Дж. Хергешаймер. Мыс Ява. Роман. Глава 3

Дж. Хергешаймер.
Мыс Ява. Роман.

Перевод Ю.Ржепишевского




Глава III

Вечер выдался на редкость тихим и теплым; время от времени начинал накрапывать дождь, и окна в комнате Роды Аммидон были открыты. Она сидела перед туалетным столиком, с растерянным выражением разглядывая свое отражение в зеркале: пару минут назад она обнаружила у себя первый седой волос. То был не просто удар по ее самолюбию, но нечто куда более глубокое — сознание, что время наложило на нее печать, знак движения к неизбежному концу. Она испытывала смешанные чувства, но, как ни странно, первым порывом стала волна страстной нежности к Уильяму и дочерям. Шок от этого внезапного открытия постепенно сменился чисто женской реакцией: Рода на мгновение задумалась, не купить ли ей флакон краски для волос. Но тут же пренебрежительным жестом отмела эту временную и хлопотную меру.

Она по-прежнему гордилась своей внешностью и тщательно подбирала каждую деталь туалета, испытывая тайное удовольствие от того, что внимание к ней мужчин еще не стало чисто формальным. Когда она была молода, ею восхищались в Бостоне и в Лондоне; она помнила свои сомнения перед перспективой жизни в Салеме, но теперь понимала: с течением времени и особенно с рождением детей она незаметно для себя возвращалась к исконным корням Новой Англии.

Впрочем, обширные связи Уильяма возвышали его над узко местным кругом интересов, и ее это радовало; Уильям и вправду был великолепным мужем. Рода ясно видела это, одновременно трезво оценивая его недостатки; кроме того, существовала её безотчётная привязанность к нему. Она ярко властвовала в ее душе, в минуты душевных невзгод вытесняя всё прочее; хотя в обычное время она относилась к нему с мягким, слегка насмешливым пониманием.

С Гэрритом Аммидоном она познакомилась уже после помолвки с Уильямом и иногда размышляла о нем в связи со своим замужеством. Она признавалась себе, что Гэррит был фигурой куда более романтичной, чем Уильям: не то чтобы красивее — муж ее был весьма недурен собой, — но он больше поражал воображение, со своими волосами до плеч и пристальным синим взглядом.
— Волнующий мужчина, — вновь повторила она себе, — ради такого женщина готова будет одеваться в самые роскошные платья; этот мужчина способен сделать тебя столь же упоительно счастливой, сколь и несчастной, а потому в роли супруга — человек, вызывающий тревогу.

Тут мысли ее вернулись к седому волосу и к тому досадному факту, что котел кухонной плиты, снабжавший дом горячей водой, начал протекать. На смену девичьим грезам неизбежно приходят будничные заботы; стоило ей подумать об этом, как ее охватила внезапная грусть, но Рода прогнала ее с мимолетной улыбкой — женщине в ее возрасте глупо предаваться раздумьям о подобных пустяках. И все же она продолжала задаваться вопросом: хранят ли мужчины в памяти сияющий образ своей молодости, вспоминают ли о нем с нежностью и снисхождением? Она решила, что нет; она была уверена, что мужчины и на склоне лет не теряют связи со своим прежним самодовольным «я»; у них всегда остается тень надежды, тень щегольского самолюбования — подчас обаятельного, а подчас просто смешного — даже в годы их угасания.

Рода встала и подошла к окну, рассеянно глядя во влажную синеву сумерек. Сидсолл, пришло ей в голову, взрослеет с пугающей быстротой. В душе девочки открывались такие глубины, о которых она, мать, могла только догадываться. Это было похоже на то, как если бы кристалл, сквозь который она прежде видела всё ясно и отчетливо, вдруг заволокли розовые облака. У Сидсолл был чудесный нрав — прямой, доверчивый и неустрашимый.

