывает…. – Сокрушалась другая торговка.
- А сколько нужно ментам отстегивать! На каждой точке своя кормушка.
- Это уж точно! И хоть бы делали чего. Сама себе не поможешь – никто не поможет.
Когда проезжали Карелию, соседки стали рассказывать страшные случаи, которые участились на дорогах в этих местах. На глухих участках машины, едущие с севера на юг, останавливали бандиты. Людей, а чаще всего это были семьи, уводили в лес и убивали, а машины, с вещами и деньгами на отпуск, угоняли. Если происходила авария, чаще всего проезжающие мимо останавливались, но не для того, чтобы помочь, а чтобы обворовать еще живых.
- Сейчас можно ездить только на поезде, - Говорили женщины, - здесь хоть и обворуют, зато не убьют!
В конце июля 1992 Аня родила мальчика и назвала его Никитой. Хотела сначала назвать именем погибшего отца, но побоялась. Ребенок был на удивление спокойным, и как две капли воды похож на своего отца. Смотря на него, Аня испытывала одновременно и сладкое счастье материнства, и щемящую боль непоправимой разлуки. Родные окружили ее внимание и заботой. Никто, ни бабушка с дедушкой в Твери, ни бабушка с отцом в Москве не сказали ни слова упрека или осуждения, а только старались поддержать и развеять ее грустные мысли.
- А что, и в войну вот так рожали. Полюбят друг друга, а завтра он в бою погиб. Так ей хоть ребеночек в утешение останется. – Говорила Тверская бабушка.
Отец к тому времени встретил другую женщину и переехал жить к ней. Но, конечно, приезжал проведать дочь. Рождение внука воспринял с радостью, пошутив, что теперь у него будет настоящий наследник (его женщина в эти «смутные времена» рожать боялась). Он был очень занят, с энтузиазмом крутился в начинающемся бизнесе, как-то связанном с нефтью, но почти ничего об этом не говорил, и денег пока имел немного. Однако на вокзал вез в иномарке и выкупил для удобства дочери всё купе (билеты еще продавали свободно, без паспорта).
В Мурманск Аня вернулась в конце августа. Наталья Васильевна, увидев Никиту, так похожего на погибшего сына, расплакалась, расцеловала его всего, и долго не спускала с рук.
В сентябре Аня снова пошла в школу, в выпускной 11-й класс. Беременной она уже не была, а до наличия у нее ребенка никому не было дела, у руководства школы были проблемы и поважней. Например, протекла крыша, и в коридоре третьего этажа стояли ведра, в которые капала с потолка вода. Финансирование и даже зарплату учителям задерживали. Дисциплина отсутствовала: на крыльце, не таясь, курили мальчишки, полшколы прогуливало уроки, а учителя не могли утихомирить классы. Идеология рассыпалась в прах, и озабоченным выживанием учителям было уже не до воспитательных мер.
Одноклассникам, и то, только тому, кто редкий раз встречал ее на улице с коляской, Аня говорила, что у нее родился брат. Правду рассказала только Инне.
Наталья Васильевна, как и обещала, взяла в институте академический отпуск, и днем, пока Аня была в школе, с удовольствием сидела с Никитой. Вечером она ходила на специализированные курсы для преподавателей иностранных языков, обучалась преподавать норвежский язык на платных курсах. Это направление стало востребованным в связи с открытием границы с соседней Скандинавией. Незамужние и разведенные женщины надеялись выйти замуж за благополучных иностранцев.
Аня трепетно относилась к сыну, ведь он был частицей Ромы, но пока видела в нем только беспомощное, несмышленое создание, требующее постоянного внимания.
Инна была шокирована и при этом искренне радовалась за Аню. Мать Инны, как и многие бывшие партийные работники, заняла при новой власти все ту же руководящую должность в правительстве области, только с другим наименованием. Однако непримиримости в ней поубавилось. Теперь во внушениях дочери она ставила семью уже на второе место после учебы, а карьеру отодвинула на самый последний план. И пример Ани был для Инны настоящим открытием. Оказывается, у нее была настоящая любовь, и не абы с кем, а с самим лучшим парнем в классе. И он любил ее, а значит, было за что, рассудительности Ромы можно было только позавидовать. И потом этот ребенок. Это же целый новый мир, и действительно, какая разница, когда рожать, если есть, кому помочь. И вон как все радуются, Ромина мать вообще на седьмом небе от счастья. И если бы Рома не погиб, они бы поженились, и была бы у них прекрасная семья. И учеба с работой никуда бы не ушли.
Инну тянуло поговорить на эту тему, и часто, идя домой после школы, она рассуждала с Аней о семье, детях и отношениях.
- С ребенком нужно будет разговаривать на разные жизненные темы, развивать его ум. – Говорила она. -  Он будет тебя слушать безропотно, и абсолютно доверяя. Мало того, он – твой, и его личность исключительно в твоих руках. Как хочешь, так и слепишь его. Это просто потрясающе!
- Да, - Соглашалась Аня. – Я постараюсь воспитать его таким, каким был Рома.
- Да он и будет, как Рома, он же его копия. А натуру не изменишь. Только вот неизвестно, выдержал бы он конкуренцию в этом рыночном мире. Посмотри, что происходит. Сейчас в почете грубая сила и подлость. Пока благородные и добрые пытаются честно делать свое дело, сохранить человеческое достоинство, самонадеянные дельцы бегают, суетятся, правдами-неправдами вырывают свои куски, и в итоге имеют все, и успех, и богатство.
- Все, кроме любви.
- А им любовь и не нужна, она зачерствели душой. Им нужны только красивые тела, и их они покупают.
- По-моему, это ужасно.
- Да ладно, это их жизнь. – Поспешила закончить эту тему Инна. - Когда напишешь новое стихотворение?
- Мне сейчас не до того. – Спокойно отвечала Аня. - Сложно перестроиться на романтичный лад. У меня же ребенок. Куча дел, забот-хлопот. Ради него мне есть к чему стремиться. Слушай, я давно хотела спросить: а ты кого-нибудь любила?
- Я? – Удивилась Инна. – Нет пока. Понимаешь, мне нужен необыкновенный человек, наверное, старше меня, опытнее. Чтобы я его уважала. Такой, например, как Шварценеггер, обожаю фильм «Терминатор-2»! А какие там технологии! Банкоматы, повсюду компьютеры, а двенадцатилетние мальчишки уже знают программы взлома. Когда у нас так будет?
- Лет через двадцать, наверное. – Вздохнула Аня.
- С ровесниками мне неинтересно, не о чем поговорить. – Продолжала Инна. - Я даже не могу представить с ними отношений. Вот у нас с тобой всегда есть темы для разговоров, я знаю, что ты меня понимаешь, а это очень важно. Я слушаю других девчонок и удивляюсь, как можно думать о такой ерунде. С ними же скучно.
- Но любовь – это же эмоции. Неужели у тебя их никогда не было?
- Я, прежде всего, думаю головой. – Самоуверенно произнесла Аня. – Ты ведь тоже полюбила не абы кого, а Рому – самого умного и достойного парня из всех, кого я знаю.
- Я полюбила его за его душу. Он напомнил мне князя Мышкина, такой же добрый, человечный и бескорыстный. Помнишь, как Аглая говорила (я выучила): «Здесь все не стоят вашего мизинца, ни ума, ни сердца вашего! Вы честнее всех, благороднее всех, лучше всех, добрее всех, умнее всех!»   
- Да, он не был мужланом. – Согласилась Инна.
Иногда, по выходным, они выбирались в периодику детской библиотеки, и листали там журналы. Ане особенно нравился «Вокруг света», читая про разные страны и разглядывая фотографии достопримечательностей, она мечтала, как будет посещать эти места, когда станет переводчиком.
Еще одним развлечением (в-основном, во время глажки постиранных детских вещей) были новые американские фильмы по недавно созданному местному телеканалу ТВ-21. Аня смотрела их запоем, с непривычки интересно было все, и боевики, и мелодрамы, и ужастики с приключениями.
В середине сентября на уроке литературы проходили «Гранатовый браслет» Куприна. Перед лекцией Марьяна Ивановна возмущалась сочинениями на предыдущую тему.
- Ну как так можно?! Сомова, что ты пишешь? Какие «задачи партии»? Как можно теперь, когда мы всё знаем, бездумно списывать из старого учебника? У нас сейчас в стране кризис, мы принесли в жертву комфорт, только чтобы у вас была возможность свободно излагать свои мысли, писать в сочинениях то, что вы сами думаете, а ты…
На самом деле у бедной Сомовой в голове была одна любовь. Она долго вздыхала по однокласснику, прежде чем решилась подойти к нему и намекнуть про свои чувства. Но он то ли не понял, то ли не оценил, и, обронив небрежно: «От…сь», удалился по своим делам. Про домашнее сочинение она забыла напрочь, и на перемене скатала по-быстрому из учебника, а теперь такой ажиотаж. Ну не обидно ли?
С трудом утихомирив зашумевший было класс, Марьяна Ивановна приступила к новой теме.
- Желтков полюбил Веру чистой и безответной любовью, «бескорыстной, самоотверженной, не требующей награды». - Говорила она с чувством. - Любовь – это дар, это высшая способность человека.
Класс был занят своими делами. Кто-то писал записки, кто-то тихо переговаривался, кто-то механически записывал лекцию в тетрадь, думая о чем-то своем, кто-то откровенно скучал, глядя в окно, а кто-то по-быстрому делал домашку на следующий урок, которым шла математика.
- Ну и кому она это говорила? – Презрительно говорила Инна Ане на перемене после урока. – Желтков – больной на голову, бедную Веру преследовал. А бескорыстная любовь вообще больше никого не волнует. А ведь ей хочется что-то нам дать. Но, видимо, нужно уже что-то другое.
- Я вообще не понимаю, зачем нам школа, по крайней мере, сейчас. – Отвечала Аня. - Ведь все можно выучить и по учебникам. Только время теряем. А любовь у всех своя.
- Я вообще не хочу никакой любви. Хочу поскорее выучиться и добиться всего самой.
- Ты молодец.
30 сентября 1992 началась ваучеризация. Чубайс оценил все имущество государства и выпустил специальные ваучеры, по одному на каждого человека, которые как бы давали право на частицу общей собственности. Ваучер можно было продать или вложить в специально созданные инвестиционные фонды, которые будут таким образом распоряжаться государственной собственностью, и приносить гражданам доход. Стоил ваучер, с учетом инфляции, 10 000 рублей.
Памятка, которую раздавали с ваучерами, гласила: «Приватизационный чек – шанс на успех, который дается каждому. Рубль подвержен инфляции, а имущество, если им правильно распорядиться, не обесценивается, напротив, будет приносить вам доход. Помните: покупающий чеки расширяет свои возможности, тот, кто их продает, лишается перспектив». Однако по всем газетам и телеканалам шло предупреждение: «Государство не дает гарантий, что ваш вклад в инвестиционный фонд не пропадет. За результаты инвестиций ответственны только вы сами».
Пошла массированная реклама «Хопер-инвеста» («Отлично от других!», - зазывали Лолита с Цекало), «Русского дома Селенга», «Альфа-капитала», «Евразия» и других фондов.
Кто-то тут же продал свой ваучер и потратил эти небольшие деньги. Кто-то, напротив, скупал ваучеры, словно валюту, а потом приобретал на них какие-то предприятия. Большинство же вложили их в рекламируемые ЧИФы и ПИФы. Почти все эти компании через пару-тройку лет прогорели или банально скрылись с деньгами граждан.
Ближе к зиме Наталья Васильевна стала заниматься с Аней английским, готовить к поступлению в вуз. Язык давался Ане легко, и она уже мечтала, как будет переводить деловые встречи и конференции. Правда, нужно было еще пять лет отучиться в пединституте на учителя английского.
После Нового года в классе появилась новенькая, приехавшая из Санкт-Петербурга. Лера Бутова. Она одевалась во все черное, ходила с коротко остриженными, выкрашенными в черный цвет волосами, и выглядела безучастной ко всему окружающему. Держалась она обособленно, ни с кем не общалась, на подколы высокомерных модниц Лены Кравец и Веры Калужко отвечала брезгливо-презрительно.
- Явно неформалка. – С неприязнью отозвалась о ней Инна.
На удивление училась она отлично. Все буквально схватывала на лету, а странные пробелы в знаниях заполняла очень быстро. Часто она готовилась к урокам прямо на переменах, не обращая внимания на шум и гам, быстро читая учебники и делая «домашку» на подоконнике.
Однажды Лера неожиданно подошла к Ане и, не глядя на стоявшую рядом Инну, спросила, ничуть не смущаясь.
- Не против, если я тебя нарисую? Только по-нормальному, у меня дома.
Аня растерялась, а Инна грозно выступила вперед.
- Сначала объясни, почему Аню?
- А тебе-то что? – Скривилась Лера. – У нее классические черты, фигура. Она подходит под образ. Я нарисую ее в образе Лилит, это первая женщина, возлюбленная Азаэля, если ты знаешь, кто это такой. Она и чистая и порочная, но ее порок выше всех этих примитивных домыслов. Ну так как? – Обратилась она к Ане.
- Хорошо, я согласна. – Ответила Аня. – Только у меня почти нет свободного времени.
- Можно сразу после школы, где-то на полчаса. Мне нужно всего несколько дней. Сегодня можешь?
- Могу, но только на полчаса.
- Идет.
- С ума сошла? – Возмущалась Инна, когда Лера отошла в сторону. - Ты посмотри на нее, она же на наркоманку похожа!
- Просто она – творческий человек. – Успокаивала Аня.
Лера жила в пятиэтажной хрущевке на самом верхнем этаже. Зайдя в квартиру, она сразу провела гостью через захламленную гостиную к себе в комнату. У нее повсюду были картины, сплошной сюрреализм, какие-то нереальные образы выползали из других и сливались с третьими, но нарисовано было талантливо.
- Только не изображай меня такой же страхолюдиной, пожалуйста. – Улыбаясь, попросила Аня, указывая на рисунки.
- Не волнуйся.
У окна стоял подготовленный мольберт. Посадив Аню к свету, Лера начала рисовать.
- Скажи, думала ли ты, какой смысл скрывают в себе простые камни, ведь они не выполняют почти никаких функций, или вообще никаких? - Заговорила она без предисловий.
Аня была заинтригована и не сразу нашлась, что ответить.
- Наверное, чтобы сохранить внутреннюю гармонию, целостность. Нет ничего лишнего, так же, как и бесполезного.
- А я думаю, камни существуют для того, чтобы существовали горные птицы и пещерные люди. – Невозмутимо продолжала Лера, водя карандашом по холсту. - И еще, я вот что хочу знать: все ли, что убивает, бессмысленно, и все ли, что умирает, право?
- Не все, думаю… Ты проповедуешь какое-то учение?
- Нет, но я познакомилась с одним человеком, и долго с ним говорила, будто бы все это – иллюзия. Я рассказывала ему о Великом Воображении – то, что я вижу в мире. Если проще – я ему рассказывала о себе. Человек выслушал меня и сказал, что мои рассказы похожи на учение Кришны (не все, конечно). Вот так Кришна стал для меня не верой, а частицей моего экрана на всё остальное, а этот человек стал мне другом.
Ане снова пришлось подбирать слова. Ее захватила эта непонятная беседа.
- Понятно. А я такими вещами не интересуюсь. Боюсь за свою психику. Я – реалистка, держу «такое» на потом, когда окрепнет сознание.
- А я так и живу в растворенном состоянии, я не могу сказать, женщина ли я, мужчина ли, пессимист или оптимист. - Лера заговорила медленнее, для пущей эффектности, делая паузы между словами. - Я не деловая, я существенная и естественная, для меня все приобретает пустоту и глупость существования, как только рождается на свет из моего воображения. Детище моего воображения – белый мальчик на голубом поле – никогда не воплотится в реальность, ибо он только воображение. Этот мальчик – самое совершенное из детей моих. Началом этому мальчику так же был человек. Тоже мой друг, тоже моя часть.
- Как поэтично. - Для Ани все это было ново, голос Леры завораживал.
- А ты с ним так общаешься? С тем, кого ты любила?
Аня на секунду застыла, не в силах произнести ни слова, а потом резко встала и молча направилась к выходу.
- Стой, не уходи. – Перехватила ее Лера. – Прости меня. Я забыла, что ты не знаешь.
Аня вырвалась и оттолкнула ее от себя.
- Не смей говорить о Роме! – Гневно заговорила она. - Ты его вообще не знала!
- Прости! Прости! – Как заведенная повторяла Лина. - Прости!
Аня остановилась.
Лера согнула руку в локте и посмотрела на запястье. Там выступила кровь от пореза.
- Я тебя поранила? – Озабоченно спросила Аня.
- Ерунда, об гвоздь задела.
И странно улыбаясь, она приложила порез к губам. Аня решила, что она пытается так остановить кровь.
- Нужно обработать йодом и залепить пластырем. – Деловито заговорила она, оглядываясь по сторонам. – Где у тебя аптечка?
- Да перестань ты суетиться! – Вдруг зло произнесла Лера. - Хочешь, я распорю всю руку об этот долбаный гвоздь?
И она с силой дернула рукой по торчащему из стены острию. Из раны закапала кровь.
- Ты что, сумасшедшая?! – Взвизгнула побледневшая Аня.
- Нет, я как раз нормальная, сумасшедшие все эти напыщенные идиоты! – Кричала Лера, морщась от боли. - Они ничего не чувствуют, но ты же чувствуешь – я вижу. Так проснись ты, наконец!
Ее глаза сверкали, растормошенные волосы торчали во все стороны. Аня молча стояла перед ней, потрясенная и напуганная.
- Ладно, надо замотать руку. – Уже спокойнее произнесла Лера и стала обертывать руку в первую попавшуюся тряпку. – Да не бойся, у меня все быстро заживает. А ты иди домой, а то сейчас в обморок грохнешься. Ну что, как ощущения? Никогда не общалась с такими? Извини, напугала тебя, больше не буду.
Аня шла домой, по дороге пытаясь прийти в себя и собраться с мыслями. Что это было? Кто такая эта Лера?
- Она меня влечет и отталкивает одновременно. – Говорила она Инне на следующее утро перед уроками. - Что-то есть в ней такое, таинственное и непостижимое.
- Да в секту она тебя завлекает, или под кайфом. - Злилась Инна. - А ты, дурочка, ведёшься. Ну ничего, я этого не допущу.
- А я думаю, здесь что-то другое. – Не соглашалась Аня.
Зайдя в класс, Лера лишь небрежно кивнула ей в знак приветствия, и прошла на свою заднюю парту. Рука у нее была перебинтована до локтя. Никто не задавал ей вопросов, но Аня знала, что это из-за нее, и испытывала непонятное чувство: острую смесь вины и удовольствия.
Несколько последующих дней Лера словно ее не замечала. Скользила по ней равнодушным взглядом, и проходил мимо.
Инна ликовала.
- Ну вот, хоть отцепилась от тебя эта ненормальная.
Тогда Аня, выбрав момент, когда Инна пошла в туалет, сама подошла к Лере.
- Как твоя рука? Зажила? – Спросила она, с трудом преодолевая неловкость. - Хочешь, я приду к тебе позировать?
- Да нет, не надо. Я уже нарисовала, по памяти.
Ане вдруг стало стыдно.
- Не переживай. – Улыбнулась Лера. – Все нормально.
И пошла дальше.
- Чего загрустила? – Участливо спросила вернувшаяся Инна. – Пойдем сегодня в библиотеку?
- Пойдем. – Аня постаралась придать голосу бодрости.
И тут Лера вдруг резко развернулась и быстро подошла к Ане.
- Слушай, у меня же сегодня именины. – Торопливо заговорила она, испытующе глядя Ане в глаза. - Приходи в гости. С подарком можешь не заморачиваться.
- Извини, но у нас сегодня другие планы. – Резко произнесла Инна.
- Во сколько? – Аня, казалось, не слышала подругу.
- Аня, очнись! – Инна встряхнула ее за плечо.
- Ладно, мне пора. - Лера бросила на Инну удивленный взгляд и тут же двинулась в прежнем направлении. Уже на ходу, не оборачиваясь, крикнула. - Я буду тебя ждать.
- Аня, ну что ты как под гипнозом? Ты что, не понимаешь, что это опасно? – Убеждала Инна. - Неизвестно, кто там соберется. Наверняка такие же неадекватные личности.
- У нее тут нет друзей, она же недавно приехала.
- А если что-то случится? Она же сама с головой не дружит. А у тебя ребенок! И тебе его еще растить, не забывай про это.
- Инна, ты не понимаешь. – Оправдывалась Аня. – Все будет хорошо. Просто она реально необыкновенный человек.
- А со мной тебе, значит, больше неинтересно?
- Почему, интересно. Но вы с ней совершенно разные.
- В-общем, выбирай, – Выдвинула Инна ультиматум, - или ты идешь со мной в библиотеку, и мы остаемся друзьями, или ты идешь к ней, и между нами все кончено. И запомни, я сейчас ради тебя стараюсь. Как могу, пытаюсь уберечь тебя от беды.
Аня выбрала Леру. Она была уверенна, что Инна грозилась сгоряча, и все у них будет по-прежнему, а вот пропустить встречу с Лерой не могла. Ей было ужасно интересно узнать ее поближе. Раскрыть ее секрет, так как она чувствовала, что за всеми своими замысловатыми фразами Лера скрывает какую-то тайну.
Отпросившись у Натальи Васильевны, Аня взяла симпатичного плюшевого мишку (подарок папы) и отправилась в гости.
- Это тебе! – Сказала она, протягивая мишку улыбающейся Лере.
Из проходной комнаты доносились голоса.
- К моим гости пришли. – Сказала Лера. – Празднуют мои именины. Пойдем. – И, взяв Аню за руку, она привела ее в комнату.
- Знакомьтесь, это - Аня, моя одноклассница. – Представила ее Лера собравшимся в комнате.
- Привет! – Взмахнула рукой Аня.
- Клево! Анюта, давай проходи, садись сюда! – Сказал подвыпивший мужчина лет сорока, вставая из кресла. На нем была видавшая виды рубашка, расстегнутая до самого низа, и потертые треники. На соседнем кресле, приняв изящную позу, сидела худая и тонколицая молодая женщина лет двадцати пяти, в сильно растянутом свитере. Широкий ворот сполз вбок, обнажив плечо. Рядом на диване сидели двое мужчин более опрятного вида, а на табуретке в стороне совсем юная девушка. Девушка была полногрудая и краснощекая, и большими грустными глазами смотрела на одного из мужчин, сидящих на диване. На заляпанном журнальном столике стояли бутылки с пивом и водкой, а также тарелки с селедкой, картофелем, хлебом и солеными огурцами.