Послышался звук шагов, и вошел Уильям, явно раздосадованный. Понятно было, что у него очередная размолвка с отцом.
— Удивительно, как тебе удается выводить его из себя, — заметила она.
— Послушай, Рода, — возразил он решительно, — я не собираюсь быть вечно виноватым. Можно подумать, что я не люблю старика! Но все трудности почему-то всегда достаются на мою долю; а между тем отец с детства относился ко мне пренебрежительно, и только по той причине, что я не захотел идти в море. Правда же в том — хоть я, конечно, никогда ему об этом не скажу, — что он стал сущей обузой: вечно путается под ногами в конторе с этими своими байками о торговых рейсах древних времен. А впереди у нас кое-что пострашнее: эти новые клипперы. Их невероятные рейсы вышибли дух из наших старых, медленных, пузатых судов. Мы решили полностью обновить наш флот и ведем переговоры с Дональдом Маккеем о постройке клиппера совершенно нового типа в тысячу двести тонн.

— Конечно, он мой отец, — продолжал Уильям, — но меня удивляет, как Солтонстоун его еще выдерживает. Отец и слышать не хочет об опиумной торговле, а ведь она приносит тысячи процентов прибыли. Сейчас мы тайно используем в Индии две быстрые топсельные шхуны, но это и неудобно, и рискованно. Их следовало бы пустить открыто, под нашим флагом — хотя бы ради нашего доброго имени. В общем, мы сидим на пороховой бочке. Если это выйдет наружу, репутацию нашу разнесет в клочки, а ведь рано или поздно так и случится.
— Уильям, а ты не мог бы подождать, пока он умрет? — спросила она. — Ведь этого ждать недолго. Я вижу, как он ужасно сдал, изводя себя беспокойством о Гэррите.
— Подождать? За каких-нибудь пять лет всё изменится кардинально. Каждый месяц мы теряем чайные грузы из-за этих новых судов, с их сенсационными переходами. Я не часто говорю о семье, Рода, но история с Гэрритом расстраивает меня ничуть не меньше всех остальных. Если не считать его мании поднимать на судне слишком много парусов, во всей Новой Англии не найти капитана лучше. И к тому же... он ведь мой брат. Гэррита любить нетрудно; его взгляды порой диковаты, а чрезмерное чувство справедливости втягивает его в нелепые ситуации; но при этом мотивы у него всегда чистейшие. Пожалуй, слово «чистый» подходит ему лучше всего — как бы ни улыбались те, кто его не знает. Как мужчина, Рода, я могу подтвердить: сердце у него удивительно чистое.
— Это очень редкое качество, — согласилась она. — И почему над этим смеются, я понять не могу. Уильям, а ты замечал, — она вдруг переменила тему, — что у меня появились седые волосы? Как я, по-твоему, выгляжу? Старше, чем пять лет назад?

Он окинул ее одобрительным взглядом.
— Ты почти не изменилась с тех пор, как я на тебе женился, — заверил он ее. — Ты много красивее всех этих нынешних худосочных девиц, что я вижу вокруг. И дочки наши все в тебя — такие крепкие, статные.

На следующий день стояла безупречно ясная погода; в легком воздухе чувствовалось дыхание моря, и повсюду фиолетовыми и белыми купами цвела сирень. Сойдя с экипажа во время утренних покупок, Рода у одной из лавок в Чипсайде столкнулась с Нетти Фоллар.
— Нетти, милая, — воскликнула она с теплотой в голосе, — мы с тобой целую вечность не виделись! Звать тебя в гости бесполезно, а у меня, как странно, при всем моем бездельничанье нет ни минуты, чтобы заглянуть в гости.

Нетти была весьма эффектной девушкой — впрочем, нет, уже женщиной, подумала Рода, — с копной черных волос, темными блестящими глазами и ярким румянцем на щеках. В профиль она была привлекательнее, чем в фас: носик ее был дерзко вздернут, а подбородок с ямочкой — соблазнительно округл. Позже она, скорей всего, станет слишком полной, но сейчас ее тело было в самом расцвете.

— Я никуда особенно не выхожу, — ответила та тоном, в котором сквозила безотчетная неприязнь, — не люблю эту людскую доброжелательность. Хотя мне, наверно, следует быть довольной — ведь это всё, что я могу получить от тех, кто в этом мире что-нибудь значит. Миссис Аммидон... — она замялась, а затем заговорила быстрее, не поднимая глаз. — Есть ли какие-то вести о капитане Аммидоне? О «Наутилусе»? Неужели больше никакой надежды?
— Пока вестей не было, — ответила Рода, добавив при этом, что сама она вполне уверена в благополучном возвращении Гэррита.

— Он был добр ко мне... больше чем добр, — сказала Нетти Фоллар. — Уверена, что я нравилась ему, миссис Аммидон, или понравилась бы, если бы всё не испортил его отец. Он считает, что я ужасная дрянь, что для матери я — наказание от Господа. А я не чувствую, что я чем-то хуже других. Иногда я... удивляюсь, почему я и вправду не стала греховодничать; случаи представлялись, а моя добродетель ведь мало мне что принесла, не так ли?
— От природы ты хорошая девочка, Нетти, — ответила Рода просто. — Но тебе нужно быть похрабрее. Если мы думаем не так, как остальной Салем, то жить нам всё равно приходится в Салеме; многие свои убеждения я держу про себя, так и тебе приходится сдерживать большую часть своих чувств.

В ответ прозвучал короткий, черствый смешок.
— Благодарю вас. Вы больше похожи на Гэррита — на капитана Аммидона, — чем миссис Солтонстоун, его родная сестра. Её я ненавижу, — заявила она холодно. — Ненавижу всех этих салемских дам, с их высокомерием, этим их сочувствием, их христианскими минами. Когда они разговаривают со мной, — если вообще разговаривают, — у них всегда такой дурацки удивлённый вид, точно их удивляет собственное милосердие. Держат себя так, будто мое присутствие в их церкви — великое одолжение для меня. А по мне так лучше каждый день пойти в Гамильтон-холл, потанцевать котильон.
— Само собой, разумеется, — согласилась Рода. Ей почти нечего было предложить или сказать в эту минуту, поэтому, расставшись с Нетти, она испытала облегчение.

К середине дня стало по-настоящему душно, но когда послеполуденные тени вытянулись, Рода застала Джереми Аммидона бесцельно блуждающим по дому. Взяв его превосходную пальмовую шляпу и трость, она стала уговаривать его отправиться в Ост-Индское морское общество.
— Такой чудесный день, негоже сидеть в четырех стенах, — убеждала она его.
— Нет в нем ничего особо хорошего, — проворчал он. — Ветер слишком слабый и изменчивый, при таком судно еле тащится.

С улицы донеслись бодрые звуки марша; выйдя из дверей, они увидели салемских курсантов, которые под звуки духового оркестра маршировали четверками на Вашингтон-сквер. Белые бриджи в сочетании с алыми мундирами и латунными пуговицами смотрелись ярко и радостно на фоне зеленой травы; на солнце сверкали серебряные галуны и кисти, позолота и помпоны, чешуйчатые ремни киверов и лакированная кожа.
Лицо старика потемнело при виде блестящей шеренги, выстроившейся для смотра; он пробормотал что-то о «проклятых молодых вигах».
— Будь моя воля, ноги бы этих негодяев не было в моем доме. Не понимаю Уильяма, уж слишком он мягок для порядочного гражданина. Ведь это ясно, как день: страной надо управлять как кораблем — с ют-дека! Как ты думаешь, далеко ушло бы судно, если бы вся команда толпилась на корме и выбирала представителей от баковой и кормовой вахт и от камбуза, чтобы те прокладывали курс и ставили паруса?
— Прошу тебя, отец, — со смехом запротестовала Рода. — Иди же, погрейся на солнце. — Она мягко подтолкнула его к двери.