В комнате было сильно накурено.
- Если не возражаете, я хочу сначала увидеть свой портрет. – Вежливо сказала Аня.
- Мы не возражаем. – Царственно взмахнув рукой, произнесла женщина.
- Ева, ты бы закусила, пока не поздно. – Беззлобно заметила Лера, проходя мимо нее в свою комнату.
Пропустив Аню в комнату, она закрыла дверь.
- Они тебе, наверное, уроки мешают делать и спать не дают. – Посочувствовала Аня.
- Да нет, все нормально. Ты не бойся, они мирные. Ева классная. Настоящая художница. Половина всего этого – ее, - Лера показала на картины, - а я только подражаю. А Митя талантливый журналист, но бесхарактерный. Он Цоя знал. А теперь вот растерялся. Его сюда в одну газету позвали, он и рванул. Квартиру продал, долги раздал. Здесь квартира за копейки досталась.
- Почему ты их по именам называешь? Они тебе что, не родители?
- Нет, я прибилась к ним в Питере. Митя мне документы выправил. Теперь у меня его фамилия и отчество.
- Понятно. - Расспрашивать подробнее Аня не решилась.
- Ну вот, смотри. – И Лера показала Ане картину, - Постаралась тебя не разочаровывать и нарисовала в стиле Леонардо да Винчи.
Действительно, картина напоминала его полотна, такая же реалистичная, с подробно выписанными деталями и интересным сюжетом. Изящная Лилит, на фоне древнего пейзажа, была очень похожа на Аню. 
- Здорово. – Только и смогла произнести Аня. – У тебя настоящий талант!
- Просто способности. – Невозмутимо ответила Лера. – Пойдем на кухню, возьмем тарелки.
В кухне, роясь в ящике стола в поиске чистых вилок, Аня вытащила обгорелую ложку.
- Черт, забыла отчистить. - Лера быстро выхватила у Ани ложку и бросила в мойку. - Ева в Питере лекарство грела.
Лера налила в чашки жидкий чай, потом принесла из своей комнаты стулья.
- Перед цунами всегда тихо, а потом как накроет всех с головой, и трындец. - Рассуждал Митя. - На Западе можно всю жизнь прожить и ничего такого не испытать. Что такое американская мечта? Стабильность и благополучие. У нас тоже так было, но народу надоело, он и вздернул все к чертовой матери, и понеслась душа гулять.
- Это ты к чему? – Спросил его один из мужчин.
- Это я, Серега, к тому, что мы спокойно жить не можем. Нам драйв нужен. Чтобы никакой узды, чтобы воля и опасность, чтобы в бою богатство добыть. Мы же хищники, в клетке с халявным мясом нам скучно, наш человек сразу тосковать начинает.
- Не все пошли от разбойников. Кто-то и от мирных землепашцев. – Философски заметил другой мужчина.
- Нет, Пашка, все давно перемешались, но буйная кровь сильнее. Мне вот жрать нечего, а мне хорошо, потому что кругом все бурлит и я чувствую, что живой. Сегодня сыт, и нормально, а будь у меня всего много и ничего нового – да я с горя сопьюсь.
- А разве высшая духовная цель не в том, чтобы задавить в себе зверя? – Спросила Лера. - Конечно, в спокойной и размеренной жизни это легко, а вот попробуй в ситуации катастрофы. Справиться с собой, не потерять достоинство и остаться человеком.
- Да не задавишь ты его, в том-то и весь смысл. Давай, Лерка, за тебя. – Поднял стакан Митя. - Тебе жить.
- Ерунда все это! – Вдруг раздраженно заговорила Ева. - Посмотри вот на нашу животинку.  – Она указала рукой на тихо сидевшую сторонке девушку.
- Ева, подбирай слова. – Укорил ее Серега.
- Жрачку принесла, как нищим, пожалела убогих. - Не обращая на него внимания, продолжала Ева. - А, все, только чтобы на тебя, Паша, любоваться. Ты думаешь, Митя, ей твои метания интересны? Да все, что ей нужно, это - замуж, детей побольше, дом побогаче, и еды вдоволь. А, ну да, еще чтобы было тихо и спокойно.
- Злая ты, Ева. – Вздохнул Паша.
- Ну что молчишь? – Развернулась Ева к девушке. - Боишься дурой показаться? Ну так ты и есть дура, что ж с того? Не хочет он тебя? А ты сиськи вывали, и иди к нему напролом. Ты же для того и есть, чтобы только детей рожать. А мозги тебе ни к чему.
Девушка встала и молча пошла в коридор, покачивая полным задом.
Ева достала сигарету и закурила. Кофта спустилась с плеча еще ниже, обнажив маленькую грудь. Нервным, но грациозным движением она поправила кофту.
- А что? – Обратилась она к оставшимся за столом. - Пол мира - генетически тупые. Ни ума, ни таланта. Их и учить бесполезно.
Паша все смотрел вслед девушке, а потом вдруг поднялся и пошел за ней.
- Ты бы пила меньше, тоже мне, богема. – Бросил он на ходу.
- Богээма. – Растягивая гласную, произнесла Ева. – Да пьем. Чтобы ярче гореть. Ты не знал? Вспомни Есенина, Высоцкого. А ну вас!
Ева откинулась в кресле и вдруг затянула с надрывом.

Ехали на тройке с бубенцами,
А вдали мелькали огоньки…
Мне б теперь, соколики, за вами, -
Душу бы развеять от тоски…

Дорогой длинною, да ночкой лунною,
Да с песней той, что вдаль летит, звеня,
Да с той старинною, с той семиструнною,
Что по ночам так мучила меня!

На припеве Митя вскочил, и стал отплясывать, ошалело размахивая руками.
- Молодец, Евка! – Кричал он в экстазе.
- Ты не думай, я не стерва, - Вдруг обратилась Ева к Ане, оборвав песню, - просто, во мне червоточина. Что мне ни дай – мне все плохо. Они не понимают: мне гореть надо, а огня нет. Я витаю в облаках, чтобы не видеть этой духовной пустоты.
- Просто ты злишься, что тебя не ценят. – Митя подошел к ней и попытался обнять, но она отстранилась. – Зато я тебя люблю.
- Ты меня трахаешь. - Твердо произнесла она. -  Любовь – это чистый кристалл, в животном мире она невозможна.
- Все возможно, дорогая, все возможно. – Уговаривал ее Митя.
Аня возвращалась домой в противоречивых чувствах. То, что она увидела, потрясло ее. Ева ее восхищала, и одновременно ей было ее жаль. А тайну Леры она так и не разгадала. Да и пообщаться толком не получилось. А ведь она была явно гораздо мощнее и глубже декадентствующей Евы.
На следующий день Инна встретила ее вся на взводе.
- Ну что, довольна? Променяла меня на эту ненормальную!
- Инна, у нее же были именины, а в библиотеку можно сходить и в другой раз. – Примиряюще произнесла Аня.
- Вот ты значит, как! – Вскипела Инна. – Когда тебе было плохо, я была нужна. И я была рядом, тормошила тебя, подбодряла. А теперь ты прочухалась, развернулась и пошла веселиться.
- Перестань злиться, я дружу только с тобой. – Урезонила ее Аня. - Она необычная, с ней интересно, но мы не подруги. Я понимаю, тебя задело, что я вчера пошла к ней на День рождения. Но устраивать из-за этого скандал просто глупо. Ты же сама себе испортишь нервы, если будешь доводить себя до истерики. Я очень благодарна тебе, что ты меня тогда поддержала. Но только ты меня считаешь слабой, и поэтому опекаешь, а она считает меня равной.
- Что ж, спасибо за откровенность. - Отчужденно произнесла Инна. - Я в тебе разочарована. Ты не можешь отличить настоящее от яркой подделки.
- Ты просто ревнуешь, вот и все.
- Думай что хочешь. – Отрезала Инна. - Если тебе от этого легче.
- Вот именно. Мне от этого легче. А от тебя я ждала не выяснений отношений, а понимания и уважения моих желаний.
- Уважение еще заслужить надо, и не потерять, если заслужила.
- Знаешь что? Достала уже! - Не выдержала Аня.
Развернувшись, Аня решительно подошла к Лере.
- Можно я сяду за твою парту?
- Садись. - Кивнула Лера. - Что, с подругой поссорилась? Она еще даст о себе знать.
В течение дня Инна и Аня игнорировали друг с другом. А на следующий день начались мартовские каникулы.
Через несколько дней Аня нашла в почтовом ящике адресованное ей письмо. Оно было от Инны.
«Как я скучаю по тебе! Не виделись всего 3 дня, а я уже соскучилась смертельно. Ты, наверняка, сейчас с Лерой… Мне так тоскливо без тебя. Скоро экзамены, а я и не готовлюсь вовсе, мне на все наплевать. Я часто думаю о смерти, и странного в этом ничего нет. Просто плохое предчувствие у меня. И если я не умру, то все равно будет что-то страшное. Я места себе не нахожу, злюсь сама на себя, на глупое беспокойство, и тут же вновь прислушиваюсь к этому чувству. Я очень хочу, чтобы ты была рядом. Иногда мне хочется побежать к тебе, схватить… Но я быстро прихожу в себя и вспоминаю, что я тебе не нужна. А Лера добилась своего, хотела заставить тебя обратить на нее внимание и заставила. Но в один прекрасный день я плюну на нее и буду делать так, чтобы мне было хорошо. Как я устала быть одна! Я по тебе скучаю и волнуюсь, как ты там? Я знаю, что ты сейчас счастлива с Лерой, но боюсь, вдруг с тобой что-то случилось. Я скучаю, я очень скучаю без тебя».
Аню поразил этот крик души. Тем более что с Лерой она вовсе не виделась – было некогда, да и Лера не звала в гости. Поразмыслив немного, Аня быстро собралась и пошла к Инне домой.
Инна встретила ее молча, испытующе глядя в глаза.
- Прости меня, за то, что я тебя тогда бросила. – Запальчиво говорила Аня. - Я знаю, я должна была остаться с тобой. Но я всегда так: сначала сделаю, а потом думаю, правильно ли я поступила. Прости меня, ладно?
- Ладно, забыли. – И Инна прижала ее к себе. - Только пообещай, что больше не будешь с ней общаться.
- Хорошо, обещаю.
Но вскоре и их общение сократилось до минимума, виделись теперь только в школе. На носу были выпускные экзамены, а дальше - вступительные экзамены в вуз. Обе усиленно готовились. А все свое свободное время Аня посвящала сыну. Никита уже начал ползать, и внимания требовал гораздо больше.
На день рождения мама накрыла богатый стол, в центре красовался огромный двухъярусный торт. Это было дорогим подарком.
- Когда еще так посидим, неизвестно, что дальше будет. – Говорила она.
Цены росли в ужасающем темпе. Весной 1993г инфляция была рекордная - 50%. Зарплату теперь платили в миллионах, миллионы стояли и на ценниках.
Однако люди потихоньку приходили в себя. Мужчины подрабатывали ремонтниками, рвались в море, покупая медкомиссии за 500 долларов, женщины торговали на вещевых рынках, которые открылись уже во всех районах, становились риэлторами и репетиторами. Валютчики в любую погоду продавали и покупали валюту возле универмагов «Детский мир» и «Волна». Открывались частные кафе и ночные клубы. Бандиты занимались рэкетом и грабежом у предпринимателей. Всем быстро стало ясно: если не сидишь на диване, беспомощно наматывая сопли на кулак, а зарабатываешь, значит должен делиться с бравыми парнями с накаченными бицепсами. Тузы покрупнее основывали компании и приобретали предприятия. Каждый крутился, как мог. Время рассуждений ушло безвозвратно.
Недостройку, которую заколотили и обнесли забором сразу после гибели Ромы и мальчика, теперь отстраивали заново. Зная о случившейся там трагедии, никто из местных там бы точно не поселился. Но застройщики не сомневались в выгоде. Спрос на новые квартиры был высок.
Школу Аня закончила на твердые 4 и 5. Инна получила заслуженную золотую медаль. С золотом был реальный шанс поступить в престижные вузы страны, сдав только профилирующий экзамен. Лере досталось серебро. Больше медалистов в классе не было.
В конце июня, сразу после выпускного, Лера уехала в Питер, а Инна - в Москву, где успешно поступила на факультет журналистики МГУ. Благодаря усилиям Натальи Васильевны Аня с легкостью поступила на иняз в мурманский пединститут.
Но однажды, через несколько лет, судьба снова сведет их всех вместе.
С 21 сентября по 4 октября 1993 в стране случился новый переворот, но на этот раз не такой резонансный, как в 91-м. Президент Ельцин не поделил полномочия с председателем Верховного Совета Русланом Хасбулатовым. 21 сентября Ельцин издал указ № 1400 «О поэтапной конституционной реформе в Российской Федерации», предписывавший Верховному Совету и Съезду народных депутатов РФ (согласно Конституции — высшему органу государственной власти России) прекратить свою деятельность. Однако собравшийся Съезд народных депутатов на основании решения Конституционного Суда прекратил полномочия президента. Ситуация накалилась. На улицах снова, как и в августе 91-го, появились демонстранты, баррикады, колонны с БТР.  Начали происходить вооруженные столкновения. В итоге Белый дом был взят штурмом, несколько этажей выгорело, а Борис Ельцин стал единоличным лидером страны. Население восприняло это с одобрением.
В пединституте было интересно. По сравнению с появившимися платными вузами, здесь все еще был огромный конкурс на учебное место. И теперь рядом были только те, кто старательно учился в школе, выбрал этот факультет сознательно, и готов был пять лет посвятить углубленному изучению иностранных языков, а также многих других гуманитарных наук. Но, естественно, идти потом работать в школу собирались немногие, большинство мечтали о карьере переводчика. Тем более что в приграничном Мурманске эта профессия стала пользоваться большим спросом.
Появились новые знакомые. Иногда однокурсники устраивали совместные посиделки в каком-нибудь баре. Но близко Аня ни с кем не сошлась. На курсе из тридцати человек было всего шесть парней, но все были заняты. Постепенно выяснилось, что двое из них были нетрадиционной ориентации, а у остальных четверых были девушки.
Продлив свой отпуск, днем с Никитой по-прежнему сидела Наталья Васильевна, вечерами она теперь преподавала на курсах норвежского.
В начале февраля в школе состоялась встреча выпускников.
Почти половина класса разъехалась, кто в Москву (как Инна), кто в Питер (как Вера Калужко и Лера Бутова), а кто на историческую родину (в независимые теперь государства – Украина, Белоруссия, Молдова и другие). Мох с Ирой Акулиной держались, как семейная пара. Таня Поликова пришла одна, но все знали, что они с Квасовым живут вместе у его родителей. Лена Кравец хвасталась скорым переездом в Норвегию и изящным колечком с бриллиантом.
- Мы уже расписались, теперь мы официальные муж и жена. Вот оформятся документы на эмиграцию и все, прощай, родина! Я уже вещи собираю. Записала на одну кассету все любимые песни. Беру минимум вещей, надеюсь все упаковать в небольшую сумку. Он мне потом там все новое купит. Блин, скорей бы уже!
Лена, Аня, Таня Поликова и Света Сомова оказались за одним столиком.
- Вот и настала наша взрослая жизнь! - Воодушевленно произнесла Света. – Еще несколько лет учебы, и мы сможем, наконец, реализоваться.
- Да, устроимся на хорошую работу, – поддержала Аня, - и начнем свой путь к успеху.
- Ты считаешь успешным только того, у кого есть работа? – Возразила Лена. - Лично меня карьера не интересует. На мой взгляд, работа - это либо способ обеспечить семью, либо возможность добиться сомнительного успеха, переиграв кого-то, ну, или возвыситься над другими. Я, конечно, не имею в виду призвания, когда талантливый человек занимается тем, что для него – смысл жизни.
- И чем ты будешь заниматься? – Удивленно спросила Аня.
- Я создам счастливую семью. – Гордо произнесла Лена. - Я считаю, для женщины быть поддержкой мужу – это самое главное. И я действительно хочу этого. Мне жаль, Аня, что ты не можешь понять: для женщины главное - именно счастье в личной жизни.
- Конечно, Лене повезло. – С завистью произнесла Света. – Она за границу едет.
- Да, я встретила мужчину моей мечты. - Самоуверенно продолжала Лена. - Он меня обожает. У него своя компания, очень перспективный бизнес.
- А, по-моему, фигня все это: заграница, карьера, - Негромко произнесла Таня Поликова, - главное, чтобы было счастье. Я вот работаю вязальщицей, получаю копейки, и живу не с богатым иностранцем, а с Вовкой (зато он красивый и сильный), но я счастлива, и мне больше ничего не надо.
Лена привыкла отстаивать свою точку зрения. Она всегда смотрела прямо в глаза собеседнику, и не любила проигрывать. Она была яркой и амбициозной. Таня, напротив, считалась тихоней. Обычно она держалась немного обособленно, и в то же время, никто не мог упрекнуть ее в высокомерии. Одевалась она скромно, ее косметика не бросалась в глаза. Она выглядела задумчивой и серьезной, но при этом казалась немного беззащитной. Поэтому ее уверенность в своей правоте удивила сейчас всех.
Остальные девушки, сидящие за столиком и не вовлеченные в спор, с интересом следили за исходом поединка убеждений, а по сути, моделей будущей жизни.
- Ладно - Таня, она и училась средне и никогда ни к чему не стремилась, но ты, Лена, – Не унималась Аня. – неужели тебе совсем не хочется быть самостоятельной, независимой? Показать, пусть даже самой себе, на что ты способна?
- Тебе просто хочется доказать, что ты что-то стоишь, равна мужчинам. - От волнения голос Лены слегка задрожал, и у основания шеи начали появляться красные пятна. - Ну не глупо ли? Ты слишком эмансипирована. Я хочу то, для чего изначально создана женщина. Хочу быть не сильной и воинственной, а женственной. Ведь и Бог заповедал только одно: «Плодитесь и размножайтесь».
- С тех пор многое изменилось. – Вступила в разговор Света.
- Что именно? – Спросила Лена. - Человек стал бессмертным и ему не нужно больше размножаться? Или же он достиг такого же совершенства, как Бог? Все достижения человека довольно сомнительны и даже наивны, как и он сам.
- Но ведь в принципе нет ничего примитивнее и проще, чем делать и воспитывать детей. – Раздраженно произнесла Света.
- Хочешь, я предположу, как ты выйдешь замуж? – Сказала Лена. - Наверное, однажды ты поймешь, что, пора, наконец, создать семью и примешься за поиски подходящей кандидатуры.
- Искать?! Вот еще! – Резко отвечала Света. -  Я никогда не опущусь до такого.
- И все же, - Настойчиво продолжала Лена. – Когда ты встретишь своего будущего мужа, прежде чем выйти замуж, ты станешь внимательно изучать его. Ведь тебе нужно будет окончательно убедиться, что его интересы совпадают с твоими, и он действительно тебе подходит.
- Но ведь это правильно. – Возразила Аня.
- Правильно?! – Воскликнула Таня. - Но это не семья. Это какой-то коммерческий союз двух независимых людей. А семья должна создаваться только на основе любви.
- А почему ты решила, что между мной и мужем не будет любви? – Удивилась Аня. - Эмоции – это еще не все. Конечно, сначала нужно убедиться, так ли мы нужны друг другу, что обязательно должны создать семью. Между нами должно быть доверие, взаимопонимание и очень прочная привязанность. А у любви разве не такие же характеристики? 
- Но это не любовь. – Настаивала Таня.
- Хорошо, что ты подразумеваешь под словом любовь? – Спросила Света.
- Любовь – это когда невозможно жить без этого человека. – Отвечала Таня. - И совершенно неважно, насколько он хорош, какой комфорт он принесет в твою жизнь, подходит он тебе или нет. Важно только, чтобы он был рядом. Любовь при этом может прийти в самый неподходящий момент.
- Но ведь так можно полюбить человека, с которым сложно будет создать семью. – Продолжала настаивать на своем Света.
- Ну и что? - Вмешалась Лена. - Просто нужно приложить усилия, чтобы сохранить и любовь, и отношения, но только так можно создать настоящую семью.
- Сходить с ума по человеку – значит попасть в эмоциональную зависимость от него. - Рассуждала Света. - А будет ли счастье? Должны ведь быть и другие интересы.
- Любовь, сама по себе, и есть счастье. – Уверенно произнесла Таня
- А если потом придет новая любовь? - Спросила Аня. - Что, так и путешествовать от одного мужчины к другому с детьми от каждого из них? Любовь может скоро пройти, но нужно сохранить то, что ты создала.
- Вы не понимаете. - Запальчиво произнесла Таня. - Я говорю о настоящей любви. О любви, одной на всю жизнь.
- Это идеал, к которому все стремятся, но жизнь есть жизнь. – Отмахнулась Света.
- Вовсе нет. - Возразила Лена Кравец. - Ошибка многих именно в том, что они ждут свой идеал, а нужно просто настроиться на волну любви.
- Ну, хорошо, а если твой избранник уже женат? - Спросила Аня.
- Это не имеет значения, если вы любите друг друга. - Не задумываясь, отвечала Лена.
- Вот как?! – Изумилась Аня. – А, по-моему, разрушать чужую семью нельзя ни в коем случае. Человек и отличается от животных тем, что не идет на поводу своих желаний.
- Человек отличается от животных как раз именно тем, что умеет любить. – Высокомерно произнесла Лена под явное одобрение сидевших рядом девушек.
Выждав момент, когда Лена одна возвращалась по коридору из туалета, Мох подошел к ней, преградив путь.
- Слышал, ты за иностранца выскочила.
Лена испугалась и зачем-то начала оправдываться.
- А что, надо было в этом дурдоме оставаться? У меня тут никаких перспектив не было. Мать на трех работах работает, чтобы меня прокормить. Раньше она заведующей в ателье была, все в ажуре, уважение, деньги. А теперь ателье никому на фиг никому не нужны - на рынках всего завались.