Рода понимала, что Уильям уже больше чем наполовину виг. Это грозило еще одной причиной разногласий, еще одним отступлением от всего того, что его отец считал священным и незыблемым. Джереми, как и большинство старых капитанов, был ярым федералистом, сторонником сильной, централизованной власти, если не автократии.

Он ушел, недовольно ворча, а отрывистые команды военных упражнений на зеленой траве еще долго оглашали сонный послеполуденный воздух.

Рода помедлила в дверях; появилась Лорел, подпрыгивая от возбуждения.
— Можно мне подойти поближе? — спросила она. — Отсюда ничего не видно!
— Попроси Камиллу отвести тебя на площадь, — ответила мать.
Камилла появилась с видом полнейшего безразличия.
— Не понимаю, из-за чего тут эти волнения, — заметила она. — Это же не Четвертое июля с концертом и фейерверком.

Когда они собирались идти, из дома вышла Сидсолл в белом тарлатановом платье, расшитом колосками желтого ячменя; лицо ее сияло румянцем. Она присела на ступеньки.
— Определенно, — сказала мать, глядя сверху вниз на копну каштановых волос, убранную в сетку из шенили, — скоро нам придется заплетать тебе косы.
— О, я не против! — отозвалась та. — А Ходи такая глупая: никак не допрошусь, чтобы она шнуровала меня потуже. Она говорит, что все эти шнурки и корсеты — орудия дьявола.
— Ну, для этого еще рановато... — Рода оборвала себя, заметив невысокого стройного мужчину средних лет, свернувшего с Плэзант-стрит.
— Роджер! — радушно приветствовала она его, когда он поднялся по ступеням.

Он легко поздоровался с ней и склонился над Сидсолл, протягивая ей руку:
— Я вижу, яблони уже в цвету.

Рода удивилась, что за чепуху несет Роджер Бревард; лица Сидсолл ей не было видно. Впрочем, Роджер всегда был таким — для удачной шутки мог пожертвовать и манерами. У нее с ним было немало общего, подумала она: оба были не из Салема, и настоящее их место было в лучших столичных гостиных. Он жил здесь уже двенадцать лет, заведуя делами Монгольской морской страховой компании, и она часто удивлялась, почему это выходец из столь именитой нью-йоркской семьи прозябает в этом городишке, к тому же на должности столь незначительной.

Она сказала, что возвращается обратно к своей лужайке за домом — блеск Плэзант-стрит утомлял ее. Рода прошла через дом, уверенная, что Роджер последует за ней. Но на аккуратно подстриженном изумрудном газоне он так и не появился, и она уселась в плетеное кресло под ивой. Ожидание Роджера вызвало у нее легкое растущее раздражение: он должен был вот-вот закончить разговор с Сидсолл, а Роде хотелось обсудить с ним слухи о намерении президента полка посетить Салем. Возможно, потребуется устроить приём, а может, даже и бал для военных; для бала Франклин-холл подошел бы лучше всего. Она услышала серебристый отголосок смеха Сидсолл. Конечно, это было мило со стороны Роджера Бреварда — развлекать ее дочь, однако Роде вовсе не хотелось, чтобы создавалось впечатление, что девочка уже сейчас пользуется вниманием мужчин.

Наконец в окне гостиной показалась сама Сидсолл, она была одна. Она подошла к матери, вид у нее всё еще был очень оживленный.
— Мистер Бревард ушел, — сказала она в ответ на вопросительный взгляд Роды.
— Это довольно странно, — с недовольством заметила та.
— У него было всего пара минут, — объяснила девочка. Она опустилась на сиденье, погрузившись в рассеянное молчание.

Рода изучала ее украдкой. Дети у неё были необыкновенные, они почти не доставляли ей хлопот; и теперь она должна была проследить, чтобы в этот тревожный период взросления Сидсолл не избаловалась. Пожалуй, больше других ее забавляла Лорел. То была совершенно обычная маленькая девочка, не столь раздумчивая, как Джанет, и лишенная преувеличенной степенности Камиллы, но она обладала живым воображением, и ее дружба с дедом была очаровательна. Старик обращался к ней так, словно она была его собратом-капитаном; и она нахваталась от него удивительных морских выражений — одних прискорбных, других загадочных: буквально сегодня на вопрос о порядке в ее комнате она ответила, что там «всё в струнку по талям и брасам». За это дед пожаловал ей золотую монету.

Рода знала, что в Лозанне есть отличная школа для девочек постарше; размышляя о возможности дать Сидсолл некоторые из тех европейских преимуществ, которыми пользовалась сама, она на следующий день отправилась к Клиффордам на Марлборо-стрит, чтобы посоветоваться с Мадрой, проведшей несколько сезонов на Женевском озере. В прохладной гостиной с желтыми тибетскими коврами и темно-бордовыми портьерами она пила чай, пока Мадра Клиффорд, худощавая и властная, с лицом, тронутым болезненной бледностью, похожей на белую пудру, и в дорогой шали Рисаджи, пронзительным голосом говорила:
— Каролина уже неделю лежит в постели. Этот вульгарный доктор Фиск, упершись локтем ей в грудь, пять раз пытался вырвать зуб и в конце концов сломал его у самого корня. Я слышала, что есть какой-то гальванический браслет от ревматизма. У меня в суставах боль мучительная; мне кажется, что у меня кости превращаются в мел; правое колено почти не сгибается.

Темная шаль с каймой из кипарисов ещё сильнее подчеркивала ее впалые виски с синими прожилками и бледные губы. Она рассказывала о своих недомоганиях, не щадя подробностей, а Рода Аммидон, со своим избытком жизненных сил, наполовину жалела ее, а наполовину чувствовала отвращение к уму, столь же пораженному недугом, как и тело. Состояние, накопленное суровыми мужчинами рода Клиффорд, выбитое из матросских шкур и обагренное кровью дикарей (Клиффорды славились своей жестокостью), теперь служило лишь для поддержки немощей Мадры и целой орды прихлебателей, потакавших ее навязчивым страхам.

— Эдвард Дансэк сейчас в Салеме, — продолжала она. — Слышала я, вид у него самый престранный. Вероятно, результат этих порочных восточных практик. Впрочем, мой отец любил китайцев; многие из наших капитанов их любили, не только купцы... О чем я говорила? Ах да, Эдвард Дансэк. Насколько я понимаю, у вас было серьезное беспокойство по этому поводу — из-за той девицы и Гэррита Аммидона. Совсем забыла сказать, как я рада за Гэррита. Вы, должно быть, ужасно волновались...
— О чем это вы? — резко спросила Рода.
— Как, разве вы не слышали? «Наутилус» был замечен. Вести пришли из Бостона. Думаю, он должен войти в гавань уже сегодня. Вероятно, Уильям был слишком занят там, у себя, чтобы передать вам эту новость.

Рода Аммидон немедленно поднялась, поражённая силой собственных чувств; на глаза навернулись слезы. Гэррит вне опасности! Возможно, в «Ява-Хэд» уже знают об этом, но она должна быть там, рядом с Джереми Аммидоном; сюрпризы, даже столь радостные, для него тяжкое испытание. Забыв о цели визита, она тотчас вернулась на Плэзант-стрит, понукая кучера самым неприличным образом и велев не уводить экипаж от дверей.

Тесть ее сидел за своим секретером в библиотеке; было очевидно, что он ничего не знал о возвращении сына.
— Ну, Рода, — сказал он, оборачиваясь, — какой же у тебя румянец — ослепительный, прямо как у Лорел!
— И настроение у меня такое же, отец, — ответила она, кивая и улыбаясь. — Теперь никто из вас не станет смеяться над моими предсказаниями. Видишь, женское чутье часто вернее мужских расчетов.
Его минутное недоумение сменилось мучительным, напряженным ожиданием.
— Да, — сказала она ему, — но никто из нас не удивлен: Гэррит уже почти в Салемской гавани.