- Да ладно, я все понимаю. – Успокоил Мох. - Чего тут делать такой красотке? Езжай, оттянись там по полной. А у меня к тебе просьба есть небольшая. – И остановился, выжидательно гладя ей в глаза.
- Какая? – Лене сразу сделалось нехорошо. Ждать от Мохова можно было чего угодно. Рэкетирство еще никто не отменял. А тут заграница.
Но Мох не пер быком, заговорил вроде даже смущенно.
- Денег надо, Лен, позарез. Лома надо вытаскивать. Он на наркоте попался. Говорили ему, не лезь в дерьмо. Но ты его знаешь, он же у нас самый умный. Сто пудов, много тебе твой иностранец не отстегнул, они там жмоты, но сейчас и сто баксов сгодится. Все поскидываются, и наберем. А тебе если что нужно, то обращайся. Я всегда помогу. Поняла? А насчет денег, ты не думай, больше не попрошу. Отвечаю.
- Хорошо. - Только и смогла пролепетать Лена. 
- Да ты не напрягайся, никто тебя не тронет. – И, шлепнув ее по тугому заду, пошел в класс.
Лена выдохнула. Ожидала гораздо худшего. А 100 долларов по сравнению с предполагаемыми проблемами – это просто мелочь. Лена потом рассказывала это Ане с возмущением, но деньги Моху все-таки дала, от греха подальше.
Инна писала редкие письма. Жизнь в Москве захватила ее, она часто вертелась в творческой среде, постоянно участвовала в каких-то мероприятиях, и уже писала статьи в одной газете.
Весной 94-го Анину маму сократили. Переименовали организацию, расформировывали отделы. Оставляли работать только мужчин допенсионного возраста и женщин с маленькими детьми.
Единственным заработком оставались свадьбы и квартиранты, но на полноценную жизнь двоих взрослых и ребенка этого явно бы не хватило. К тому же скоро Ане исполнялось 18, а значит, заканчивались и алименты. Стипендия в институте и положенные Ане алименты от государства, как матери-одиночке, были копеечными. До северной пенсии матери оставалось еще несколько лет. Пока платили полугодовое пособие, она металась в поиске работы, но офисной работы практически не было, да и было ей уже за сорок, а в начинающие компании брали в-основном, молодых. Выход из положения подсказала сотрудница, которую тоже сократили.
- А ты в Норвегию поезди. Я вот уже второй год езжу, и очень довольна. Квартиру купила в центре, теперь сдаю. Раньше, пока работала, нечасто ездила и только по выходным, а теперь можно в любое время. Автобус каждый день ходит.
- А что там нужно делать?
- Ну как что? Торговать. Везешь хрусталь, сувениры, всякие поделки из дерева, люстры, ну и, конечно, водку и сигареты, это главное. У них там сухой закон, но не как у нас в восьмидесятые, что совсем ничего нет. Спиртное у них есть, но стоит безумных денег, поэтому тысяча крон за бутылку отменной пшеничной для них почти что даром. И тебе выгодно, и им. С сигаретами – та же история. Водка – это основная статья дохода, сувениры – это так, по мелочи. Если не поймают, конечно. У них с этим строго, на таможне надо говорить, что везешь в подарок знакомым, имена называть все равно не обязана.
- А что будет, если поймают?
- Если поймают – штраф тысяча крон, то на то, по сути. Могут еще закрыть въезд на год. Но взятку предлагать даже не вздумай, они там неподкупные, взять точно не возьмут, а проблем не оберешься. Особенно, если языка не знаешь. Да ты не бойся, сильно они не зверствуют, понимают, как нам тут туго. 
Аня в срочном порядке стала учить с Натальей Васильевной норвежский язык (благо, в отличие от финского, он по грамматике был похож на английский), а в рамках институтской программы она уже неплохо владела английским.
Оформили загранпаспорта (Ане как раз исполнилось 18), и без проблем получили визы. Еще в 1993 был создан Баренцев Евро-Арктический регион - международное объединение северных регионов Норвегии, Финляндии, Швеции и Мурманской области. Солидные капстраны. Это был не какой-то там Китай, Вьетнам или Турция, куда челноки ездили за товаром, а благовоспитанная, богатая, солидная и уважаемая Европа. И если лесная северная Финляндия была чуть проще, то в Норвегии у границы с Россией располагались мощные военные базы США. Что ни говори, у непредсказуемых русских соседей все еще оставались атомные субмарины, мощный военный флот и атомные ледоколы. Россию уже не то, что боялись (говорили, что американская подводная лодка заплыла прямо в Кольский залив и внаглую всплыла на поверхность), но опасались все еще сильно. Скорее по той причине, что пьяный русский президент в любой момент в порыве залихватской удали может нажать не на ту кнопку. Со слов норвежцев, американцы очень хорошо платили за такое гостеприимство, так что жили северяне, припеваючи, не только на зависть русским, но и соседям по Европе.
В рамках двустороннего сотрудничества, а по слухам, для привлечения в маленькую Норвегию российских женщин с целью разбавить кровь, визы мурманчанкам выдавались без лишних хлопот. Из-за отдаленности севера страны, в маленьких городках больше половины детей рождались с умственными и физическими патологиями. У многих имелись явные признаки вырождения. Собственно, те, кто туда ездил, и сам ужасался большому количеству неполноценных и умственно отсталых детей. Видимо, в надежде, что здоровые и крепкие русские женщины улучшат генофонд страны, были предприняты все меры, чтобы они могли беспрепятственно попасть хотя бы в приграничные города. Но получилось не совсем так благовоспитанно и чинно, как предполагали иностранцы.
Во-первых, кроме потенциальных невест туда регулярно стали ездить интердевочки и торговки водкой. И те и другие – весьма успешно.
Во-вторых, молодых и еще чистосердечных женщин мало заинтересовала перспектива оказаться в скучной и мрачной северной стране, где на многие километры расстилалась дикая тундра, а городки являли собой мелкие поселения, лишенные шумных дискотек и других увеселительных заведений, где все сидели по своим домам, и не особо принято было ходить в гости. Таким вариантом воспользовались более опытные женщины за тридцать, успевшие неудачно побывать замужем, разочаровавшиеся в слабовольных мужчинах и уже имевшие детей. Но они, в-основном, выбирали мужчин постарше, у которых уже были выкуплены по ипотеке солидные дома, с саунами и солярием, имелись дачи на юге, несколько машин, у некоторых даже небольшие прогулочные катера. Эти женщины умудрялись рожать детей даже от древних старцев (чтобы получить прекрасное пособие и поскорей гражданство). Они поражали своих мужей способностью готовить, прибирать дом, и быть при этом превосходными любовницами. Первые годы (и такая ситуация была повсеместно) жены виртуозно изображали любовь, и мужья были на седьмом небе от счастья. Но потом, когда уже все было в их руках, они резко менялись, придирались к невыносимому отношению мужа (некоторые небеспочвенно, хотя и терпели беспрекословно предыдущие годы) и разводились, получив гражданство, определенные гарантии, средства и надежно встав на ноги. Только потом, десятилетие спустя, иностранные мужчины научились отбирать своих детей и предварительно составлять брачные контракты с «алчными» русско-украинско-белорусскими женщинами, (в восточно-кавказских семьях, где успешно правил мужчина, у женщин и мысли не возникало связаться с иностранцем).
Случались, конечно, и счастливые браки, когда взаимоотношения были основаны на любви, но чаще всего для женщин, у которых уже не оставалось никаких шансов дома, это был единственный способ выкарабкаться из нищеты и одиночества.
В итоге скандинавские мужчины начали жениться на русских, а норвежкам ничего не оставалось, как рожать от мурманских моряков или негров, хлынувших в страну в качестве беженцев. Большинство норвежских женщин были многодетными матерями-одиночками (правительство щедро платило по шесть тысяч крон на каждого ребенка).
Аня тщательно готовилась к своей первой поездке в Норвегию. Для нее это было важное и долгожданное путешествие. Она давно мечтала съездить за границу, увидеть воочию всю непохожесть другой жизни и культуры. Именно так, возвышенно, она подходила к этой поездке. Да и Консульство было таким уютным и стильным, (она будто попала в другой мир), что сомнений не было: ее ждет там что-то прекрасное и незабываемое. Как яркая западная обертка, намекающая на восхитительное содержимое.
Мама не хотела брать ее в этот торговый караван, за время подготовки она наслушалась разного. Но Аня владела языком – а это было огромное преимущество, и на двоих можно было провезти уже две бутылки водки и два блока сигарет. А стоимость самой поездки (на автобусе туда-обратно, плюс ночевка в дешевом отеле) была сравнительно недорогой.
Рано утром они сели в Икарус на центральной площади и отправились в путь. Аня плохо спала ночь, волновалась, предвкушая поездку. Но усталость совсем не чувствовалась. Всю дорогу Аня смотрела в окно.
Границу пересекли довольно быстро и суетно, и Аня не успела заметить косых взглядов таможенников с обеих сторон.
А потом за окном замелькали аккуратные низенькие домики, с короткими занавесками и цветами в окнах. Все это вдруг напомнило глухие полустанки, которые Аня проезжала на поезде по дороге в Тверь. Такое же ощущение захолустья, отдаленности от большого мира, замершей жизни. Она всегда с ужасом думала, как же там могут жить люди.
Водитель высадил пассажиров на небольшой площади и уехал. Женщины с объемистыми сумками двинулись в знакомом направлении. На улицах почти никого не было, лишь изредка проезжала машина. Невысокие строгие здания административных зданий и магазинов-кафе, однотонные, без какого-либо орнамента, сменили двухэтажные деревянные дома, похожие на мурманские деревяшки, только чуть более крепкие и со свежей краской. Частные домики были четко-прямоугольные, с невысокой крышей, без украшений. Окна вровень со стеной, никаких углублений и наличников. Щирка – скандинавская церковь – была похоже на обычное здание, с непонятным домиком сверху. Ни куполов, ни больших крестов, зато с разных сторон на башне висели часы.
Аню все это не впечатлило: слишком скромно и даже уныло. Зато радовала возможность пообщаться на норвежском.
Выбрав место, торговки разложили товар. Вскоре появились первые покупатели. Проходя вдоль рядов импровизированного рынка, самоуверенные и молчаливые, они с превосходством взирали на русских. Покупали, не торгуясь, какую-то мелочевку. У Ани создалось впечатление, что единственная цель, с которой они приехали – это потешить свое самолюбие. Несколько раз приезжали на машине специально за водкой и сигаретами, эти товарищи не тратили время на эмоции, а сразу объявляли, что им нужно, быстро приобретали товар и уезжали. Все-таки законопослушность была у них в крови.
Однако были и другие. Выгружали из машин пакеты с ношенными, но в очень хорошем состоянии вещами, и смущенно раздавали, отмахиваясь от благодарности. Привозили дубленки, взрослую и детскую одежду, игрушки.
Сердобольные старушки (в зимних спортивных костюмах, кроссовках, с завивкой!) несли заботливо связанные шерстяные свитера и носки с норвежским орнаментом (это когда на белом фоне черные олени или замысловатые красные узоры на синем фоне), иногда даже пытались копировать узоры расписных русских платков, чтобы сделать приятное. Добрые лица, искренние улыбки. Они плакали и обнимали заморенных русских женщин, сокрушались, жалели и старались подбодрить.
Некоторые мужчины тут же выбирали себе женщину и звали на свидание. Аня, с отличным знанием языка, сразу стала нарасхват среди торговок, ее постоянно просили переводить. За это им с мамой потом сообща оплатили ночевку в гостинице.
Вечером, продав почти весь товар (новичкам везет) и, получив кучу подарков, они оставили вещи в номере, и пошли гулять по городу с одной из бывалых женщин. Зашли в небольшой магазинчик, просто посмотреть на товары.
- Тут в магазинах самообслуживание. – Сказала попутчица (ее звали Нина).
- Вот бы у нас так. – Мечтательно произнесла мать.
- Пока еще рано, сразу воровать начнут.
Продавщица вышла из-за прилавка и следила за каждым их шагом.
- Боится, что стащим чего. – Шепнула Нина матери. – Такое с нашими бывает.
Взяв для Ани упаковку конфет, мать прошла на кассу.
- Тридцать крон. – Произнесла продавщица по-норвежски и широко улыбнулась. Но в глазах сквозил холод. – Это вам по карману?
- У нас есть деньги. – Ответила ей Аня также по-норвежски.
От удивления брови продавщицы взлетели вверх.
- Что, спонсор языку обучил? – Она смотрела на Аню с откровенным презрением, при этом старательно упаковывая конфеты в пакет.
- Нет, на курсы ходила.
- Понятно. – Было видно, что продавщица не поверила.
Мать внимательно следила за этим диалогом.
- Чего это она тебе наговорила? – Спросила она, когда вышли на улицу.
- Да так, намекнула, что у нас денег мало. – Ответила Аня.
- Ничего себе, а вроде вся такая вежливая. - Возмущалась мать. – Вот она – западная фальшь. Внешне культурные, доброжелательные, а на деле все искусственное. Внутри-то злость и бесчеловечность. Лучше бы она грубо говорила, как у нас, чем так.
- Не обращай внимания. – Успокаивала Нина. - Просто мы понаехали к ним, умные, красивые, мужиков у них отбираем, а то и хорошие рабочие места, в школах, например, вот они и злятся. Скажи спасибо, что не высказывают все напрямую. Их тоже понять можно. А если б к нам понаехали толпы эмигрантов, скажем, со Средней Азии, в поисках лучшей жизни? Жили бы с нами по соседству, развели бы грязь, работали бы на наших должностях (потому что согласны на меньшие деньги), тебе бы это понравилось? Видишь, как у них тут все чистенько, газончики ровненькие, все так и блестит. А теперь сравни, что у нас творится. Ты пойми, мы для них дикари. Везде своя жизнь, и раз уж мы сейчас у них, значит должны приспособиться и соблюдать местные порядки, а не возмущаться.
Навстречу неспешно шла пара стариков, благополучных, счастливых. Мужчина нежно держал женщину под руку, рассказывал ей что-то, она улыбалась.
- Посмотри на них. – Сказала Нина. - Старики, а какая нежность друг к другу! Пусть она и толстая, и страшная, а для него – самая лучшая. Разве у нас так бывает?
- Ну, бывает, иногда. – Вздохнула мать.
- Все-таки наша нация – самая скверная: завистливая, ленивая, неверная. – Горячо заговорила Нина, чувствовалось, что у нее наболело. - Доброго слова не скажут, не поддержат. Жалеть будут, только если помирать станешь. Вот тогда всем миром хоронить будут.
- Это уж точно! – Поддержала мать.
- А вся наша доброта – она только от бедности. Посмотрю я на наших, когда жить станут хорошо.
С утра толпой пошли к гипермаркету. У служебного входа стояли чистенькие контейнеры, один для пищевых отходов, другой для пластика, третий для стекла, четвертый для бумаги. В пищевой из магазина каждое утро выбрасывали продукты с истекшим сроком годности. Причем срок годности истекал именно сегодня, в честности администрации можно было не сомневаться. Это в Российских магазинах плесень со старой копченой колбасы стирали подсолнечным маслом, на молочной продукции перебивали срок годности, а объеденный на складе крысами сыр просто обрезали. И ничего, никто не умер. Так что натренированные и непривередливые русские желудки могли спокойно потреблять норвежскую просрочку еще неделю. При желании можно было съесть все до вечера, когда, собственно, и истекал срок.
Сначала Анина мама восприняла эту идею с пренебрежением, но когда увидела нераспечатанные упаковки ветчины, целые ящики с йогуртом, семгу в герметичной упаковке, экзотические фрукты и многое-многое другое, что дома стоило немереных денег, то напрочь забыла о щепетильности, и набрала полные пакеты.
- Неужели продавцы себе ничего не берут? – Удивлялась она.
- Да у них и так всего завались. - Отвечала Нина. – Здесь приезжают, затариваются на целую неделю, а в конце недели выкидывают из холодильника несъеденное, целыми упаковками.
- Ну как так можно? – Сокрушалась мама. - У нас раньше в магазинах писали, что хлебом сорить нельзя. А тут такое…
- Совсем души у людей нет. – Горько произнес кто-то.
- Зажрались. Какая уж тут душа.
- Буржуи, они и есть буржуи. – Жарко подхватила женщина в возрасте. - Вон как радуются развалу Союза и нашей беде.
- Им тут про нас такие страсти рассказывают…
Вернувшись, Аня с мамой перебирали вещи и еду, и подсчитывали «навар». Несмотря на нюансы, поездка действительно оказалась сверхприбыльной. Дома им столько было не заработать. Стали ездить почти каждые выходные, и в целом, все время удачно. Среди торговок появились знакомые, на которых можно было положиться, если что, появились постоянные покупатели. Аня, в основном, переводила, а торговала мать.
Но однажды Ане пришлось поехать одной. Мама простудилась и слегла, а пропускать торговый день не хотелось, тем более что постоянный покупатель заказал привезти хрустальную вазу. На это раз ни водки, ни сигарет Аня не брала, не разрешила мать.
- Не дай Бог, попадешься, а меня рядом нет.
Торговля шла бойко, пока Аня кому-то переводила, Нина присматривала за ее товаром. Постоянный покупатель заплатил за вазу хорошие деньги.
Возле русского базарчика притормозила дорогая машина. Из нее вышла немолодая супружеская пара. Они уже не раз что-то покупали, и Аня старательно переводила. На этот раз супруги стразу подошли к Ане и протянули ей огромный пакет.
- Это тебе. – Ласково произнесла женщина.
- Спасибо. – Смущенно ответила Анжела.
- Как у тебя дела? – Участливо спросил мужчина.
- Все хорошо, спасибо. – Вежливо улыбнулась Аня.
Но женщина смотрела на нее сосредоточенно и серьезно.
- Ты хочешь остаться здесь?  – Вдруг спросила она. И не дав ответить, продолжала взволнованно. – Хочешь жить с нами? Ты будешь нам как дочь. Мы оформим над тобой опеку. Ты станешь хорошо питаться. Клубника, ананасы круглый год. У тебя будет хорошая комната и все условия, ты сможешь учиться.
- Я живу с мамой. – В замешательстве отвечала Аня. - И уже учусь в институте. У меня все хорошо.
- Если бы было хорошо, ты бы сюда не ездила. – Покачал головой мужчина. - Пожалуйста, не бойся нас. У нас просто нет детей, и мы можем помочь друг другу. Позволь нам заботиться о тебе. Мы понимаем, тебе нужно принять решение. Вот наш адрес и телефон. - И он протянул Ане сложенный листок.
У женщины на глазах выступили слезы, мужчина заботливо обнял ее за плечи и повел к машине. Аня растерянно смотрела им вслед.
- Спасибо. – Запоздало крикнула она.
- Чего они от тебя хотели? – Спросила подошедшая Нина.
- Предложили жить с ними.
- Смотри, осторожней. Могут такими извращенцами оказаться, что тебе и не снилось. – Со знанием дела заговорила Нина. – Тут вот недавно одну пригласили к себе в гости, тоже с виду такие порядочные. Так она потом еле от них убежала, насилу назад приволоклась. Привезли в какое-то безлюдное место, дом в лесу. Сначала ее накормили, ну и клюкнуть дали, какого-то там их глёга. Она быстро и разомлела. А потом в дом какие-то мужики приехали, вроде как гости, и стали с хозяевами о чем-то болтать, а она-то не понимает ни черта. Но сразу смекнула, нечисто дело, бежать надо. И убежала. Ее пытались нагнать, да не смоги.
- Если бы хотели, нагнали бы. – Вмешалась другая женщина, кутая руки в рукавах кофты.
- А может и нагнали. Мы-то откуда знаем?! – Огрызнулась рассказчица. – Будет она тут тебе всю правду-матку выкладывать. Может, сделали все, что хотели, а потом еще и денег дали. А она такую историю выдала, чтоб пожалели и не обокрали на ночевке. Я для чего рассказываю, - обратилась она к Ане. - Чтоб ты осторожней была, не верила всяким проходимцам. Та-то баба бывалая, отряхнулась и дальше пошла, а у тебя еще все впереди. Зачем тебе в эту грязь лезть.
- Я и не собираюсь. – Отмахнулась Аня.
А потом на улице, возле отеля, неожиданно встретилась Лена Кравец. Она приехала с мужем по делам. Узнав Аню, она бросилась ее обнимать. Все произошло так быстро, что Аня даже не успела смутиться.
- Анька, Боже! Как я рада! Ты не представляешь! Пойдем в кафе, посидим, поболтаем, а то завтра мы уже уедем. Я тут всего ничего, а, кажется, целую вечность по-русски не говорила. Да не волнуйся, я заплачу.
Сев за столик в маленьком уютном кафе, девушки разговорились.
- Ты здесь, вообще, какими судьбами? – Спросила Лена.
- Переводчиком подрабатываю с нашими торговцами сувенирами. – Соврала Аня.
- Ясно. Поступила?
- Да, учусь на инязе.
- Молодец, а я вот пока только норвежский на курсах изучаю. Блин, как хорошо, что мы встретились! Хоть пообщаюсь, душу отведу. Тоже мне, хваленый Запад! Лучше повеситься, чем так жить.
- Тебе что, здесь не нравится? – Удивилась Аня.
- А что здесь может нравиться? Да, живут хорошо. У многих свои дома, с сауной, с солярием, в гараже по машине на каждый сезон. Зарплаты такие, что хватает два раза в год на море съездить, про шмотки и еду я вообще молчу. Хотя большинство жмотятся, все на старость откладывают. Молодежь здесь пашет по полной, чтобы потом дом в кредит купить. А так – скукотища смертная. Никакой движухи. Такое впечатление, что они вообще не общаются друг с другом. Сидят по домам, раз в неделю едут, затариваются вещами и продуктами, вот и вся развлекуха. Иногда по улицам пройдусь, а так все дома сижу, хозяйством занимаюсь. Телевизор я не смотрю, потому что язык пока плохо понимаю. Муж старается уделять мне внимание, но он почти все время на работе. Да и по темпераменту он слишком спокойный. У меня все есть, все, что хочу, но я сижу в доме, словно в тюрьме. Друзей нет, работать не могу, пока язык не выучу, и то, только какой-нибудь уборщицей. Специальности же нет, а платить за мой вуз муж не согласен. А чем так, то уж лучше дома сидеть. Ребенка запланировали на следующий год, когда я до конца освоюсь. Все прямо так рационально, что аж тошно. Конечно, мы выезжаем, вот сюда приехали, и в гости иногда ходим. Все мне улыбаются, но по-настоящему - чужие. И Эйнар – чужой, слишком разный менталитет. Меня постоянно в нем что-то бесит.