Она подошла ближе и с затаенной тревогой положила руку ему на плечо.
— Великолепный моряк, — пробормотал он.

Роде казалось, она слышит глухой, участившийся стук его трепещущего сердца. Но возбуждение тут же улеглось, уступив место обычной озабоченной суете, череде нетерпеливых вопросов и приготовлениям к походу на пристань. В разгар всего этого пришло сообщение из конторы «Аммидон, Аммидон и Солтонстоун», что «Наутилус» ошвартуется в течение часа.

На Дерби-Уорф уже собралась небольшая толпа, когда Рода и ее спутник пробирались мимо складов к месту швартовки. Смотритель пристани поприветствовал их, к жене присоединился Уильям Аммидон, а поодаль она увидела Джеймса Солтонстоуна, беседующего с таможенным инспектором.

День был безмятежен, с моря тянул легкий ветерок; и вместе с ним, медленно огибая мыс Пич-Пойнт, показался величественный корабль, паруса которого, золотясь в лучах заходящего солнца, на фоне морской дали и неба, были видны издалека. Рода заметила их домашний флаг — белое поле в синюю клетку, — трепетавший на грот-стеньге.
— Королевские паруса убирают! — воскликнул Джереми Аммидон, сжимая руку Роды. — Он спускает брам-реи и подтягивает нижние паруса! Милая моя, нет на земле ничего прекраснее, чем корабль на земле Господа!

«Наутилус» скользил на удивление быстро. Рода уже могла рассмотреть команду; матросы суетились, укладывая снаряжение.
— Смотрите, отец, вон Гэррит на юте!
Капитан, ниже среднего роста, с широкими, решительными плечами, в строгом чёрном костюме, был легко узнаваем. Мимо Джереми протиснулась женщина с усталым, покрасневшим лицом.
— И Эндрю там, — сказала она им, — мистер Бродерик, первый помощник.

Корабль замедлил ход, идя под марселями и кливерами почти бесшумно, а круги по воде расходились, точно темно-зеленое стекло, жидкое и неподвижное. Теперь до края пристани оставалось совсем немного. Мистер Бродерик находился впереди, между кнехтами, с выстроенной командой у правого борта и на брасах, в то время как Гэррит Аммидон стоял, положив одну руку на ограждение юта, а другой поднося к губам латунную переговорную трубу:

— Отдать левые передние и кормовые брасы, мистер Бродерик! Подтянуть фок- и бизань-реи к ветру, грот-брасы не трогать, грот-марсель уложить к мачте! Как пойдет к ветру — долой кливера! — Он повернулся к рулевому. — Право на борт!

— Есть право на борт, сэр!

Корабль послушно развернулся, наветренные фока- и бизань-реи полетели вперед, пока не коснулись правых вант; матросы стали выбирать слабину брасов. Грот-рей встал поперек судна, гася движение, кливера безвольно опали вдоль штагов.

— Мистер Бродерик, отдать правый якорь, паруса крепить!

Помощник схватил кувалду и чистым ударом выбил стопор якорного кольца; якорь с громким всплеском ушел в воду, загрохотала цепь, и «Наутилус» встал неподвижно.

Гэррит Аммидон спешно направился к трапу и спустился вниз, пока помощник продолжал командовать:

— Приготовься отдать фалы марселей, выбрать снасти! Живее с бизань-шкотами... крепить паруса по-портовому!

Под ритмичный выкрик взметнулись одновременно пузыри трех марселей.

Ветер стих, флаги уныло повисли на мачтах. Вода в гавани была неподвижна, если не считать завихрений от весел подходящей шлюпки и от швартовочного троса, брошенного с кормы. Голос помощника, шанти команды у кабестана приглушенно долетали до Роды:

— Тяжки времена и мизерна плата,
Прощай, о Джонни, прощай…
Пора нам, видно, идти в дорогу,
Прощай, о Джонни, прощай…
Слыхал я, старый сказал капитан,
Прощай, о Джонни, прощай…
Заплатят нам завтра за океан...
… прощай...

Рода Аммидон поймала себя на том, что напряженно вытянулась вперед, сжав от волнения руки, и расслабилась со счастливым смехом, когда «Наутилус» — с идеально выровненными реями и туго натянутым такелажем, с фигурой на носу и портами, сияющими свежей краской, — подошел к пристани.

Ей показалось, что Гэррит, сходя на берег, выглядит заметно старше, чем тогда, когда только уходил в плавание. И всё же у него был на удивление свежий юношеский вид — отчасти, подумала она, благодаря его прическе, волнистой густой линией обрамлявшей лицо. Рот его был одновременно свеж и суров, лицо гладко выбрито, а глаза — если это было вообще возможно — еще более пронзительно-синие, чем прежде.

— Я отнесу судовую декларацию сборщику пошлин, — сказал он, приветствуя их и нетерпеливо отмахиваясь от перекупщиков камбузных остатков, от взволнованных женщин, курьеров и пестрой людской толпы, теснившейся перед ним. — А потом в «Ява-Хэд».

Он помедлил и бросил через плечо:
— Буду признателен, если через часок пришлете за мной баруш*.

[*Баруш — солидный четырехколесный комфортабельный экипаж с открытой коляской для четырех человек, сзади — с мягким складным кожаным укрытием; был в моде на протяжении всего XIX века.]

Возвращаясь назад, положив руку на колено Джереми Аммидона, Рода раздумывала о странной просьбе Гэррита. На него это было совсем не похоже — ездить в баруше; напротив, он всегда высмеивал на свой матросский лад такие роскошные экипажи. Впрочем, не найдя этому объяснения, она слушала комментарии и рассуждения тестя:

— Полагаю, первый вопрос Уильяма будет о грузе, и я, конечно, надеюсь, что рейс был удачным. Но я просто рад возвращению Гэррита; скажу честно, Рода, я рад.
— Мы все рады, — заверила она его, — и Уильям не меньше остальных. Не суди его по манерам, отец. Надеюсь, ужином вы останетесь довольны.
— Гэррит будет доволен чем угодно, — усмехнулся старик. — Думаю, он месяцами не видел ничего, кроме бобов. Ты заметила ту фок-стеньгу и рей? Их ставили прямо в море, Гэррит их убрал. Ему прямо-таки больно, когда приходится убирать паруса. Когда-нибудь, говорю я ему, ты повыдернешь все реи у собственного корабля! Его проклятая гордость его и погубит.

Он бросал эти упреки легко, с затаенной гордостью. Рода знала: никому другому он не позволит критиковать сына.

Дочерей она встретила на ступенях дома в состоянии праздничного возбуждения.
— Дядя Гэррит на «Наутилусе»! — распевала Лорел, и было видно, что даже Камилла взволнована. Все разошлись переодеваться к ужину. Рода обернулась к кучеру:
— Через час подайте баруш к началу Дерби-Уорф.

Необычная просьба Гэррита снова привела её в недоумение. В голове у нее возникла фантастическая догадка: возможно, он приехал не один. Она позвонила горничной, переоделась в черное муаровое платье со стальными пряжками и выбрала шаль Пери-Таус в радужных павлиньих переливах. Мужа она застала в библиотеке вместе с отцом.
— Я слышал, груз просто великолепен, — заметил Уильям.
Джереми торжествующе кивнул ей, и она возмутилась — наполовину в шутку — их неуместной меркантильностью.
— Он должен быть здесь с минуты на минуту, — проговорил младший Аммидон, сверяясь с часами.
В этот момент Рода увидела, как перед домом остановилась коляска. Ей удалось мельком разглядеть возле Гэррита Аммидона фигуру в ослепительно ярких шелках; в холле послышался шёпот роскошных тканей, и в библиотеку с бледным, напряженным лицом вошел капитан.
— Отец, — сказал он, — Рода, Уильям, позвольте представить — моя жена, Тао Юэнь.