- Зачем тогда замуж вышла? – Спросила Аня.
- Престижно было. – Нехотя отвечала Лена. - Да и мать меня уговорила. Я сказала ей, что у меня поклонник появился, из иностранцев, с серьезными намерениями, между прочим. Она сразу вцепилась. Сначала стала внушать, чтобы я себя скромно держала, тогда он точно женится, а когда я заявила, что мне не больно-то и хотелось, она как заорет: «Ну и дура! Пока ты молодая и симпатичная, ты можешь получить самое лучшее». «В смысле, продать себя подороже?» – Говорю. А она как даст мне по морде! «Давай, - говорит, - выделывайся дальше, так и останешься в этом дерьме! А через пару лет уже никому и задаром будешь не нужна!» Ну, я попсиховала, а потом сообразила, что мать-то права. Она, правда, на следующий день по-другому запела. Видит, я уже готовенькая. «Как же я без тебя останусь? Бросаешь мать? Не нужна больше?» Я ей: «Да успокойся, я тебе деньги посылать буду». А она мне: «Я же тебе только счастья желаю, ты молодая, глупая, лучшего ты сейчас себе не найдешь. Я промучилась, так хоть ты поживешь».  Ну, я и согласилась. Все равно я никого не любила. Цели в жизни у меня не было. Хотелось просто жить и радоваться. А жизнь за границей казалась такой легкой, сказочной, да и просто захотелось праздника. Белого платья с фатой, красивого лимузина, праздника в ресторане. Очень хотелось свой дом, чтобы все там было, как мне хочется, а возле дома клумбы с цветами. Это все сбылось, конечно. В общем, ничего я в жизни не соображала. Сначала у меня эйфория была. Как же, жизнь в достатке, красивый дом, муж любит и буквально пылинки сдувает. А теперь такая тоска, что хоть вой.
- Может тебе развестись, пока не поздно?
- Да ты что! Куда я вернусь? Платно учиться не на что, а самой поступить шансов – ноль, на репетиторов и на взятки тоже денег нет, а без образования в нормальное место не возьмут. Да и мать меня живьем съест. Так я ей хоть деньги посылаю, немного, но ей хватает, она теперь только на одной работе работает. Да и потом, так дела не делаются, захотела-расхотела, я девушка серьезная.
- А ностальгия? Не чувствуешь? – Осторожно спросила Аня.
- Скучаю иногда. – Вздохнула Лена. - Но природа здесь почти такая же, по русским березкам уж точно не скучаю, в Мурманске их тоже нет. Понимаешь, все как бы супер, но мне этого мало. Мне хочется действовать, а не спокойно сидеть на месте и наслаждаться богатством. Хочется волноваться, бороться. А все это есть только у нас.
На следующий день, когда Аня переводила одной из женщин на базарчике, к ней подошел пожилой норвежец и неожиданно ущипнул за щеку. Аня со злостью одернула его руку.
- Пойдем со мной, много денег дам. – Противно улыбаясь, сказал старик, указывая в сторону частных домов.
- Нет уж, спасибо. – Возмущенно ответила Аня.
- Пойдем, чего ломаться? Таких как ты тут много, другую позову.
- Вот и зови.
Старик, бормоча ругательства, ушел. Но вскоре вернулся, с женщиной в полицейской форме.
- Вот эта девушка продает водку! – Указал он на Аню.
- Неправда! Он звал меня с собой, а я не пошла! – Возмущалась Аня.
Но ее все равно отвели в участок. Женщины попытались защитить Аню, но языка толком никто не знал, да и за свой товар боялись.
Полицейская усадила ее перед молодым, по-скандинавски красивым мужчиной, тоже полицейским, и, сказав ему о происшествии, ушла.
- Я этого не делала. – Уверенно защищалась Анна. – Я вообще водку не везла.
- Ты хочешь сказать, что этот уважаемый человек лжет? – Полицейский указал на скромно сидящего у стены старика. – И я должен поверить тебе, уличной торговке?
- Я еще и переводчик. 
- О да! - Зло усмехнулся полицейский. - Специально язык выучила?
- Да, чтобы можно было защититься от таких вот, как он! – Аня негодовала. – Это его вы должны арестовать, а не меня. Я переводила, а он ко мне приставал.
Полицейский несколько секунд смотрел на нее молча, видимо, решая, верить ей, или нет. Потом обернулся к поникшему соотечественнику и сказал ему, чтобы он уходил. Произнес он это довольно жестко. Старик не стал возражать и быстро шмыгнул за дверь.
- И вы отпускаете его вот так просто? – Аня сверкнула на полицейского гневным взглядом. - Но он даже не извинился!
- Ты сама его спровоцировала. Оставалась бы дома, и не было бы проблем. - Сухо произнес он.
- Мне нужно зарабатывать. – Уверенно произнесла Аня.
- Твоя страна – помойка! - Вдруг взорвался полицейский. - Но этого вам мало, вы привозите сюда водку, чтобы и наши люди стали похожи на свиней! Вы несете зло, разврат, грязь. Ваши женщины продажны и лживы, а мужчины бесполезные пьяницы. Ваши моряки ходят тут как дикие обезьяны: грязные, пьяные, грубые, не умеют говорить ни на одном иностранном языке. Сомневаюсь, что они и на своем умеют правильно говорить! Ну, ничего, скоро мы наведем порядок. Когда мы купим вашу область, мы научим вас работать и заставим бросить пить.
- Не будет этого никогда! - Аня захлебнулась в негодовании. – Мы выкарабкаемся. У нас все будет хорошо!
- У вас не получится. Скоро вы будете жить в новой коммуне Норвегии. Вот тогда и станет у вас хорошо. И вот такого не будет. – Он указал на Анину сумку. – Дети будут учиться, а не ездить зарабатывать таким вот образом.
- Я уже не ребенок! Мне 18 лет! И я учусь. А скоро я приеду сюда как бизнес-леди, на дорогой машине, вот увидите!
- Ха-ха-ха! – Деланно засмеялся офицер.
- Вы думаете, что если вы богаче меня, и у вас все хорошо в жизни, то вы лучше меня и можете меня унижать? Вот вы знаете стихи вашего знаменитого поэта Улава Хауге? А я знаю.
И, глядя ему прямо в глаза, Аня стала декламировать на норвежском выученное недавно стихотворение.
МЕЧТА
Мы существуем мечтой,
что чудо произойдет,
непременно произойдет:
что время откроется нам,
сердца откроются нам,
двери откроются нам,
горы откроются нам,
что родники заструятся,
что мечта откроется нам,
что однажды утром мы заскользим
на волнах, о которых не знали.

- А еще мне нравится ваш композитор Эдвард Григ, особенно «Песня Сольвейг». - Добавила Аня.
Полицейский был впечатлен. Какое-то время он молчал, машинально барабаня ручкой по столу. Наконец, произнес,
- Что ж, - сказал он. - Уже поздно, пойдем, отвезу тебя в твою гостиницу. Если не хочешь светиться в полицейской машине, отвезу тебя на своей.
- Нет уж, спасибо. – Огрызнулась Аня.
- Пойдем, со мной тебе опасаться нечего. Ты же дороги не знаешь.
И действительно, полицейский благополучно довез Аню к гостинице, не сказав больше ни слова. Она тоже насупленно молчала.
- Как вас зовут? - На прощание спросила Аня.
- А что?
- Хочу запомнить, когда встретимся через несколько лет!
- Тур Петерсен.
- Мы еще увидимся, Тур Петерсен!
Рассказывая соседкам о случившемся, Аня негодовала.
- Кто ему дал право так оскорблять нашу страну?!
- Да брось, - успокаивали ее. – Главное, что легко отделалась. А офицер-то прав, помойка она и есть. Вон у них как чисто, и за собаками убирают, и мусор по нескольким контейнерам, все отдельно. И чистенько кругом. А у нас? Навалят, а убирать никто не хочет. От мусорок за километр несет. Собаки прямо на тротуарах срут. А что в подъездах творится? В лифтах ссут, все исписано, испоганено. 
Конечно, Аня и сама понимала, что по большому счету Петерсен был прав. Почти все везли на продажу водку, а в этой стране сухой закон. Некоторые женщины, не стесняясь, торговали своим телом, зачастую являясь единственным кормильцем семьи. И в народе поговаривали, что Норвегия собралась выкупать Мурманскую область, при этом некоторые этому радовались и ждали с нетерпением.
Больше Аня в Норвегию не ездила. 
- Все, это была твоя последняя поездка. – Решительно заявила мама, услышав рассказ Ани. – Еще не хватало, чтобы к тебе всякие извращенцы приставали! Сама буду ездить, а ты лучше с ребенком сиди.
В середине лета, во время каникул, Аня поехала с сыном в Тверь. В поездах стало поспокойнее. Всё также, ехали в-основном женщины с детьми и челночницы. Немногочисленные мужчины собирались вместе, и пили пиво с копченой рыбой, которую продавали почти на каждом полустанке. Рассуждали за жизнь. Иногда к ним присоединялись и женщины, а бесхозные дети без присмотра носились по вагону.
- Э, нехорошо. – Сказал сосед по плацкарту – молодой парень с ярко выраженной кавказской внешностью.
Он поднял упавшую с разбега чумазую девочку лет трех в мокрых колготках, отряхнул ей грязные руки.
- За дэтьми сматрет нада. – Назидательно сказал он всему плацкарту, и вдруг обратился к Ане. – Вот ты смотрыш, это хорошо. А гдэ муж?
- Муж погиб. – С грустью произнесла Аня.
- На войне погыб?
- Нет, на стройке. Мальчика спасал.
- Гэрой. – Уважительно произнес парень. – А хочэш, буд моей жэной. – На полном серьезе продолжал он. – Я на флотэ служу, денег много. Работать не будыш. Кормит буду, одэват буду, сапогы куплу, золото. 
- Нет, я замуж не выйду, я все еще мужа люблю. – Серьезно отвечала Аня.
- Маладэц, вэрная. – Одобрил парень. – Гулащие женщыны уходат из семьи, позор семье. Такой дэтэй отдавать нелзя – испортыт.
Потом по вагону прошлись два пьяных дембеля. Попытали вызвать мужиков на драку – не вышло.
- Откуда в вас столько злобы? – Вскричала одна старушка.
- Оттуда! Прос…ли страну, теперь молчите.
Напоследок, в непонятной ярости они расколотили окно в тамбуре. Всю дорогу потом поддувало.
Лето в Твери стояло хорошее, солнечное. Аня гуляла с сыном по роще, купала в ванночке в саду. Помогала бабушке с дедушкой с огородом и хозяйством. Палисадник больше не засаживали, в нем снова цвели пионы, георгины и флоксы. Приезжали отец с московской бабушкой. Отец выглядел по-деловому, был серьезным и сильно спешил. Без лишних слов дал денег, которых при правильном распределении могло хватить на полгода. Бабушка же соскучилась, долго возилась с внуком, и все уговаривала Аню переехать к ней.
Но в конце августа Аня снова вернулась в Мурманск. Она уже сроднилась с этим городом, скучала по нему, и не представляла, как можно из него уехать.
Из деревни неожиданно вернулась Оля Иванова. Она окончила сельскую школу, но учиться дальше не стала, а вышла замуж. Однако семейная жизнь не сложилась. Муж часто пил, и по пьяни гонялся за Олей с топором. Рожать от него она побоялась, и после очередного скандала решила начать новую жизнь. Поскольку больше нигде знакомых у нее не было, она приехала в Мурманск.
- Я выучусь на водителя троллейбуса. – Рассуждала она. – Стану работать, получу комнату в общежитии. Хорошо бы с моряками. Тогда и замуж выйду по-нормальному. А там купим квартиру, заведем детей.
Она подала в суд на развод с мужем, а пока временно жила у Ани. Днем она работала в овощном ларьке, а вечером училась на троллейбусных курсах.
Аня не сомневалась в ее успехе. Оля выросла в эффектную барышню, с копной рыжих волос и большими голубыми глазами. Интерес у мужчин ей был обеспечен, а в делах упорства ей было не занимать.
Следующий учебный год – уже второй курс – пролетел незаметно. Аня много учила наизусть, читала, писала курсовые. В свободное время занималась ребенком и вела хозяйство. По-прежнему помогала матери проводить свадьбы, а о развлечениях не было и речи.
Оля Иванова успешно закончила обучение и стала работать водителем троллейбуса. Она была очень довольна. Зарплата была достойная, работа нравилась. Вскоре она вышла замуж, скромно отпраздновав свадьбу в кругу близких друзей и родственников жениха. Ее избранником оказался не моряк, а крановщик в порту, красивый и крепкий парень, старше ее на пять лет. Аня была искренне рада за подругу.
Ближе к лету Аня задумалась о работе. Дальше висеть на шее у матери было уже стыдно. Да и хотелось избавить ее от унизительных поездок в Норвегию. Но самым главным доводом стало то, что Наталья Васильевна неожиданно обрела личное счастье. Она, наконец, встретила достойного мужчину и собралась за него замуж.
Как-то ее пригласили переводить одну деловую встречу, и там на нее обратил внимание солидный норвежский бизнесмен. После работы он пригласил ее в ресторан. Потом они долго гуляли по городу. Неожиданно он оказался очень близким ей по духу, да и вел себя галантно. Когда он уехал, Наталья Васильевна с удивлением отметила, что скучает. Потом, во время его визитов в Мурманск, они встречались еще несколько раз, и, наконец, он сделал предложение.
Переезжать в Норвегию Наталья Васильевна не решалась, боялась оставить внука, но Аня ее уговорила.
- Я справлюсь с Никитой и сама, он уже подрос. - Говорила она, - А вам нужно устраивать свою жизнь. Неизвестно, встретится ли еще такой человек, а так в старости вы не будите одиноки.
В конце июня 1995 Аня, втайне от мамы, съездила в недавно открывшийся Центр занятости, располагавшийся тогда на первом этаже жилой девятиэтажки. Она искала вакансию переводчика в какой-нибудь конторе вблизи дома, чтобы была возможность прибегать домой на обед и, если что, проведывать сына. И ей повезло, такая вакансия была. Зарплата, правда, была небольшой, зато, это была не частная компания, где могли платить зарплату в зависимости от настроения хозяина, а государственное НИИ. В то время переводчиков не хватало, и зарплату они требовали большую, поэтому взяли ее без лишних вопросов после того, как начальник международного отдела – приветливый немолодой мужчина, по совместительству ученый-биолог, проверил ее знание иностранного языка устно и письменно. Видимо, остался доволен, потому что к работе она приступила уже со следующего понедельника.
Поскольку иняз был только очный, Аня перевелась на заочное обучение на другой факультет, снова на первый курс. Кое-какие предметы ей перезачли, и ближайшие два года можно было появляться на учебе лишь время от времени.
Мама восприняла новость озабоченно, но препятствовать не стала. Аня убедила ее, что институт все равно закончит, а сейчас ей необходима самостоятельность. Никиту оформили в детский сад. Пока он там адаптировался, с ним в будни сидела мама, а в выходные – Аня. И в Норвегию теперь только если с целью туризма или в гости.
На тот момент Ане было всего 19 лет, но чувствовала она себя гораздо старше. Она уверенно шла на работу в свой первый рабочий день. Впервые за долгое время она была полна энтузиазма, ведь, наконец-то она будет заниматься переводом профессионально, да и грела мысль, что теперь она станет финансово независимой.
Международный отдел, в лице двух девушек 30 и 27 лет встретил Аню настороженно. Сразу забросали вопросами, чья знакомая или дочка, и вообще, как она, не имея законченного образования, собирается работать. С трудом поверив, что тут обошлось без блата (слишком уж юная была новенькая), и, убедившись, что английский она знает, они приняли ее более благосклонно.
- Ну ладно, давай чай пить, а то мы уже решили, что привели нам чьего-то ребенка, будем за нее работать. – Заявила более бойкая 27-летняя Тоня. - Тут такое в порядке вещей, младшие научные сотрудники пишут старшим работы, а те публикуют в зарубежных изданиях. Мы-то переводим, поэтому знаем, к кому обращаться за разъяснениями по тексту, если что. Давай, садись к столу, у нас шоколадка со вчерашнего осталась. Благодарность за левый перевод. Вообще, вакансию открыли, потому что Наташка скоро уезжает, и нужно успеть человека обучить. У нее тут муж работает, в лаборатории зообентоса, он грант получил, они в Лондон поедут на два года. Клево, да?
- Ну, Тоня, сразу все разболтала. – Улыбнулась Наташа, присаживаясь к столу.
- А что? Пусть знает, что жизнь у нас тут кипит. – Говорила Тоня. – Вон, посмотри, - она указала на шкаф, заполненный широкими папками с названиями стран на корешках, - у нас сотрудничество со всем миром, страны от А до Я, от Австралии и до Японии. Везде есть наука, это радует. Наше основное направление, конечно, морская биология, но работают и по другим темам. Биосорбент, например, это когда разлив нефти надо собрать.
- Здорово. – Радостно произнесла Аня. Она действительно была под впечатлением. - А командировки бывают?
- Наташа вот летает, она «говорун», а я больше по письменному переводу, премия поменьше, зато спокойнее. В самолете мне плохо, да и вообще, быстро устаю. А как она в Лондон уедет, ты, наверное, полетишь. Смотря как проявишь себя.
Аня взялась за работу с огромным рвением, и быстро доказала, что не развлекаться сюда пришла. Поначалу, пока учила нужную для работы лексику, много спрашивала, к тому же не владела текстовыми редакторами на компьютере. Но научилась всему быстро, освоилась и уже через месяц была полноценным членом коллектива. Она быстро переводила факсы и переписку (Наташа занималась конференциями, Тоня переводила научные труды), ездила в ОВИР оформлять загранпаспорта и ставить на учет иностранцев, приезжавших для участия в исследованиях на двух судах НИИ. Стояла в очередях в Норвежском и Финском Консульствах для оформления виз сотрудникам. Никогда не опаздывала на работу.
Отдел кадров был доволен, а коллеги удивлялись такой самоотдаче. Они были из 80-х, когда так работать было не принято, казалось чуть ли не подхалимством. То поколение привыкло, что всем платят одинаково, лишь бы работали. Мало кто стремился стать лучшим специалистом. Не было повода. Это были люди широкой души, лишенные мелочных интересов. Ведь главными для них, даже на работе, были человеческие качества, а вовсе не профессиональные. Они обожали фестиваль в Сан Ремо и ностальгировали по советским временам, когда на стипендию можно было слетать на выходные в Питер, или пить по-черному в компании, а потом в полуобморочном состоянии добраться на работу в понедельник (и все должны понять), и кое-как прийти в себя к вечеру. Работать много и упорно они все еще считали ниже своего достоинства. В итоге зарабатывали мало, зачастую не могли сделать карьеру, жили с родителями или в наследованных квартирах. Купить свое жилье или дорогую иномарку вообще не планировали. Но сохранять былую разухабистость становилось все труднее. Времена-то изменились. Появилась жесткая конкуренция. Отовсюду полезли недоучки с корочками каких-то курсов, самоуверенные и зацикленные на материальных благах, они работали как автоматы, приходя на работу загодя(!), аж за 10-20 минут до начала рабочего времени. Всегда трезвые, они отдавались работе с энтузиазмом, вне зависимости от того, нравится она или нет, получая в итоге удовольствие от результата и бонуса к зарплате, а также карьерного роста. Попутно, пока их старшие коллеги прожигали жизнь, они заводили семьи, покупали все, что хотели, и заканчивали (заочно, правда) вузы. В конце концов, людей «старой закалки», которые ни под кого не прогибались, и не собирались пахать на дядю до седьмого пота, увольняли после очередного запоя, прогула или косяка (ну а с кем не бывает?), а малолеток ставили на освободившиеся места. (К слову, пенсионеров не трогали никогда, то ли потому, что это всегда была неприкосновенная каста, либо по причине отсутствия больничных и декретов, и патологической стабильного труда из-за боязни отправиться на пенсию).
Половина студенческих друзей Тони остались, таким образом, вообще без работы. Они считали это несправедливым, а иждивенческих настроений не утратили. Негодовали на работодателей, и все еще не понимали, что теперь, если ты не лучший, было просто не выжить.
В Ане Тоня поначалу тоже видела лишь нездоровый энтузиазм (Наташа больше была сосредоточена на своих личных делах).
- Смотри, какой шустрый ребенок, прямо передовик производства, - шепталась она с Наташей, - ничего, привыкнет, и все пройдет.
Тоня периодически опаздывала на работу после выходных, приходила с опухшим лицом и, чтобы заглушить выхлоп и снять сушняк, залпом пила купленный по дороге в ларьке грейпфрутовый сок. Яркая, с пухлыми губами и грацией кошки, но все еще не замужем, она активно встречалась с мужчинами, в основном в компании друзей.
- Опять гужбанили? – Спрашивала ее не без зависти семейная Наташа.
- Да, хорошо погуляли. – Отвечала невыспавшаяся Тоня. – Прикол: Илона напилась и стала свои стихи читать, а потом поссорилась со своим Олегом и полезла к Васе, который пограничник. Не знаю, как он на работу доехал, сегодня с утра вообще никакой был.
Однажды она прибыла на работу только к обеду. Поехав на турбазу, они заплыли в лодке куда-то далеко, и потом полдня искали дорогу назад.
Первую свою зарплату Аня получала с тайным волнением. Из-за того, что не удалось этим летом выехать отдохнуть, совершенно не переживала. Честно говоря, работать в офисе, с макияжем, в деловой одежде, ей нравилось гораздо больше, чем «отдыхать» на огороде, попутно занимаясь ребенком. Тоня и Наташа в отпуск съездили, сначала одна, потом другая. Наташа из отпуска уже не вернулась – пришли документы, и они с мужем отправились в Великобританию. И осенью Аня с Тоней остались в отделе одни. 
Как-то Аня повстречала на улице бывшего одноклассника. Он и в школе был довольно симпатичным, но теперь превратился в настоящего красавца.
- Как дела? – Спросил он. - Хорошо выглядишь.
- Спасибо. – Улыбнулась Аня. – Все хорошо.
- Мы тоже раньше хорошо жили. – Вздохнул одноклассник. - Отец капитаном ходил. Всего было завались. А как он умер, нам с матерью стало туго. Теперь людям жить не дают.
- Почему, крутись, и все у тебя будет. - Возмутилась Аня. - Я вот работаю, переводчиком. В институте перешла на заочный. А ты как? Работаешь? Учишься?
- Учусь пока. – Отвечал одноклассник. - Но работать в конторе не собираюсь. Я на махинации и рвачество не способен. По-моему, лучше заниматься тем, к чему душа лежит, пусть и за копейки. Я себя терять не собираюсь.
- Почему сразу: терять себя?! – Не выдержала Аня. – Мне нравится то, чем я занимаюсь. И это лучше, чем сидеть на шее у родителей. Мне, лично, было бы стыдно. А ты, как я понимаю, даже не подрабатываешь.
- А мне много и не надо, я не куркуль какой-то.
- Но квартплату, к примеру, мама за тебя платит? Ты же все равно живешь на всем готовом.
- А что Иисус сказал? «Не заботьтесь: «Что нам есть?», или: «Что нам пить?», или: «Во что одеться?» Потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом».
Аня не нашлась, что на это возразить. А одноклассник продолжал.
- Да мама сама меня не отпускает. Знаешь, сколько одиноких обеспеченных женщин предлагало мне переехать к ним! – И он кокетливо поправил растрепавшуюся на ветру челку. - Я бы жил в роскошных условиях, машину бы водил нормальную, лишь бы я был всегда рядом, преданно ждал ее по вечерам дома и ухаживал за ней в ресторанах. Но я не продаюсь, и мама у меня на первом месте. Она заявила, что, если я ее брошу, жить ей незачем. Она тоже одинока, и я ей очень нужен.
- Ну, если так… – Протянула Аня, не совсем веря в правдивость его слов.
- А ты Лома помнишь? – Резко перешел он к другой теме.
- Да, он еще с Моховым ходил. Жалко Моха, я слышала, он в Чечне без вести пропал.
- Меня, слава Богу, пронесло – я на очном учусь. А Лом в армию не попал, потому что в тюряге сидел. Поймали его на чем-то. Так вот он тоже на кладбище. Вместе с Танькой Поликовой.
- Таня Поликова погибла? – Ахнула Аня. - Да ты что?! Когда?
- Да вот недавно. Как Квасов в Чечне погиб, она с горя запила. Родители на лето в деревню уехали, а она осталась, работала где-то. И тут к ней Лом зашел, друга помянуть. Дурак, нашел, с кем бухать. Ну и полез к ней, по пьяни. А она его бутылкой по голове, совсем с катушек съехала, он и отключился. И то ли водка разлилась, а рядом окурки тлели, что ли еще как, но тут все вспыхнуло. У нее же квартира в деревяшке была. В общем, пока пожарные тушить начали, уже пол дома полыхало. Так они оба там и сгорели, говорили, что она сидела возле него.
- А что же она не спаслась?
- А спроси ее! Не захотела, значит. Жить надоело. Людей, зато, потом в новый дом переселили, ей даже благодарны были.
Под впечатлением от услышанного Аня не пошла домой, а свернула в сторону Таниного дома. Вместо него она увидела наполовину сгоревший остов с провалившейся крышей. В том месте, где когда-то была Танина квартира, торчали лишь обуглившиеся поленья и валялись кучи мусора. Вокруг стояла мертвая тишина, и только бомжи, словно крысы и голуби, рыскали на пепелище в поиске наживы.
Аня вдруг представила, что происходило в те последние минуты Таниной жизни.
Повсюду бушует огонь, у двери, на занавесках окна.
- А пошло оно все! – Кричит Таня сквозь слезы, отхлебывает из бутылки и швыряет ее в огонь.
Стекло и спирт разлетаются в разные стороны. Пламя разгорается ярче, дым заполняет комнату… Покачнувшись, она медленно оседает у стены, теряя сознание. Рядом, на полу, лежит Лом. Живой, или уже бездыханный? Уже не важно. Сквозь шум огня слышится завывание сирен пожарных машин. Когда огонь подбирается к ее руке, ее уже нет.
- Я не могу понять, почему она не стала спасаться. – Говорила Аня маме. – Я все думаю об этом. Ведь дым повалил не сразу, нужно было время, чтобы огонь разгорелся. А она просто сидела и смотрела на это.
- Она была слабой, вот и не справилась. – Отвечала мама. – Могла бы хоть о родителях подумать. Жизнь – сложная штука, особенно сейчас. Нужно не раскисать, а быть сильной духом, уметь приспосабливаться, чтобы выжить и победить.
- Да, она была такой беззащитной... Вон Инна – сильная и волевая. А Таня была тихой и скромной. И я не помню, чтобы она строила какие-то планы. Она просто жила, и никому не делала зла.
- В наше время этого мало.
В конце лета, когда Наташа еще была в отпуске, в международный отдел заскочил взмыленный заместитель директора по экономике и финансам, и с порога заявил.
- У нас делегация из Финляндии. Кто будет переводить?
- А какая тема? – Деловито спросила Аня.
- Будут строить нам океанариум для ластоногих. Идешь? Мы в конференц-зале.
- Сейчас приду. – Ответила Аня.
Быстро просмотрев соответствующую лексику, она поднялась из-за стола.
- Ну, ни пуха! – Подбодрила Тоня.
Аня страшно волновалась, но переводила хорошо, голос звучал уверенно (помогла практика в Норвегии). К тому же иностранцы выглядели доброжелательными, говорили медленно (чтобы она все поняла), и много показывали на бумаге: макеты, чертежи, даже строительные материалы.
Жизнь в институте действительно кипела. Под руководством энергичного и современного директора институт был буквально завален работой. Совместные исследования в рамках международного сотрудничества велись с научными организациями всего мира, причем не только на бумаге. Ученые получали гранты и проводили исследования за границей, ездили на международные конференции (конференции также регулярно проходили и в стенах института). Поскольку экология теперь была очень популярна, а в северных морях велась активная разработка нефте- и газо-месторождений, институт был задействован практически во всех экологических мониторингах Арктики. Два исследовательских судна в ходе научных экспедиций одновременно ловили треску и даже креветку, которые потом сдавали рыбному поставщику, а часть продавали сотрудникам за копейки. Вся выручка шла в премию, причем всем сотрудникам без исключения.
Не удивительно, что работа захватила Аню всерьез. Все, что она делала, было для нее ново и увлекательно. К тому же ее окружали по-настоящему интересные люди. Ученые, с увлечением занимающиеся наукой, эксперты в своей области, они и в повседневной жизни отличались широтой взглядов и неординарными суждениями.
- У нас на севере своя красота. - Говорил заядлый рыболов и аквалангист, ученый с мировым именем. - Человеку всегда хочется чего-то нового, неизведанного. Приезжаешь в дикую тундру, забираешься на белую от ягеля сопку, смотришь сверху и чувствуешь себя первобытным, просыпается здоровая прыть, азарт охоты. Внизу озера, как блюдца, отражают синеву неба, вдали быстрые реки с бурунами на порогах. А какие есть места для рыбалки! Недаром к нам иностранцы прилетают рыбу ловить.
В международный отдел захаживал весь НИИ. Кому-то нужен был перевод, кому-то паспорт и виза, кому-то обсудить детали конференции. Приезжавшие из стажировок или командировок сотрудники захватывающе описывали поездку, показывали фотографии, дарили сувениры.
Однажды Аню вызвала секретарь директора, женщина солидная, строгая, и по поручению директора сообщила, что в субботу ей нужно будет выйти на работу – приедет делегация Центра «Океанополис» из Монако, а с ними знаменитая Команда Кусто во главе с самим Жаком Ивом.
Аня была вне себя от счастья. И даже вопроса не возникло о дополнительной оплате за работу в выходной день. Само общение с такими людьми уже было для нее премией. После работы она побежала в дорогой магазин и купила деловой костюм, чтобы выглядеть достойно. В своем профессионализме она уже не сомневалась.
Французы были веселыми, поражали элегантностью и зажигательным темпераментом. Жак Ив – невысокий, худенький, остроносый, производил самое яркое впечатление. Подвижный и смешливый, он выделялся своей лучезарной улыбкой, живыми, заинтересованными глазами. Аня невольно прониклась его кипучей энергией. Провела гостей по институту, показала экспонаты музея. В зале заседаний их уже ждали директор, зам директора по науке и двое представителей лаборатории морских млекопитающих. За большим столом они обсудили будущее сотрудничество, обменялись опытом морских исследований. Обе стороны подготовили слайд-шоу. Часть гостей плохо владела английским, и Анин перевод потом переводил на французский один из участников команды Кусто.
Дальше они отправились на судне института к одной из научных станций, наблюдать за морскими котиками и свиньями. Им даже подарили одну прирученную морскую свинью по имени Роза.
Бывали и курьезные случаи. Двое иностранных ученых захотели посмотреть настоящую тундру. Для этой цели им выделили вездеход с шофером. Оделись они легко (была еще довольно теплая осень), поверх легких курток лишь элегантные шелковые шарфы. Через неделю Тоня в недоумении спросила Аню.
- Ты не знаешь, что это за иностранные бомжи по коридору бегают?
Тут же дверь распахнулась, и в кабинет заскочили два неопрятных мужика с всклокоченными волосами. Выпученные от ужаса и гнева глаза, грязная одежда, заросшие щетиной лица, на шее болтаются смятые шарфы. Только по ним Аня их и узнала.
- Это же наши «туристы». – Шепнула она Тоне. И вежливо обратилась к вошедшим на английском. – Что случилось?
- Вы не представляете! - Вскричал один из мужчин, радуясь, что его, наконец, понимают. - Ваш шофер завез нас в настоящую глухомань, вокруг – одна тундра, высадил нас, и пока мы гуляли, напился. 
В кабинет просунулась голова научного секретаря.
- Девушки, у вас все в порядке? Сейчас их от вас заберут и отвезут в гостиницу. Потерпите чуть-чуть.
- Шофер не пустил нас в вездеход, - продолжал «турист», - и попытался поставить его на задние лапы, если можно так выразиться. Мы пытались его образумить, но он ничего не понимал и только кричал. В итоге вездеход перевернулся, а шофер уснул.
- А что же вы? – Ужаснулась Аня.
- А мы побрели обратно, замерзли, захотели есть. В конце концов, мы заблудились, и нас схватили пограничники. Они решили, что мы шпионы, и стали нас допрашивать. Но потом они нам поверили, напоили водкой, привезли назад к нашему вездеходу, перевернули его, избили водителя, засунули его за руль и вот мы здесь.
- Бедные. – Пожалела их Аня.
 В другой раз в институт на стажировку приехал 22-летний ученый из Лондона по имени Джордж. Он так хотел попасть в Россию, что даже выучил русский, и говорил на нем довольно сносно. Сначала его поселили в мини-гостинице возле здания института, но там ему не понравилось, и он пришел в международный отдел (пока его оформляли, он успел подружиться с девчонками) с просьбой найти ему съемную квартиру недалеко от работы. Всего на полгода, пока длится стажировка. Девушки попробовали найти, но ничего не вышло. Вблизи института квартир для сдачи вообще не было, а подальше сдавались только на длительный срок. В итоге Аня, поговорив с мамой, предложила ему комнату в своей квартире (третья комната после того, как квартирантки окончили институт, временно пустовала). Увидев, что дом находится в шаговой доступности от работы, а комната большая и с балконом, Джордж обрадовался и сразу согласился. Заплатив в фунтах стерлингов сразу за 4 месяца, он вселился в тот же вечер.
Он очень любил местную курицу, и постоянно готовил ее под разными соусами, а также кефир, которого за границей не производили. Посуду он мыл, затыкая пробкой сливное отверстие и полоща в мыльной воде все сразу, и жирную сковородку и чашки из-под чая. В итоге посуду за него стала мыть Аня, - лишняя трата времени, зато не нужно было перемывать жирные чашки и прочищать слив. По телефону ему часто звонила мама, беспокоилась, как он там, в дикой стране. Когда его не было дома, с ней разговаривала Анина мама, которая в школе учила немецкий, а из английского знала только приветствие. Но, тем не менее, женщины душевно общались по несколько минут, каждая на своем языке. Однажды ночью Джордж забарабанил в Анину комнату.
- Помоги, мне очень плохо! – Закричал он по-английски.
Аня выскочила к нему и остолбенела. Джордж был весь зеленый, его подташнивало. Кутаясь пледом, накинутым на голое тело, он жалобно лепетал.
- Меня рвало. Позвони моей маме, скажи, что я умираю от сальмонеллы.
Аня пощупала его лоб – температуры не было. Из своей комнаты выглянула мама.
- Что случилось? – Испуганно спросила она.
- Да траванулся, наверное, просроченным кефиром. Три раза, небось, дату перебивали.
Она увела Джорджа в его комнату, смерила ему температуру (она оказалась нормальной), уговорила, что звонить маме не нужно.
- Раз температуры нет, значит, ты просто не то съел. – Успокаивала она его, словно своего ребенка. – Ничего страшного, скоро пройдет.
Пол ночи Аня не отходила от больного, напоила его марганцовкой, дала активированного угля, и к утру его тошнота прошла. Благодарный Джордж на следующий день подарил Ане коробку дорогих конфет, а Никите большой игрушечный автомобиль.
К слову, теперь у Никиты было всего достаточно. Зарплаты хватало на хорошее питание, гостинцы и фрукты. Периодически приезжала из Норвегии Наталья Васильевна, привозила внуку великолепные игрушки и красивую одежду, все новое.
Потом Джордж почти на месяц ушел в экспедицию в Баренцево море, а вернувшись, позвал Аню в ночной клуб. Громкая музыка, световые эффекты, коктейли, а главное - атмосфера праздника, фейерверка. Все это, конечно же, произвело на Аню должное впечатление. Она зажигательно танцевала под быстрые композиции, плавно покачивалась в объятиях Джорджа под медленные. Отдохнула на славу. Но ни о каких личных отношениях не было и мысли. Ане было не до этого, работа и маленький сын отнимали все ее время и чувства, да и Джорджа как объект влечения она не воспринимала, только как друга. А он только иногда смотрел на нее непонятным грустным взглядом, и если и хотел завоевать ее, то на деле ничего такого не предпринимал.
Еще был случай, когда во время проведения в институте международной конференции Аню в качестве личного переводчика приставили к одному очень важному гостю, от которого зависела судьба многообещающего проекта. Гость слушал-слушал Анин перевод произносимых со сцены докладов, а потом, пока очередной докладчик готовился к выступлению, вдруг обернулся к ней и заговорщицки прошептал:
- А Вы кофе не хотите?
- Не отказалась бы. – Улыбнулась Аня.
И тут гость поднялся со своего места и на весь зал бодрым голосом произнес по-английски:
- Let’s break!  Анна хочет кофе!
В ужасе Аня вжалась в кресло, заметила только, как гневно сверкнули глаза сидевшего в президиуме директора. Но ничего, обошлось. Кто-то не растерялся, и сказал, что действительно, неплохо бы устроить перерыв. И директор потом ни слова не сказал, и премии не лишил. Он вообще не обращал на нее внимания, как и на большинство сотрудников, ему не до того было.
Зато Аня заметила его сразу. Глебу Сергеевичу было 49 лет, на 30 лет больше, чем ей. Но выглядел он прекрасно: подтянутый, энергичный, по-европейски стильный, неизменно в дорогих костюмах и в тонких очках с золотой оправой. Немного резкий с подчиненными, но зато все шевелились, стремились к новым результатам, особенно, когда директор был на месте и мог запросто заглянуть в любую лабораторию. Его боялись и уважали. Лицом он больше был похож на иностранца, чем на русского: сухие строгие черты, ямочка на волевом подбородке. Он добился больших высот: несмотря на молодой для науки возраст, уже был академиком, а возглавляемый им НИИ процветал. В общем, он казался Ане воплощением мужского совершенства.
На общем собрании он держался свободно и непринужденно, но все: и твердая самоуверенность, и решительный взгляд, и то, с каким почтением слушали его подчиненные – выдавало в нем настоящего хозяина положения. Он говорил о новых проектах, рассуждал о неудачах и превозносил то, что уже достигнуто. Он давал надежду на развитие института и буквально зажигал присутствующих энтузиазмом.
- Наука не стоит на месте, - говорил он, подводя итоги, - с каждым днем появляется больше возможностей для развития. И мы с вами принимаем в этом не последнее участие.
Без единого всплеска эмоций Аня видела в нем сейчас, прежде всего мужчину, но мужчину, по-настоящему сильного и властного. Он был очень значителен в эти минуты, и она чувствовала, как проникается к нему самым искренним уважением.
Глеб Сергеевич был примерный семьянин, все говорили, что он ни разу ни с кем даже не флиртовал. Впрочем, жена иногда приходила в институт, но никаких нежных чувств Аня между ними не заметила, лишь зацементированные годами дружески-спокойные отношения. Но это был его тыл, и тыл надежный. При этом он совершенно не был хладнокровным, у него был скорее нервический тип характера. Он ходил быстро, почти бежал, выступая на совещаниях, порой говорил выкриками. Он никогда не улыбался, и тон его голоса часто был похож на недовольство.
Когда Наташа уехала, поначалу подготовку и организацию мероприятий взял на себя ученый секретарь и подчиненная ему канцелярия. Но вскоре, видя, что Аня справляется и с этим, он передал все полномочия ей, и только отслеживал ход работы.
Вскоре Аню впервые взяли в загранкомандировку. Тоня слетала в Москву и оформила визы. Шенгена еще не было, и в каждую европейскую страну оформлялась отдельная виза. Перед поездкой Аня страшно волновалась, предчувствуя работу без продыху, да еще и наедине с директором, но вместе с тем предвкушала интересное путешествие, новые впечатления. Конечно, наивного восторга, как перед Норвегией, уже не было. Она уже примерно знала, что ее ожидает.
Несмотря на восхищение Глебом Сергеевичем, Аня, как и многие, его боялась. Он мог только посмотреть своим грозным взглядом, и человек сразу съеживался. В то же время, сказав нужные слова, он мог легко воодушевить на свершения. Когда он как-то сказал Ане простое: «Молодец», она потом долго чувствовала себя на седьмом небе от радости.
Ни в машине по дороге в аэропорт, ни в самолетах (летели, естественно, через Москву) он с Аней не разговаривал (и она была только рада). Все просматривал свои бумаги или сидел с закрытыми глазами.
На конференции он вел себя сдержанно, интеллигентно, и внешне ничем не отличался от своих иностранных коллег – ученых мирового уровня. Но все-таки, он был другим. Аня невольно сравнивала его с участниками конференции. Он горел новыми свершениями, а они, за редким исключением, были флегматичны, словно все самое главное в жизни уже произошло, цели достигнуты, а дальше можно спокойно плыть по течению, годами работая в одном узком направлении. Одни выглядели внушительно, словно полководцы, другие изящно, словно принцы, но в их дежурных улыбках не было чувства, а во взгляде внутренней силы и огня, как у него. Они не были обременены хозяйственными заботами, процветание сотрудников касалось их по стольку поскольку, и по большому счету их интересовал только успех исследований. В их странах все было стабильно, от них требовалось не выживать, а с осторожностью совершать новые открытия. В идеале так и должно быть в науке, думала про себя Аня. Хотя понимала, что целиком человеческий потенциал мог проявиться только в экстремальных условиях. И на фоне коллег Глеб Сергеевич, как человек, выглядел гораздо притягательней.
После конференции директор удалился с одним из коллег в переговорную. Аня должна была переводить. Обсудив детали сотрудничества, иностранец пожал директору руку, а Ане неожиданно сделал комплимент, и галантно поцеловал руку, не выпуская ее чуть дольше положенного. Глеб Сергеевич скривился на такую досадную задержку, и с удивлением взглянул на Аню, словно увидел ее впервые.
Пока шли на ужин в ресторан, он был серьезен и даже угрюм, и Аня чувствовала себя виноватой, решив, что рассердила его.
В ресторане сидели за столом с другими коллегами. Аня переводила без остановки, почти не притронувшись к своей еде.
- Ладно, я все понял, ты давай сама поешь. – Сказал ей директор. – Если будет чего-то важное, скажешь.
Аня благодарно улыбнулась.
На следующее утро Аня встретилась с начальником в ресторане отеля за завтраком. Глеб Сергеевич выглядел свежим, бодрым и полным энергии.
- Доброе утро! – Вежливо произнесла Аня.
- Доброе! – Глеб Сергеевич явно был явно в превосходном расположении духа. – Так, что у нас по плану? Снова напряженный график?
- Сначала конференция, у вас сегодня выступление. А потом оргкомитет организовал экскурсию. – Отрапортовала Аня.
- Ну что, выступишь вместо меня с докладом? – Сощурив глаза, спросил директор.
Чуть не поперхнувшись кофе, Аня с ужасом уставилась на него.
- Успокойся, я пошутил. – Улыбнулся Глеб Сергеевич.
Его строгое лицо смягчилось, а взгляд неожиданно стал ласковым.
Когда волевым шагом он вышел на сцену, Аня поймала себя на мысли, что невольно восхищается им. Весь его облик создавал впечатление основательности и надежности. При этом его выступление, посвященное экологии Арктики, было ярким, порой даже эмоциональным, словно он болел за все это душой. Зал буквально был наэлектризован.
Во время экскурсии гостям конференции была предложена небольшая прогулка по живописному парку.
Вдруг Аня увидела оседланную лошадь, а рядом хозяина, предлагавшего покататься. Аня как раз была в брючном костюме.
- Ой, а можно я покатаюсь, я так люблю лошадей! – Умоляюще обратилась Аня к директору. – Совсем чуть-чуть.
- А ты умеешь?
- Умею. – Заверила Аня.
Договорившись с хозяином, Аня лихо взобралась на лошадь и поскакала рысью, вне себя от счастья, а Глеб Сергеевич остался стоять на месте, озабоченно глядя ей вслед (она проверяла). Непонятно, с чего, но она надеялась, что он восхищается тем, как грациозно она сидит в седле, как красиво развиваются на ветру ее волосы.
Сделав небольшой круг, Анна подъехала к директору и стала осторожно спешиваться, но зацепилась за что-то, и снова вернулась в седло. Хозяин лошади шутливо протянул вперед руки, готовясь поймать ее, но Глеб Сергеевич отодвинул его и решительно взял Аню за талию. От волнения неуклюже спрыгнув, она чуть не упала, но оказалась в его цепких объятиях. Инстинктивно он сильно, и в то же время осторожно, прижал ее к себе, и Аня вдруг почувствовала, как горячая волна удовольствия пробежала по телу. Она тут же отпрянула от него, смущенно улыбнувшись. И неожиданно для себя тут же захотела вновь прикоснуться к нему, вновь почувствовать его руки, и сполна испытать это новое ощущение. Но усилием воли все же смогла удержать себя от соблазна.
Вернулась в отель вечером, она приняла ванну, пытаясь расслабиться, позвонила маме, узнала, как там сын, и стала смотреть телевизор. Но никак не могла сосредоточиться на том, что видела на экране. Все мысли были только о Глебе, как она теперь его называла про себя. От одного воспоминания о прикосновении его рук ее бросало в сладкую дрожь. Его заботы, его объятий и поцелуев хотелось ей сейчас больше всего на свете. Воображение рисовало яркие картины любовных свиданий. Ведь они – просто мужчина и женщина, и ничто не мешает им соединиться, кроме условностей общества. Глупо было бы лишать себя настоящего удовольствия, пусть даже мимолетного. И в то же время, она боялась боли, которая неминуемо приходит на смену сильным чувствам. И тогда неожиданно для себя она вдруг поняла, что влюбляется. Это открытие ошеломило ее. Чувствуя, что теряет контроль, она запаниковала. Этого нельзя было допустить, ни в коем случае. Она стала внушать себе, что это бессмысленно и опасно, что у них нет будущего, что она не имеет никакого права разрушать его семью. Но возбужденно-радостное и, в то же время, мучительное состояние не проходило.
На следующее утро Аня чуть не проспала. Она плохо спала ночью, постоянно ворочаясь и просыпаясь. Ей было то жарко, то холодно, и она то скидывала с себя одеяло, то закутывалась в него, словно в спасительный кокон. Сон давался ей с трудом, и был скорее мучительным бредом, нежели отдыхом измученного сознания.
Анна заметалась по номеру, спешно приводя себя в порядок и стараясь ничего не забыть. Выскочив в холл через десять минут, она нервно постукивала по стене в ожидании лифта, чувствуя, что еще немного, и ее сердце разорвется от волнения. Они условились завтракать в определенное время, и опаздывать было нельзя.
Усилием воли Анна заставила себя успокоиться. Что ж, она не станет больше поддаваться эмоциям, сейчас она встретится с ним и постарается быть по-настоящему полезной, как и подобает отличной сотруднице.
Но увидев его, она с трудом подавила внутреннюю дрожь.
- Доброе утро! – Произнесла она как можно сдержаннее, стараясь не встречаться с ним взглядом.
За завтраком оба молчали. Глеб Сергеевич что-то обдумывал, писал в ежедневнике, а Аня старалась сосредоточиться на еде. Как только с едой было покончено, директор обратился к ней, по-деловому, как всегда.
- Так, план такой: сначала конференция, потом сходим на одну встречу и в аэропорт. - По-деловому четко произнес он, спокойно встал и пошел в сторону выхода.
Аня покорно последовала за ним. Она с удивлением отметила, что, впервые подчиняясь мужчине, испытывала удовольствие. Она представляла себя дикой лошадью, которую он покорил, и она теперь принадлежит только ему.
На обратном пути, в московском аэропорту Аня увидела, как встречают какую-то известную женщину. Ей подарили огромный букет цветов, выражали восхищение. Нарядная, ухоженная, в легкой норковой шубке, она элегантно уселась в белый Мерседес. Ане вдруг до боли захотелось такого же...
В итоге загранкомандировки стали регулярными. Визиты в исследовательские институты и организации, в Нью-Йоркскую академию наук, участие в международных конференциях и семинарах. Вдвоем, правда, больше не летали. Директора сопровождал либо заместитель, либо кто-то из научных сотрудников, в зависимости от цели поездки. Аня была в восторге от поездок, теперь перед ней был весь мир, да еще командировочные!
- Представляете, это так здорово, я с комфортом путешествую, смотрю мир, и за это еще платят деньги! – Упиваясь своим счастьем, рассказывала она маме и подружкам-студенткам.
Свои некстати вспыхнувшие эмоции Аня сумела утихомирить, тем более что повседневная жизнь к романтике не располагала, а в стенах института с директором она практически не виделась. И все-таки, когда она вдруг встречала его в коридоре, у нее предательски покалывало в сердце.
Но однажды они снова полетели вдвоем. Был уже апрель 1996 года. В Мурманске светило морозное солнце и лежали сугробы, народ еще вовсю катался на лыжах, а в европейском городе, куда они приехали, стояла цветущая, благоухающая весна.
Первый день командировки выдался насыщенным до предела. Плотный график переговоров и консультаций не позволял даже хоть ненадолго заехать в отель. Прямо с самолета они отправились на деловую встречу, которая длилась не менее трех часов, потом короткий перерыв на обед, во время которого директор разъяснял Ане суть следующих переговоров. Несмотря на усталость, Анна чувствовала себя бодрой, как никогда.   
Во второй день было немногим легче. Но Ане нравился такой бешеный ритм, это как занятия физкультурой – чем больше нагрузка – тем больше энергии.
Вечером, после завершения всех мероприятий, они отправились в ресторан отеля. Машинально выпив бокал вина, Аня впервые за все эти дни по-настоящему расслабилась. Директор попытался заговорить о делах, но отбросил эту затею, заметив, что Аня слушает его как-то рассеянно. В ресторане было очень уютно, звучала живая музыка. Небольшой оркестр, состоящий из пианиста и нескольких музыкантов с духовыми инструментами, бодро играл джаз. Глеб Сергеевич обернулся в их сторону, наслаждаясь их исполнением.
- Когда-то я тоже занималась музыкой. – Вдруг произнесла Аня не то с сожалением, не то с облегчением.
- Правда? – Обернулся к ней директор. - И на каком инструменте?
- На фортепиано.
- Ну, тогда сыграй что-нибудь. – Предложил он.
- Что, прямо здесь? Разве можно?
- Думаю да. Я уже видел такое. У них как раз есть пианино. – Глеб Сергеевич указал в сторону музыкантов.
- Я давно не играла и могу сфальшивить. – Попытался увильнуть Аня. 
- Ну, так в этом и заключается неповторимость! – Настаивал директор. - Идеальное исполнение - механическое, оно не выражает ни эмоций, ни настроения. Ну же, не бойся.
- Ну хорошо, уговорили. – Неожиданно поддалась Аня.
Не замечая того, он невольно задел ее самолюбие, - он был первый, кто засомневался в ее смелости. Теперь она была готова на подвиги.
Аня подошла к музыкантам, о чем-то с ними договорилась и осторожно села за инструмент, не решаясь прикоснуться к клавишам. Ее охватила паника, от страха у нее даже вспотели ладони.
- Дамы и господа, - Обратился к посетителям ресторана один из музыкантов, - наша гостья пожелала исполнить для вас произведение Сергея Рахманинова - Прелюдия ля минор. Она просит извинить ее, если исполнение не будет безупречным.
Раздались аплодисменты.
И тогда, не успев даже толком собраться с духом, Аня протянул руки к инструменту и заиграла. Словно двигаясь сами по себе, ее пальцы виртуозно заскользили по клавишам. Звуки то нарастали в тревожном диссонансе, то становились едва уловимы, выражая малейшие оттенки человеческих переживаний. Произведение звучало так мощно и проникновенно, что все сидящие в зале замолчали, невольно поддавшись очарованию музыки.
Восторг захлестнул Аню. Ей было лестно, что не только весь зал слушал ее, затаив дыхание, но и этот сильный, успешный мужчина, который всегда столь решительно и уверенно вел свои отношения с людьми, теперь зачарованно смотрел только на нее.
В какой-то момент Аня взглянул на него, и рука ее дрогнула, озвучив не ту ноту. Это на миг резануло слух, словно звон внезапно разбившегося бокала.
Не останавливаясь, Аня продолжала играть дальше, также уверенно и проникновенно. Через мгновение после того, как инструмент перестал поддерживать эхо последнего прозвучавшего звука, в ресторане раздались бурные овации. Отовсюду слышались восторженные возгласы.
- Ты молодец. – С чувством произнес Глеб Сергеевич, когда она вернулась на место. – Тронула меня до глубины души. Спасибо.
- Это вам спасибо. – Еще не до конца придя в себя, произнесла Аня. – Я бы никогда не решилась.
После ресторана они не спеша прогуливались по небольшому парку, расположенному на берегу озера. Аня не хотела туда идти, боясь (и в то же время остро желая) остаться наедине с директором, но он настоял.
- На улице такая погода, еще насидишься дома!
И она снова подчинилась. Глеб Сергеевич был с ней обходительным, чего раньше за ним не наблюдалось. И вообще выглядел необычно, немного расслабленно, словно с него спала его обычная броня. Может быть, причиной тому была музыка, или вино, выпитое за ужином. От близости Глеба Сергеевича воображение ее тут же разыгралось, и она невольно следила за каждым новым выражением его лица, за каждой новой интонацией в его голосе, словно ожидая чего-то большего. Но сделай он реальное движение ей навстречу, она, конечно же, испугалась бы, - упоительность момента была именно в предвкушении.
Между тем на небе уже показались первые звезды.
- Как же человек беспомощен на самом деле. – Многозначительно произнесла Аня. Ей ужасно хотелось выглядеть взрослой, чтобы ее воспринимали всерьез. – Если взглянуть на него из космоса, то, по сравнению с этой огромной всемогущей вселенной он покажется просто ничтожным.
- Древние называли человека микрокосмом. – Произнес Глеб Сергеевич, глядя на Аню с улыбкой. – Это значит, что каждая человеческая личность совершенна.
- Жизнь такая короткая. -  Продолжала Аня уже более эмоционально. - И в ней так мало счастья. Мы становимся выносливыми и жестокими, чтобы сражаться и побеждать. Радуемся успехам, и то недолго, а настоящее счастье уже мало кто испытывает. Ради чего строить все это правильное благополучие? Чтобы рано или поздно исчезнуть навсегда?
Становилось прохладно. Анна была одета довольно легко. Глеб Сергеевич снял с себя пиджак и осторожно накинул его ей на плечи.
- Спасибо. – Тихо отозвалась Анна и застенчиво улыбнулась.
Директор молчал.
Быть рядом с ним, чувствовать тепло его пиджака и держаться на расстоянии становилось невыносимо. Но Аня боролась с собой изо всех сил, понимая, что все это может перерасти в настоящие, серьезные отношения, которые могут разрушить его жизнь. Ее потряс увиденный недавно фильм, где успешный мужчина от любви к молодой взбалмошной девчонке лишается всего, и семьи и карьеры и уважения, и в итоге оказывается где-то в пустыне, в грязной лачуге, одинокий и никому не нужный. Аня стала озираться по сторонам, чтобы избавиться от неприятных мыслей.
- Смотрите, как красиво! – Она указала на живописный диск солнца, спускающийся к горизонту. Картину дополняло озеро, в зеркальной поверхности которого отражались яркие отблески заката.
Глеб Сергеевич, по-прежнему не произнеся ни слова, подошел к берегу озера, остановившись почти у самой воды. Аня последовала за ним.
- Когда я еще был ребенком, - наконец заговорил он с неподдельной грустью в голосе, – я много времени проводил на точно таком же озере. Ты права. Ради чего вся эта суета?
Анна вдруг испугалась.
- Если только ради своей семьи, любимого дела, ради людей, которые от Вас зависят. – Растерянно произнесла она.
- Если бы все было так просто.
Он замолчал и стал задумчиво смотреть вдаль. Потрясенная такой неожиданной откровенностью, Аня смотрела на него как зачарованная, не в силах произнести ни слова. Его глаза наполняла печаль, и, не выдержав, Аня вдруг осторожно прикоснулась рукой к его щеке. Никогда бы в другое время она не решилась на такое, но его доверительный тон, грусть и ее неопытность толкнули ее на безрассудство. В тот же момент он порывисто прижал к губам ее ладонь. У Ани перехватило дыхание. Сладко и тревожно замерло сердце.
Почувствовав ее состояние, он осторожно обнял ее и, успокаивающе, погладил по плечу. Потом отстранился и, испытующе глядя ей в глаза, произнес как можно тверже.
- Уже поздно, пора возвращаться в гостиницу.
Аня молча кивнула, только в ее глазах отразилось смятение.
По пути в отель они говорили о работе, о прошедшей конференции.
- Я подготовлю отчет, как только приеду. – Говорила Аня.
- Ты, я смотрю, все можешь, и конференцию организовать, и загранкомандировку, а не только переводить. - Похвалил директор. - Готова стать заведующей международным отделом? Петр Сергеевич как раз собрался писать докторскую, ему будет не до организационной работы.
- Спасибо за доверие. – Смутилась Аня.
- Так готова, или нет? – Настаивал директор.
- Готова, конечно! – Радостно произнесла Аня.
В номере она сняла с себя блузку - на ней остался запах одеколона от его пиджака - и уткнулась в нее лицом. А потом бросилась на кровать и зарыдала, сдавленно крича от отчаяния.
Так, в 20 лет Аня стала заведующей отделом. Значительно увеличилась зарплата. Тоня восприняла назначение без энтузиазма, но, когда Аня обрисовала ей обязанности заведующей, согласилась, что такой нервяк ей самой на фиг не нужен.
Большинство сотрудников восприняли это как должное, но некоторые считали такое повышение результатом ее любовной связи с директором. И у них были основания так думать. Аня светилась счастьем, а Глеб Сергеевич, встретив ее в коридоре, мог запросто сказать ей при всех: «Привет дорогая, рад тебя видеть!» Привычный образ «сухаря» изменился, и это отмечали все. Прежний суровый начальник, ожесточенный в борьбе за власть и выживание своего учреждения, теперь часто улыбался и стал заметно мягче по отношению к сотрудникам.
- Что ж, поздравляю, ты растопила его сердце. – Как-то сказала ей Тоня. – Не хочу знать, как ты это сделала, но только теперь берегись: все к тебе будут относиться с недоверием и завистью. Кроме меня, конечно.
На деле было иначе. Ане все улыбались и говорили комплименты (она действительно стала лучше выглядеть, одеваясь в стильную деловую одежду и посещая стилиста). В работе все было так же, как и раньше. Она успешно справлялась с кучей обязанностей, а сотрудники, которым она организовывала поездки, или быстро и качественно делала перевод, это ценили.
Только секретарь подливала масло в огонь. Видимо, насмотревшись на нравы прежнего начальства (она пришла из администрации города), она сразу запирала приемную, когда директор вызывал к себе Аню, чтобы услышать отчет о проделанной работе и согласовать дальнейший план мероприятий.
- У него Аня. – Заговорщицки шептала она пытавшимся зайти в приемную.
- Он сегодня не в духе, - доверительно говорила она Ане, провожая ее до директорской двери, - ты уж его растормоши. Принести тебе кофеёчек? 
И действительно, после Аниного посещения, директор всегда пребывал в прекрасном расположении духа.
Летом 1996 Аня получила свои первые отпускные. Их хватило бы на путевку на Канарские острова, и еще бы осталось. В то время Канарские острова были воплощением мечты о настоящем отпуске, просто пределом мечтаний, как и шестисотый «Мерседес». Но, конечно же, она туда не полетела, а поехала, как обычно, в Тверь. Нужно было вывезти сына и помочь бабушке с дедушкой. В огороде больше не был большой нужды, и кур не держали, однако запускать участок было нельзя. Аня ухаживала за плодовыми деревьями и кустарниками, на освободившемся участке поставила сыну качели и небольшой надувной бассейн.
Впервые она содержала себя и сына сама, и очень этим гордилась. Даже смогла купить бабушке с дедушкой кое-что по хозяйству.
Тем же летом она впервые заинтересовалась таинственным: загадочные явления, мифы древности, сверхспособности людей, мистика. Все это было очень модно, газеты и журналы наперебой писали об НЛО, о парапсихологии и других загадках бытия. В начале девяностых мама выписывала журнал «Знак вопроса», и Аня взяла с собой в Тверь несколько номеров, почитать на досуге. В итоге они так ее увлекли, что она даже принялась писать фантастическую повесть. Делала она это урывками: отвлекали дела по хозяйству и заботы о ребенке. Тем не менее, когда она писала, в основном, поздно вечером, когда все уже спали, то испытывала при этом ни с чем не сравнимое удовольствие, как когда-то при написании стихов. Вдохновение было таким сильным, что заканчивала она писать далеко за полночь. Но и тогда, уже почти засыпая, она вскакивала с постели, чтобы успеть зафиксировать на бумаге новую мысль, потому что утром все, скорее всего, забудется и будет ужасно обидно.
Новый рабоче-учебный год, вплоть до следующего лета пролетел быстро и незаметно, никаких особых событий не было. Аня уже привыкла к своей новой роли деловой леди. Все меньше эмоций, все выше ритм жизни.
Общение с директором свелось лишь к рабочим встречам. Аня успокоилась, и поняла, что это самый идеальный вариант: балансировать на грани любви и уважения. Это придавало работе некоторую пикантность, но на деле не грозило абсолютно ничем. Глеб Сергеевич был, как обычно, сдержан и невозмутим, и невозможно было понять, что он на самом деле чувствует. Даже наедине, когда он шутил и улыбался, он четко держал ее на расстоянии. Никаких намеков, никаких особенных взглядов. Однако Аня замечала, что, несмотря на внешнее спокойствие, в ее присутствии он преображался. Голос становился мягче, на щеках порой появлялся едва заметный румянец, движения становились более скованными, словно он боролся с собой. За это Аня восхищалась им еще больше.
Она понимала и ценила то, что он вел себя так не только ради благородства, а ради нее самой, чтобы она не склонялась перед ним в унизительной покорности. Когда как многие облеченные властью старики, а не только такие видные мужчины как он, делали это без зазрения совести, искренне считая, что своими животами, обвислыми подбородками и морщинами производят на девушек неизгладимое впечатление. А их похотливые дряблые руки (за неимением других рабочих органов страсти) доставляют настоящее удовольствие. Их совсем не волновало то отвращение, которое испытывают к ним зависимые от них девушки. Когда в пединституте один профессор намекнул Ане, как можно заработать отличную оценку, она с гневом отвергла такое предложение, однако нашлось много других желающих сдать экзамен «на халяву».
Периодически вспыхивала творческая активность, и Аня снова бралась за свою повесть. Специально для этой цели она купила себе компьютер, но дома времени на это не хватало. Как-то на работе вместо того, чтобы заниматься подготовкой отчета, Аня вставила в компьютер личную дискету и стала писать повесть. Торопливо, словно боясь упустить время, она быстро пробегала глазами строки, вносила изменения и сочиняла новое. Телефонный звонок внутренней связи заставил ее вздрогнуть от неожиданности. Аня машинально подняла трубку.
- Через десять минут - начало совещания. – Произнес бодрый голос секретаря. – На повестке обсуждение развития отделов. Ты готова?
- Да, конечно, уже иду. – Машинально ответила Аня, не отрываясь глазами от экрана.
Она быстро поправила что-то в тексте, закрыла файл и, лихорадочно схватив рабочие документы, порывисто вышла из-за стола.
На совещании, привычно сидя на отведенном ей месте за полукруглым столом в кабинете для переговоров, Аня, как могла, старалась выглядеть сосредоточенной, хотя, меньше всего она была склонна сейчас анализировать доклады начальников отделов. К тому же ее отвлекали сотни мелочей: едва уловимый шорох бумаги, напряженная атмосфера, царящая в кабинете, сосредоточенное лицо выступающего сотрудника и многое другое. Аня будто растворялась в окружающей ее обстановке. И при этом, ей впервые было совершенно безразлично то, что волновало сейчас всех сидящих рядом с ней единомышленников. Свои идеи по развитию международного сотрудничества она высказала буквально в двух словах, ведь по ее направлению работа и так велась максимально активно и без проблем. Выступив, она перестала заставлять себя вслушиваться в тексты докладов, и как бы отключившись от происходящего, стала отрешенно смотреть на бумаги, лежавшие перед ней на столе.
Вдруг ей пришла в голову мысль по сюжету повести и, боясь забыть ее, она стала лихорадочно записывать ее в блокноте, прикрывая его от сидящих рядом.
Только Аня вернулась в свой кабинет и без особого энтузиазма принялась за работу, как в кабинет неожиданно вошел директор. Тони как раз не было.
- Что с тобой сегодня? – Озабоченно спросил он, присаживаясь за соседний стол. – Что-то случилось? 
- Нет, все в порядке. – Аня постаралась улыбнуться.
- Ты как будто отсутствовала на совещании. Тебя перестало интересовать то, чем мы тут занимаемся?
- Нет, что Вы, всё интересно. - Искренно ответила Анна, и замолчала, не зная, что добавить.
- Я думаю, ты просто перенапряглась. – Подумав, мягко произнес директор. - Ты превосходный специалист, активная, умная. Естественно, что я дорожу тобой. Ты здесь недавно, а уже вникла во все дела и взяла на себя огромную ответственность. Это тяжело, я знаю. Хочешь, возьми внеплановый отпуск.
- Спасибо, не надо. Я не устала.
Дверь распахнулась, но заглянувший было сотрудник, тут же ретировался.
- Так что же у тебя все-таки происходит? – Доверительно, и, вместе с тем серьезно спросил он. – Что-то с ребенком?
- Нет, с ним все в порядке.
- Тогда что? – Настойчиво произнес директор.
В другое время она отмахнулась бы чем-нибудь вразумительным, что сразу бы сняло все вопросы. Но сейчас ее вдруг потянуло на необдуманную откровенность.
- Понимаете, просто мне вдруг показалось, - Возбужденно заговорила Аня, – что все это время я занималась не своим делом, не тем, что мне нужно на самом деле. Я отдавала работе все свои силы и способности. И мне действительно было интересно. Но это была только карьера, а вовсе не призвание. А все мои успехи и достижения – это всего лишь самоутверждение. Чтобы меня заметили, уважали… Вы вот наукой занимаетесь, делаете открытия, а я просто перевожу на иностранный язык Ваши слова. Знаете, я недавно задумалась, что в моей жизни по-настоящему важное, что останется после меня. Ребенок, да. И все. А потом я стала писать повесть, и вдруг почувствовала, что это именно моё призвание.
Аня залилась краской, словно рассказала что-то постыдное. Рядом с Глебом Сергеевичем и его серьезными делами ее творчество вдруг показалось ей какой-то детской глупостью.
- Вот оно в чем дело! И ты хочешь нас покинуть?
- Нет, что Вы. Просто понимаете, - сбивчиво начала говорить Аня, все больше смущаясь под пристальным взглядом директора, - когда я пишу, я чувствую внутреннее наполнение, душевную эйфорию. В моем воображении - целый фантастический мир, там все гораздо ярче, лучше, чем в реальном мире, жестоком и некрасивом. И я хотела бы чтобы и читателям было так же хорошо. Не знаю, может, это повесть так на меня подействовала, но все вокруг теперь кажется немного другим. Вот я иду с работы домой и обычно не успеваю толком ничего заметить. А тут решила пройтись в обход. Увидела, что сопка красивая. Кошки на солнце греются…
Анна замолчала и посмотрела на директора. Так уж получилось, что он единственный узнал о ее увлечении.
- Что ж, в любом случае, желаю тебе удачи в творчестве. – Серьезно произнес Глеб Сергеевич. — Это хорошее хобби. Главное, оставаться реалистом и деятелем. Должен же кто-то работать, чтобы мир стал таким же прекрасным, как в твоем воображении. Здесь ты очень нужна, пожалуйста, не забывай об этом. – Он взглянул на висящие на стене часы. -  Было очень интересно с тобой поговорить, правда, но, к сожалению, пора идти созидать. И тебе тоже советую на работе думать только о деле.
Аня сделала выводы, и больше на работе творчеством не занималась и даже не думала о нем.
Бизнес в стране стремительно развивался. Появился новый вид бизнесменов, так называемые «новые русские» - богатые бандиты, наглые и агрессивные, они любили малиновые пиджаки и массивные золотые цепи. Про них сочиняли анекдоты, посвященные встрече шестисотого Мерса и старенького Запорожца. Неважно, кто в кого въехал, но доставалось всегда несчастному водителю Запорожца.
- Ну ты попал на бабки. – Стало одним из самых распространенных выражений.
Но Аня пребывала в своем собственном мире, далеком от криминальных разборок и разухабистой жизни. Как только появлялось свободное время, она продолжала писать свою повесть, и ближе к лету она была закончена. И положена в стол, потому что пока шансов на издание не предвиделось.
Летом 1997-го из Норвегии вернулась Лена Кравец. Подавленная и опустошенная. Встретившись с Аней, она поделилась горькими новостями.
- У меня умер ребенок, утонул в ванной, я не доглядела, а муж застрелился – он заболел раком и не хотел умирать в мучениях.
Чтобы заглушить страдания, Лена пыталась развить бурную деятельность. Она искала работу, хваталась за какие-то подработки, приходила к Ане, словно боялась остаться в одиночестве наедине со своими воспоминаниями. И в конце концов Аня устроила ее к себе на работу в канцелярию, там как раз требовался сотрудник. Лена с головой ушла в работу, и была очень благодарна подруге.
Был июль, уже вторую неделю стояла непривычно жаркая погода. В один из выходных Аня с Леной пошли загорать на Семеновское озеро. Там собралось много народу, многие купались. Некоторые приезжали целыми компаниями, и тут же устраивали пикники со спиртным. Ища уединения, подруги выбрали более-менее пустынное местечко, но вскоре рядом расположилась компания из нескольких мужчин и женщин. Вместе со взрослыми были маленькие дети, которые стали шумно носиться между камнями. Родители, занятые своими разговорами, не обращали на них никакого внимания. Одна из девочек лет пяти осторожно вошла в воду, она хотела достать мячик, который свалился в воду. Но сделать это было не так-то просто. Мячик уносило все дальше от берега. Но девочка упорно преследовала его, заходя все глубже.
- Что она делает! – Вскрикнула подскочившая Лена. – Где родители вообще?
В этот момент девочка вдруг оступилась и упала. Вода на миг скрыла ее голову.
Лена бросилась на помощь.
Крики девочки, заглушаемые криками детей с берега, никто не слышал, никто не замечал и ее неумелые попытки выплыть. Девочка барахталась, все больше отдаляясь от берега.
Аня оглянулась. В стороне по-прежнему веселилась, накидываясь пивом, недавно прибывшая компания, в которой, видимо, находились и родители малышки. Никто не обратил на инцидент внимания.
- Там ваш ребенок тонет, а вы сидите! – Крикнула им Аня.
Когда Лена бросилась в воду, девочка уже была далеко, но Лена отчетливо видела ее личико, уходящее под воду, испуганный взгляд, беспомощные попытки выплыть. Когда Лена почти доплыла до нее, девочка окончательно скрылась под водой. Лена нырнула, скорее следуя интуиции, чем глазам, потому что в мешанине мутной воды вряд ли можно было что-то разобрать. Наткнувшись на маленькое тело, она вытащила голову девочки на поверхность. Ребенок уже был без сознания. На берегу поднялась суматоха, двое мужчин, покачиваясь на нетвердых ногах, бежали к воде. Держа девочку на руках, и двигаясь к берегу, Лена стала яростно сжимать ее грудь снизу, чтобы активировать легкие и сердце, одновременно вдыхая ей в рот воздух.
- Ну давай же, давай! – Кричала она.
Наконец девочка очнулась, заплакала, и Лена вместе с ней. Крепко прижав ее к себе, Лена выходила из воды. Разбрызгивая воду и покачиваясь к ней на помощь, шли мужчины, она со злостью отмахивалась от них.
- Сами, блин, не утоните!
Выйдя из воды, Лена поставила девочку на землю, и к ней тут же подскочила ее мать.
- Ты что это творишь?! – Заорала она на дочь. – Ни на минуту одну нельзя оставить!
И тут же отпрянула в сторону, получив от Лены сильный удар в лицо.
- Тварь! Ненавижу! – Кричала Лена в исступлении.
Аня повисла на ней, оттаскивая в сторону и пытаясь успокоить.
- Леночка, ну все, все, успокойся. Ты спасла ее, это главное.
Лена вдруг пронзительно взглянула на нее, и, ничего не сказав, побежала вглубь сопки, остервенело продираясь сквозь заросли кустов. Аня бросилась за ней следом. На безлюдной поляне Лена вдруг остановилась, бессильно опустилась на колени и, сжав голову руками завыла.
- Какая же я была дура! – Рыдала она. - Погналась за богатой жизнью!
И к ужасу Ани, сбивчиво рассказала ей, как все было на самом деле.
Эйнар стоял в дверях и молча смотрел на нее. Как некстати. Лена крепко сжимала пистолет в опущенной руке. Еще несколько секунд, и все кончится навсегда. Иначе поступить все равно не получится.
Их разделяло только несколько метров, но теперь ей казалось, что между ними пролегла пропасть. Больше всего на свете она хотела бы бросить пистолет и упасть в объятия мужа, но прекрасно понимала, что ничего уже не исправить, и как прежде не будет никогда.   
Она медлила, словно ждала от него каких-то очень важных слов на прощанье, но он лишь пристально смотрел на нее и молчал. В его покрасневших глазах все еще стояли слезы, а в его взгляде одновременно читались осуждение, жалость и ужас, и от содеянного ею ранее, и от сознания того, что она собирается сделать сейчас.
Она порывисто поднесла пистолет к виску. Господи, до чего же довело ее это гребаное желание вылезти из нищеты любой ценой!
А когда-то, казалось, уже не в этой жизни, он смотрел на нее совсем по-другому. Во время их первого свидания он искренне восхищался ею. Казалось, все самое важное для него сосредоточено в ней одной. Он был робкий, добрый и немного неуверенный в себе. В результате у нее возникло к нему какое-то щемящее чувство, смесь жалости и нежности, отдаленно напоминающее любовь.
Как он потом признавался, его покорило ее жизнелюбие. Несмотря на сложные жизненные условия, она совсем не унывала. Любая норвежка на ее месте уже впала бы в прострацию, или пребывала бы в шоке. С ним она держалась гордо и самоуверенно. Он прекрасно понимал, что выделывается она от страха. Но какое самообладание!
Когда он делал ей предложение, он волновался. Голос звучал неуверенно, и Лена засомневалась.
- Ты мне нужна. – Неловко цепляясь за слова, говорил он.
Это был самый весомый довод.
- Хорошо. Я согласна.
Лена была просто уверена, что, согласившись стать его женой, она сделала его самым счастливым человеком на свете. Вот такой вот юношеский эгоцентризм.
Когда он завел ее в новый двухэтажный дом, пусть и в глухомани, гордо называемой городом, Лена была вне себя от счастья.
- С ума сойти! И это все наше? -  Воскликнула она, все еще не веря в такое чудо.
- Конечно, дом взят в кредит, но он наш. – Смущенно отвечал муж.
- Здорово! – Лена бросилась ему на шею. - Я тебя обожаю!
Пока он затаскивал ее вещи на второй этаж, она в задумчивости сидела на ступеньках лестницы.
- Ты понимаешь, - с грустью говорила она, - в школе нам всегда говорили, что за границей простым людям живется очень трудно, буржуи их эксплуатируют. А на самом деле вы живете лучше нас, у вас и собственные дома, и отдельные квартиры с кучей комнат. А у нас трехкомнатная квартира считалась роскошью. И мы столько лет жили в этом дерьме…
- Ты счастлива? – Спросил муж, присев рядом.
- Ты еще спрашиваешь? Конечно! Да я даже не мечтала о таком.
Эйнар очень хорошо зарабатывал. Лена выучилась водить машину и стала ездить в супермаркет на собственной малолитражке. Поначалу она скупала все подряд, но потом привыкла. Вести хозяйство было одно удовольствие: весь дом был буквально нашпигован современной техникой. Удобный пылесос, навороченная кофеварка и микроволновка, духовка и холодильник с панелью управления, (холодильник вообще не нужно было размораживать и мыть), полностью автоматическая стиральная машина с кучей режимов, и, наконец, огромный телевизор с видеосистемой в гостиной.
Но очень скоро комфорт приелся, и однообразие стало выматывать. Она чувствовала себя одинокой и оторванной от настоящей жизни. Письма домой она старалась писать редко. Плакаться подругам все равно было бесполезно, они бы не поняли, а хвастаться богатством было жестоко, а вот мать сразу бы почувствовала сквозь восторженные строки приступ меланхолии. Семейное благополучие душило ее, остро хотелось новых впечатлений, событий.
Со слезами на глазах она пела в пустом доме русские песни.
Вскоре она почувствовала самую настоящую тоску. Мучительно ожидая мужа с работы, она пыталась занять себя хозяйством. Но это не спасало от грустных мыслей.
- Я сойду с ума от хозяйственных дел. – Жаловалась Лена.
- Тебе не обязательно готовить борщи и пироги. – Говорил ей муж. - Мы можем ужинать в каком-нибудь ресторанчике, их тут много, мы перепробуем все и выберем свой любимый. Здесь дома готовят только по случаю. Посмотри, как удобно: освобождается время, и появляется лишний повод пообщаться и развеяться.
На самом деле ее тяготило другое, - скука, о которой она жаловалась Ане, но ему этого было не понять.
Наконец она забеременела, и это ненадолго ее встряхнуло. Сначала она сомневалась, сохранять ли ребенка, ведь после курсов норвежского она собиралась пойти работать. Куда угодно, только бы не сидеть дома.
- Я думаю, еще рано заводить ребенка. – Говорила она мужу.
- Но я хочу этого ребенка. – Уговаривал ее муж. – Очень хочу, чтобы у нас была настоящая семья. Я обещаю, я буду заботиться о вас.
- Я хотела работать.
- Не страшно, пойдешь работать позже. Если тебе будет трудно, наймем няню, хочешь, вызовем твою маму.
- Нет, не надо, я справлюсь сама.
Но вот родился ребенок, и стало только хуже. Роды были сложные, мужу присутствовать не разрешили, и она была со всем этим ужасом один на один. Врачи были внимательные, ласково уговаривали ее, но лучше бы отхлестали по щекам.
Она честно готовилась, читала книжки, ходила с мужем на курсы, но обещанной вспышки радости не было, и никаких эмоций вообще, кроме гордости, что она теперь мать. Когда ей дали ребенка, она аккуратно, очень ответственно, чтобы не дай Бог не уронить, прижала его к лицу, даже понюхала, но никаких чувств не испытала, причем абсолютно никаких. Материнский инстинкт не пробудился. Больше всего ей хотелось, чтобы ребенка поскорее унесли, и дали ей поспать. Потом накатила депрессия. Она ходила к психологу, который говорил ей, что это вполне нормально, послеродовая депрессия случается у каждой второй.
- Меня бесит это капризное существо. – Жаловалась она в его кабинете. - Да он просто невменяемый. Что хочешь делай, а он все равно орет и орет. Я больше так не могу!
- Ничего, ты привяжешься к нему. – Уверял психолог.
Но заниматься ребенком без любви было невыносимо. Он раздражал своим криком, безостановочная забота выматывала и отупляла.
Она чувствовала себя запертой в клетке, но на волю вырваться боялась, никто больше нигде ее не ждал, а добиваться чего-то самой было страшно, и она смирилась, втайне надеясь, что однажды произойдет какое-то чудо, и все изменится к лучшему.
Однажды она предложила мужу переехать куда-нибудь на юг, может быть в Италию.
- Там тепло, солнечно, там есть море. – Мечтательно говорила она.
Но муж не поддержал ее порыва.
- В каких облаках ты витаешь? – Впервые в его голосе сквозило раздражение. - Пока ты наслаждаешься комфортом, я вкалываю, я забываю про свои желания, чтобы обеспечить тебе и нашему ребенку безбедное существование. И я считаю, что я заслуживаю уважение и благодарность.
- Извини. – Испуганно пролепетала Лена. - Спасибо тебе большое.
И тогда же Лена заметила, что муж стал потихоньку от нее отдаляться. С работы он все чаще возвращался поздно и был задумчивый. Тогда она впервые почувствовала, что страшно боится потерять мужа, и весь этот надежный и уютный мир, в котором на самом деле нет особых проблем.
- Может займемся любовью, пока он угомонился? – Приставала она к нему в постели.
- Я очень устал…
Он целовал ее аккуратно, почти не дотрагиваясь до ее тела. И тут же засыпал.
Однажды, вернувшись домой после работы, муж увидел в гостиной празднично накрытый стол. Приглушенно звучала мелодичная музыка, горели свечи, создавая интимную атмосферу. Навстречу ему вышла Лена в платье, красиво облегающем фигуру.
- Я уложила ребенка. – Сказала она, многозначительно улыбаясь и целуя мужа. – Мы можем провести это время вдвоем.
- Прости, пожалуйста… - Смущенно произнес Эйнар, обнимая Лену и стараясь не смотреть ей в глаза. – Но я страшно устал сегодня. Мне нужно отдохнуть пару часов, чтобы потом поработать над документами. Ты должна была хотя бы предупредить.
- Я просто хотела сделать тебе сюрприз. Ведь раньше ты любил, когда я так поступала.
- Конечно… - При этом Эйнар осторожно поцеловал ее в лоб. – Забудь то, что я только что сказал. Я с удовольствием поужинаю с тобой.
Пока он шел к столу, Лена озабоченно наблюдала за ним.
- Ты согласился, потому что боишься сделать мне больно? – Наконец спросила она, собравшись с духом.
- Ну что ты.
- Я ведь все вижу. С тобой что-то происходит. Ты так изменился за последнее время. Ты почти не ешь. Я знаю, что по ночам ты не спишь. Я слышу, как ты встаешь среди ночи и уходишь к себе в кабинет. А вечером, когда ты возвращаешься, на тебе лица нет… Может кто-то этого и не замечает, но ведь я – близкий тебе человек. Скажи, у тебя какие-то проблемы? Что-то случилось?
- Намечается новый проект, там довольно большой риск. – Ответил Эйнар как можно увереннее. –  Но все решаемо, не волнуйся.
- Чем я могу тебе помочь? – Доверительно произнесла Лена. - Ведь я рядом и не могу спокойно видеть, как тебе тяжело.
Эйнар устало взглянул на жену, и в его глазах была только бесконечная пустота.
- Спасибо, дорогая, но я справлюсь сам.
- Ну что ж. Тогда давай выпьем вина. За нас… - Обреченно произнесла Лена.
Через некоторое время этим же вечером, сидя у себя в кабинете, Эйнар услышал какой-то шум. Он бросился в гостиную, потом в кухню и увидел там жену, которая безуспешно пыталась подняться с пола. Она была довольно сильно пьяна.  Рядом с ней валялись осколки фужера.
- Ой, ты знаешь, - с трудом заговорила она, так как язык уже плохо ее слушался, – я, кажется, перепила и мне сейчас будет плохо.
- Ничего… - Эйнар заботливо поднял жену на руки и понес в ванную.
В другой раз Лена вытащила его в ресторан. Она надеялась поднять ему настроение, и, в то же время показать ему, каким сокровищем обладает. Ведь Лена и после родов осталась такой же привлекательной. Одев самое нарядное свое платье и подкрасившись, она выглядела великолепно.
Когда супруги вернулись домой, было уже очень поздно, няня сказала, что ребенок давно спит. Пройдя в гостиную, Эйнар безвольно опустился в кресло.
- Тебе понравился вечер? - Спросила Лена, присаживаясь напротив него.
- Конечно, дорогая. – Муж через силу улыбнулся.
- Я спрашиваю, потому что вижу по тебе, что это не так. Ты как будто пересиливаешь себя, заставляешь уделять мне внимание, но на самом деле совершенно этого не хочешь. Скажи, что тогда ты хочешь на самом деле?
- Милая, послушай, я сейчас совершенно не готов к таким разговорам. – Устало произнес Эйнар.
- Пожалуйста, ответь. – Настаивала Лена. – Неужели ты не понимаешь, что от этого зависит наше с тобой счастье? Ты полюбил другую женщину и от этого мучаешься? Да? В этом все дело?
- Нет, я ни с кем не встречаюсь. – Твердо произнес Эйнар. – У меня есть только вы с сыном. Я люблю только вас. После работы я возвращаюсь домой. Я и сейчас здесь, с тобой. Что ты еще хочешь?
- Но ты изменился. – Доверительно произнесла Лена, пытаясь справиться с собой. – Послушай, давай поговорим откровенно. Тебе ведь самому станет легче. Пока ты еще не разрушил все, мы еще можем спасти наши отношения. Что не так?    
- Я проходил обследование. – С трудом произнес Эйнар. – У меня подтвердился рак. Я не хотел говорить, потому что тебе сейчас вредно волноваться.
Когда Лена все же нашла в себе силы заговорить, голос ее дрожал.
- И что же теперь делать?
- Лечиться и надеяться на Бога. Но в любом случае, я позаботился, чтобы в случае моей смерти вы с сыном ни в чем не нуждались.
- Что ты такое говоришь!
- Успокойся, пожалуйста. – Эйнар привлек жену к себе, желая успокоить, но Лена вдруг вырвалась у него из рук.
- Ты должен жить, я не смогу без тебя! Я… я люблю тебя!
На следующий день Лена помчалась в больницу. Она нашла лечащего врача мужа. Ей необходимо было самой все узнать.
- Вашему мужу требуется срочная трансплантация спинного мозга. – Говорил доктор. – Но, к сожалению, донора пока нет.
- Я буду донором! – Заявила Лена.
- Что вы, это невозможно. – Снисходительно улыбнулся доктор. – Вряд ли вы подходите. Оптимальный донор – это его однояйцевый близнец, или донор с 35% совпадением по ArHLA.
- Неужели больше ничего нельзя сделать?
- К сожалению, ничего. И у нас слишком мало времени. Мы можем не дождаться донора.
- Вы не понимаете, - Решительно заговорила Лена, – мы должны его спасти. Подумайте, должны быть какие-то еще способы.
- Чисто теоретически, если мы сможем продержать его еще хотя бы два года, в случае отсутствия донора мы можем взять спинной мозг у вашего сына. Его ДНК должна совпадать с ДНК отца. Но для пересадки ребенку нужно подрасти. В том возрасте, в каком он сейчас, такая операция невозможна.
- Почему?!
- Он еще слишком мал. Мало костного мозга. Придется забрать весь, из всех костей, после этого он не восстановится. Это равносильно убийству. Так что будем надеяться на донора, как живого, так и мертвого.
- А как это возможно – взять у мертвого донора? Неужели костный мозг не отмирает вместе с телом?
- Жизненные функции организма угасают очень медленно, а восстанавливаются в кратчайшие сроки. - Терпеливо разъяснял врач. Он привык иметь дело с родственниками обреченных больных, он уважал их право надеяться на чудо и доискиваться всех возможностей спасения близкого человека. - Тело можно реанимировать и спустя 15-20 минут после клинической смерти. Порой, человека уже не вернуть, головной мозг погиб безвозвратно, но его органы и ткани еще могут спасти другую жизнь.
Мысль о болезни мужа, о донорстве не давала покоя, и чтобы не выглядеть подавленной, Лена увеличила дозу успокоительных таблеток. Реакция стала заторможенной, и однажды, когда она купала сына в ванной, она поскользнулась на мокром полу и сильно ударилась головой, а когда пришла в себя и встала, ребенок уже захлебнулся.
Что было дальше, она помнила с трудом.
Потом, держа на руках завернутое в полотенце бесчувственное тело сына, она трясущимися пальцами пыталась попасть в кнопки телефона, чтобы вызвать скорую. Когда у нее, наконец, получилось, у нее сорвался голос, но она все-таки смогла сказать, что произошло.
Муж примчался в морг, как только узнал. Он прижал к себе бледную до синевы Лену, и она обмякла в его объятиях. Дав объяснения полиции, они уехали домой.
Во всем обвинили психотерапевта, якобы он неправильно оценил состояние пациентки и назначил не те лекарства. Препараты притупили ее реакцию, и именно поэтому она упала и дольше положенного находилась в полуобморочном состоянии.
В этот же вечер Эйнара вызвали в клинику для подготовки к трансплантации.  Дома Лена всю ночь безутешно рыдала у пустой кроватки сына.
На следующий день она поехала в клинику проведать мужа и подписать необходимые документы. К мужу ее не пустили – его поместили в стерильный бокс.
- Перед операцией необходимо кондиционировать весь организм. – Сказал доктор.
- Пожалуйста, спасите его. – Умоляла Лена.
Доктор почти с ужасом смотрел на нее, то ли поражаясь ее выдержке, то ли не в силах эмоционально оценить такую ситуацию.
- Я должна увидеть его. – Решительно произнесла она.
- Хорошо, но только через стекло.
Лена приникла к стеклянной перегородке, пытаясь ободряюще улыбнуться мужу. В ответ он взмахнул рукой.
Эйнару сделали успешную пересадку, и вскоре ему стало лучше. Лена самоотверженно ухаживала за ним, заменив собой сиделку. После больницы она шла в церковь, где молилась, стоя на коленях. Православной церкви в этом городе не было, и Лена не посещала ни месс, ни исповеди.
Однажды к ней подошел священник.
- Бог простит тебя. – Утешительно сказал он.
- Я сама себя никогда не прощу. – Прошептала она.
Жизнь постепенно наладилась. Эйнар окончательно выздоровел, Лена пошла работать. Летом они съездили в круиз по Европе.
А потом, однажды, Лена почувствовала странное недомогание и поняла, что снова беременна. Муж был вне себя от радости. Поехали на УЗИ.
- Поздравляю, беременность 10 недель. – Бодро произнес доктор. – Сейчас посмотрим, кто там у нас. Вот, посмотрите, - И он повернул экран в их сторону, – у вас будет мальчик.
- С ума сойти! – Выдохнул Эйнар. – Может быть, назовем его также Харальдом? – На той же восторженной волне продолжал он.
Но Лена не слышала его дальнейших слов. Дыхание перехватило, а потом сердце забилось так, что она уже не помнила происходящего.
- Нет, нет, нет! – Забилась она в истерике. – Не надо Харальдом, не надо, пожалуйста!
Растерявшийся было врач, быстро сориентировался.
- Ничего, такое бывает. Гормоны бушуют.
Дома Лена потихоньку пришла в себя, но все еще пребывала в состоянии, когда все чувства притуплены, и разум уже не способен действовать сдержанно и обдуманно. Она спокойно воспринимала действительность, но не могла реагировать на нее чувствами. Ни страха, ни волнения. Словно робот. Муж сильно разволновался за нее, и теперь сидел рядом с ней на диване, поглаживая по руке.
- Я все понимаю, дорогая. Ты вспомнила Харальда.
- Ты ничего не понимаешь. Совсем ничего. – Медленно, словно во сне, заговорила Лена. – Я уже полюбила его, но тебя я любила больше. И я не могла тебя потерять. Поэтому я убила его. Чтобы спасти тебя.
- Что ты говоришь?
- Он стал твоим донором. Я дала ему утонуть. Я очнулась раньше, когда его еще можно было спасти. Он захлебывался, кричал, а я отвернулась и зажала уши руками, чтобы только не слышать его крик. Я боялась только одного, что его спасут, и ты умрешь. Я видела, как он тонет, и материнский инстинкт боролся с любовью к тебе. Прости меня, пожалуйста.
Эйнар порывисто встал.
- Господи, как же ты с этим жила?
Он посмотрел на нее почти с жалостью, но ответа ждать не стал. Тяжело переступая, он вышел из комнаты. Лена словно в забытьи последовала за ним. Муж был в бывшей детской. Стоя на коленях и прикусив сжатый кулак, он содрогался в рыданиях. Лена присела рядом с ним, но, когда приникла лицом к его голове, он оттолкнул ее. Даже в этот момент движение его не было преисполнено гнева или грубости, но он дал ей понять, что она больше никогда не сможет прикоснуться к нему.
Все еще ничего не чувствуя, она медленно поднялась и направилась в его кабинет. Там, с абсолютно отсутствующим выражением на лице она достала ключ от потайного ящика стола, открыла его и достала пистолет. Она знала о пистолете и раньше, Эйнар, на всякий случай, показывал ей, как им пользоваться. Патроны лежали тут же, и она стала аккуратно вставлять их в обойму. Четкими методичными движениями. Один за другим. Когда все было готово, она вышла из-за стола, не желая забрызгать кровью его бумаги, и встала посередине комнаты. Ковер потом можно и выбросить.
И вот тогда он неожиданно появился в проеме открытой двери.
Несколько долгих мгновений они молча смотрели друг на друга. Она – готовая к любым его словам так же, как и к смерти, он – пытаясь преодолеть бушующие в нем чувства.
В полной тишине, когда казалось, все замерло в предвкушении драмы, она щелкнула затором и поднесла пистолет к виску, продолжая смотреть ему прямо в глаза.
В то же мгновение он подскочил к ней, отнял пистолет, и спрятал его себе за спину.
- Все будет хорошо. Поверь мне, все будет хорошо. – Повторял он, словно пытаясь внушить ей заклинание.
Потом резко поднял пистолет и выстрелил себе в висок.
Она не помнила, сколько пролежала возле него. Потом с трудом поднялась на затекшие ноги, подошла к столу и набрала полицию.
Она так и не смогла толком ничего объяснить. Но в том, что это самоубийство, никто не сомневался. Версия, которую она озвучивала с той поры, была такова: у него начался рецидив, и он не захотел умирать в мучениях.
Нерожденного ребенка она потеряла, сразу после похорон: на нервной почве случился выкидыш.
Ане было до слез жалко Лену, она не могла понять ее поступка, но и не чувствовала себя вправе судить. Кто знает, на что бы она пошла, если б можно было спасти Рому.
Где-то через неделю Аня поехала в командировку в Норвегию.

***
Предчувствие меня не обмануло. Только мы вышли из машины, и зашли в аккуратный домик таможенного поста на границе с Норвегией, как я увидела его. Он стоял в стороне и с доброжелательной улыбкой смотрел на нас. Еще бы, мы вышли из такого крутого джипа. Я замыкала нашу процессию из четырех человек, поэтому сразу направилась к нему. Не знаю, что на меня нашло.
Выглядела я эффектно, но строго. Английский брючный костюм, очень удачно подчеркивающий мою фигуру. Золотые часы на запястье. В руках деловая сумка из дорогой кожи. Волосы собраны назад и уложены в элегантный пучок, похожий на бабочку. Умеренный макияж, выделяющий глаза. Он же совсем не изменился. Все такой же высокий, статный викинг. И форма та же.
- Здравствуйте, офицер Петерсен. Как поживаете? – Обратилась я к нему по-норвежски. - Помните поэта Хауге?
Если бы тогда, несколько лет назад, я заговорила с ним в подобном тоне, ему ничего не стоило бы вышвырнуть меня из таможни за оскорбление властей. Да и таможенники тогда были крайне строгими, старались не смотреть нам в глаза, и лишь изредка бросали на нас презрительные взгляды. Руки у них были неестественно красные и даже на вид шершавые. Мне потом сказали, что они обрабатывают их антисептиками сразу после досмотра багажа русских. Сколько я потом пересекала границ, ни разу больше не видела таких рук и такой нескрываемой брезгливости. Но времена изменились. И он сдержанно улыбнулся, глядя на меня, как мне показалось, с нескрываемым восхищением.
- Да, ваша мечта сбылась.
Ура, вспомнил!
Я шла к стойке паспортного контроля, улыбаясь во весь рот. Я торжествовала.
- Знакомого встретила? – Спросил меня директор, когда мы садились в джип.
- Несколько лет назад я с ним спорила о России. Он не верил, что она возродится. Он считал, что Мурманская область скоро отойдет к Норвегии, и мы еще будем им за это благодарны.
- А ты ему что говорила? Уверяла, что у нас все будет супер? Наверное, заявила, что приедешь сюда на дорогом джипе?
- Верно, что-то типа того.
- Ну ты, Ань, даешь!
Въехав в Киркенес, водитель сбросил скорость, там наши 60 км в час – слишком быстрая езда. Я откинулась в удобном кресле и смотрела в окно. Почти ничего не изменилось. Мимо проплывал местный гипермаркет. Когда-то я вместе с другими часто бывала на его заднем дворе. Вспоминать об этом не хотелось, и я стала разглядывать салон автомобиля. Комфортный и надежный. Здесь я была в безопасности. Как физически, так и морально. Сидящий рядом научный сотрудник о чем-то живо рассуждал с директором. Тот сидел впереди вполоборота. Я видела его профиль, и боролась с желанием перегнуться вперед и поцеловать его. Знал бы он о моих мыслях...
Вечером я отказалась идти на увеселительное мероприятие. Переводить там было нечего, а настроения не было совсем. Вдруг накатили неприятные воспоминания об этом городе. Это показалось так обидно, тем более, сейчас, когда я достигла такого успеха. Я заперлась в номере и достала книгу – нужно было читать по программе вуза. Но отвлечься мне не удалось.
В дверь номера постучали. Это был Глеб Сергеевич. Я удивилась, но пригласила его войти.
- Ань, ты что сегодня такая грустная? Тебя здесь кто-то обидел? – От напряжения у него заходили желваки.
- Да нет. Простоя пару лет назад я здесь переводила на русском рынке.
- Хорошего мало. – Покачал он головой.
Меня покоробил его снисходительный тон, как будто он выше всего этого, а я по собственной глупости вляпалась во что-то предосудительное. И тут меня прорвало.
- Знаете, а это вы во всем виноваты - взрослые, у которых была хоть какая-то власть. Вам стало скучно, застой, видите ли, и вы решили поиграть в демократию. А в итоге пострадали такие как я.
- Я, вообще-то, занимаюсь наукой, а не политикой. - Сдержанно произнес он, но взгляд стал жестким. - В войну тоже было трудно.
- Но сейчас-то войны не было! – Вскричала я. - Никто на нас не нападал. Вы просто так отняли у нас детство! - Я смотрела на него с вызовом. - Просто так!
- У всех есть неприятные воспоминания. Забудь и двигайся дальше. Займись, лучше, делом. – В его голосе звучала самоуверенная снисходительность, это обозлило меня окончательно.
- Каким делом? Преумножать ваши доходы, я что, не знаю, какой Вы шикарный дом строите на юге? – Я буквально задыхалась от гнева. – А что я могу сделать полезного для своей страны? Она разрушена, распродана, и все счастливы, бегая по магазинам. Вот что вы наделали. Отдались западу как дешевая проститутка.
Он звонко ударил меня по щеке. Я отшатнулась, но он тут же притянул меня к себе, с силой прижав мою голову к своему плечу. Я попыталась было вырваться, но не смогла.
- Прости меня, прости. – Шептал он. – Я тебя понимаю. Мне тоже пришлось нелегко, но я делаю всё, что могу.
Он отстранил мое лицо, заглянул в глаза. Он был сильно взволнован. Я чувствовала, как рывками стучало его сердце, видела покрасневшее лицо, лихорадочный блеск в глазах. Мне стало не по себе, и вдруг, с необъяснимой решительностью я поцеловала его в губы. Он прижал меня крепче и жадно ответил на мой поцелуй, словно истосковался по настоящему желанию. Его руки заскользили по моему телу - умелые движения опытного мужчины. Потрясенная и ошеломленная, я полностью подчинялась ему. Голова шла кругом, жгучее желание сводило с ума.
- Я люблю тебя. Я хочу тебя. – Шептала я в исступлении.
- У тебя еще вся жизнь впереди. – Отвечал он не то с укором, не то с сожалением, но не отпускал.
Наконец, с жесткой мужской определенностью, он поднял меня на руки и отнес на кровать. Он порывисто и торопливо целовал меня всю, а я просто подчинялась ему, даже не пытаясь что-то изображать. В его опьяненных глазах светилось торжество. Думаю, в этот момент он забыл, кто он, чего достиг. Он был просто мужчина, страстно желающий женщину, первобытно и без изысков. И, несмотря на простоту, эмоционально все это воспринималось очень ярко и мощно.
Потом, счастливая и усталая я лежала у него на груди, а он нежно гладил меня по плечу и волосам.
О чем я тогда думала? Что со всеми он такой суровый, авторитарный, а со мной нежный, чувственный. Это так здорово! Я была уверена, что он меня любит. Что мне давно пора было дать волю чувствам, если не сейчас, то когда? Моя юная жизнь проходит в каких-то усилиях, то ради денег, то ради сына, а ради себя – что? Неужели я не заслужила получить хоть немного удовольствия с мужчиной, которого люблю? Ему, наверняка, тоже грело душу, что я влюбилась в него. А его долг… Я видела, как он заботливо относится к жене. И вялого сына пристроил на хорошую должность.  Разве он виноват, что в жене нет неуемной энергии, увлеченности, таланта, в конце концов, которые есть у меня? Которые возбуждают, и за которые так сложно не полюбить. Чего жена может желать от него теперь, когда он посвятил ей тридцать лет жизни, и столько ей дал? Любви? Но что такое любовь в семье, как не забота? Разве его поступки не лучшее доказательство такой любви? Она, может, хочет еще и страсти. Но, во-первых, он сильно устает, должна же она понимать. А во-вторых, этот ее тусклый взгляд, вальяжные движения и какое-то недовольное выражение лица… Может, конечно, это его заводит, и в их спальне горят итальянские страсти, и они вовсе не отдалились со временем, но тогда почему он был таким изголодавшимся со мной?
Как-то по весне мы с мамой и одной ее подругой пошли в дорогой ресторан. За себя и маму платила я. Я выбрала уединенное местечко с высокими диванами. Зал был заполнен до отказа. Приглушенный свет подчеркивал великолепие обстановки, создавая атмосферу праздного довольства.
Пока ждали заказ, мама с подругой расслабленно говорили о каких-то пустяках, явно наслаждаясь вечером. Я молча потягивала вино и мило улыбалась, а сама слушала музыку, звучащую со сцены в исполнении оркестра. Я сидела спиной к сцене, но по звукам точно знала, что там было и пианино. Я вспомнила о вечере, когда играла для Глеба, и вдруг почувствовала тоску.
Наши тайные отношения продолжались. Но если для него наши редкие командировочные свидания были отдыхом среди напряженной работы, то для меня жизнь без него становилась все мучительнее. Дни, когда я вовсе не видела его, казались прожитыми зря.
Безотчетно скользя взглядом по лицам, я вдруг увидела его вместе с женой. Они сидели в другом конце зала. С ними были еще какие-то люди, но все-таки меня неприятно поразил тот факт, что они ходят куда-то вместе. Он меня не заметил, продолжая оживленно беседовать с каким-то мужчиной. Мне сразу захотелось поскорее покинуть этот ресторан, который теперь казался неуютным и помпезным, но уйти так резко было нельзя. Тем более, что официант уже принес заказ. И, пересилив себя, я с показным удовольствием принялась за еду.
Когда мама с подругой заканчивали бутылку вина, я удалилась, вроде как, в дамскую комнату. А на самом деле, потихоньку договорившись с музыкантами, я села за пианино. И стала исполнять то же произведение, что и тогда. И точно также прозвучала та самая, фальшивая нотка.
После выступления под бурные овации я действительно направилась в дамскую комнату, чтобы вытереть подступающие слезы, но не удержалась, и взглянула в сторону Глеба. Наши глаза встретились всего на секунду, но я успела прочесть в его взгляде целую гамму чувств, и радости там не было вовсе.
Мама окинула меня внимательным взглядом.
- У тебя роман? – В лоб спросила она.
- С чего ты решила?
- Думаешь, я не поняла, что ты играла для кого-то в этом зале, и это точно не мы? – Она указала на свою подругу. - Вон как у тебя глаза блестят. Познакомишь нас?
От переживаний у меня напрочь отбило страх.
- Не могу. Это мой директор, и он тут с женой. – Выпалила я на одном дыхании.
- С ума сошла?! – Взвилась мама. - Он же никогда на тебе не женится!
- А я и не собираюсь разрушать его семью.
- Тогда что это сейчас было за выступление на публику? - Мама заводилась все больше. – С ним-то все понятно: молодая девочка, второе дыхание. Но тебе-то зачем губить свою молодость? Тебе пора выходить замуж, иметь нормальную семью, не забывай, у тебя растет сын, и ему нужен отец.
Видимо, она после этого позвонила отцу, потому что вскоре он стал настойчиво звать меня в Москву. Ему, мол, нужна переводчица, причем было бы здорово, если б это была я, свой человек. И мама вовсе не возражала.
- Правильно, - уговаривала она, - поезжай к отцу, сейчас в Москве больше шансов, а здесь ты только завязнешь в своей любви и останешься ни с чем.
Да я и сама уже понимала, что будущего у нас с Глебом нет, вернее, что я не могу больше довольствоваться только ролью его любовницы. А увести его из семьи я не смогу. Даже работа больше не волновала меня так, как раньше. Конечно, я все еще его любила, но жизнь продолжалась, и мне захотелось чего-то нового. И вот настал день, когда я направилась в его кабинет с заявлением об увольнении. Естественно, я выждала подходящий момент, когда он будет один, и когда не будет никаких проблем, от которых я могла бы отвлечь его внимание.
Я выглядела уверенной и совершенно спокойной, когда шла к его кабинету, но перед самой дверью неожиданно остановилась. Секретарь что-то бойко печатала за компьютером. Я прикоснулась к двери и осторожно провела по ней кончиками пальцев. Все-таки мне было трудно решиться уйти, вот так, резко и бесповоротно. Но уже через мгновение рука хладнокровно опустилась на дверную ручку, повернула ее и я вошла в кабинет.
- Как дела? – Участливо спросил Глеб, вставая из-за стола, чтобы подойти ко мне.
- Я увольняюсь, - уверенно произнесла я и протянула ему заявление, - подпиши, пожалуйста.
Глеб был поражен моему выпаду, но все же сумел сохранить самообладание. Только выглядел он теперь усталым и раздраженным. Сев на место, он рукой указал мне на соседнее кресло.
- Почему? – Спросил он, испытующе гладя на меня.
Меня поразил изменившийся тон его голоса. В нем больше не было чувств, а только одна начальственная недосягаемость и сухость.
- Я так больше не могу! – Выдала я заготовленную фразу. – Ты и сам все прекрасно понимаешь.
- Брось говорить ерунду. – Отрезал Глеб. - Я никуда тебя не отпущу. – Добавил он дрогнувшим голосом. – Просто скажи, что ты хочешь.
- Нам нужно остановиться. Все равно ничего не получится. – Быстро заговорила я, убеждая саму себя. - Так нельзя. Ты нужен своей семье. И мне нужна семья. Я не могу больше работать вместе с тобой. Мне тяжело. Мне нужно успокоиться и все забыть.
- Ну, будь по-твоему. – Бесстрастно произнес он, быстро пробежал глазами по моим строчкам и размашисто подписался.
Где-то в глубине души я все еще надеялась, что он порвет мое заявление, а потом сожмет в объятиях, и что-нибудь придумает, но так, что все будут счастливы, и всё будет прекрасно. Но, протягивая руку за документом, я лишь натолкнулась на его строгий взгляд и поняла, что ничего этого не будет. В то же время, я оценила его стойкость.
И все же он воспринял мой демарш как предательство.
- Ты все-таки покидаешь нас. – Упрекнул он меня с неподдельной обидой в голосе, когда я уже выходила из его кабинета.
- Я просто хочу быть счастливой.
Вернувшись к себе, я в изнеможении опустилась в кресло и закрыла глаза. Я понимала, что поступаю правильно, но почему-то вдруг больно сжалось сердце при мысли о том, что я больше никогда его не увижу.
В оставшееся до моего увольнения время он уехал в неплановую командировку в Москву, естественно, без меня, лишив даже возможности попрощаться с ним.
Стоял июль 1998 года. До страшного августовского дефолта оставался еще целый месяц.
Страна увязла в долгах, экономический эксперимент молодых реформаторов Кириенко и Немцова потерпел полное фиаско. 17 августа рубль рухнул, а цены за один день выросли втрое. Банки отказывались выплачивать вклады. Происходящее казалось настоящей катастрофой. После сокращения с работы практически всего взрослого населения страны, пособия по безработице начали платить не везде и не сразу. А работу было не найти еще где-то год. Устояли только крупные компании, завязанные на долларовой выручке и бюджетные организации. Институт и компания отца выжили.
Но пока еще ничто не предвещало страшной беды. Я спешно собирала вещи и готовилась к переезду. Зарплату и отпускные перевела в доллары, так делали многие в то время.
В свой последний день я зашла на заброшенную теперь детскую площадку перед домом. Пробегая мимо нее каждый день на работу, я ее почти уже не замечала. Детей во дворе больше не рождалось, играть здесь, кроме моего сына, было некому.
Я села на скамейку у заросшей песочницы. Прошло 10 лет с тех пор, как я приехала в этот город. Он снова, как и тогда, в далеком 88-м, баловал меня ласковой погодой, ластился, словно брошенная собака. Светило скудное на тепло солнышко, почти не было ветра (а значит и угольной пыли из порта). Все вокруг цвело Иван-чаем и словно молило об одном: «Не покидай!» Но стоило только подумать: может, все-таки остаться? - как небо мгновенно заволокло низкими мрачными тучами, подул холодный жесткий ветер, и север вновь показал себя во всей своей суровой силе, не расслабляйся, мол, дорогая. Люби таким, какой есть. С песчаной бурей высотой до третьего этажа, с вездесущим ледяным дождем, от которого не скрыться ни под вечно вырываемым из рук зонтом, ни под самым непроницаемым плащом. Ну, уж нет! – решила я окончательно и бесповоротно.
Мне вдруг вспомнился тот далекий летний день, когда вместе с соседскими детьми я играла здесь в «Сандалии».
В ушах зазвучала считалка:

Во большом дворце сидели
Царь, царевич, король, королевич,
Сапожник, портной, кто ты будешь такой?

Отовсюду доносились детские голоса и смех. Мы беззаботно резвились на детской площадке, даже не подозревая, что всего через несколько лет начнется хаос лихих девяностых, и кого-то из нас не станет.

- Кем вы хотите стать, когда вырастете?
- Я - учительницей.
- А я хочу стать ветеринаром.
- А я космонавтом!

Таня Поликова, Сережка Мохов, Вовка Квасов, Рома…  Я всегда буду вас помнить.
Вытирая навернувшиеся слезы, я встала со скамейки и торопливо направилась к подъезду. Пора было отправляться в дорогу. Впереди ждала новая жизнь. Новые свершения и новая любовь.

2013.