Рода Аммидон невольно ахнула, когда китаянка, вся в сиянии и трепете красок, упала на колени перед Джереми. Тот воскликнул: «Боже милосердный!» — и отпрянул от нее. Лицо Уильяма было непроницаемо, у сурового рта пролегли непонятные складки. Для самой Роды происходящее казалось нереальным; растерянность смешивалась в ней с растущим гневом и возмущением. Женщина поднялась, но лишь затем, чтобы склониться теперь перед Уильямом: она встала на колени и, опершись на руки, трижды коснулась пола лбом.
Гэррит коротко рассмеялся.
— На самом деле она должна была пожать вам руки; на корабле мы репетировали это без конца. Но всё менее церемонное, чем Кул’он*, кажется ей бесцеремонным.

[*Кул’он (Kul'on) — возможно, имеется в виду «коутоу» (kowtow) — традиционный китайский обряд глубокого почтения].

Теперь она выпрямилась и обратилась к Роде чуть посвободней, бормоча ей что-то приветственное. Рода тут же осознала одну совершенно очевидную вещь: кем бы ни была эта Тао Юэнь — пусть даже китаянкой, — она, вне всяких сомнений, аристократка насквозь. Ее лицо, овальное и чуть приплюснутое, было покрыто слоем грима, но ее жесты, спокойный испытующий взгляд загадочных черных глаз под изящными дугами бровей, тонкие деликатные руки — всё это было подчинено совершенным, глубоко укорененным манерам. Рода заговорила:

— Вижу, мне выпала честь приветствовать вас от имени семьи Гэррита.

— Я безмерно благодарна, — медленно, с пришепетывающим акцентом ответила та. — Унижена до земли вашей добротой.

— Вам, вероятно, захочется пройти в свою комнату, — продолжала Рода по инерции. — Она была приготовлена на одного, но я сейчас же пришлю служанку.

Молчаливая растерянность трёх мужчин приводила ее в ярость, и она отправила мужу сердитый побудительный взгляд.

— Это большая неожиданность, — тотчас обратился он к брату, — и я не стану делать вид, что она мне приятна.

Взгляд Джереми Аммидона беспомощно перемещался с Гэррита на женщину и обратно.
Никогда прежде Рода не видела таких прекрасных одежд: длинное платье с широкими рукавами из сине-чёрного атласа, вышитое персиковыми лепестками цветов и бесчисленными крошечными бабочками сапфирового и оранжевого цвета; короткий жилет без рукавов цвета шалфея, застёгнутый на петли из красного нефрита и прошитый серебром и индиго; туфли на высокой подошве, расшитые и украшенные кистями из жемчуга. Волосы были собраны сзади в гладкую, отполированную дугу. В них сияли длинные шпильки из розового нефрита, вырезанные в форме цветов, дрожащие украшения из тончайших золотых листьев с лунными камнями, свисающими как капли, и венчик из коралловых бутонов лотоса. Каменные браслеты обвивали её тонкие запястья; на мочках ушей покачивались хрустальные шары; на кончиках нескольких пальцев надеты были длинные заострённые филигранные накладки из слоновой кости.

— Тао Юэнь, — коротко повторил Гэррит, сверкнув прямым, вызывающим взглядом, — это значит «персиковый сад». Моя жена — маньчжурка, — заявил он более резким тоном, — маньчжурка и дочь вельможи. Благодарю вас, Рода, особенно вас. Я всегда на вас рассчитывал. Вы подниметесь с ней наверх? Если, конечно... если у моего отца найдется комната, найдется место для нас.

— Этот дом всегда будет твоим домом, Гэррит, — медленно проговорил Джереми, глубоко вздохнув, словно ныряльщик, выходящий из глубины вод.


    ****


Эти три главы дают достаточное представление о романе "Ява-Хэд" и особенностях стиля его автора. Дальше перевод вряд ли буду продолжать. Надеюсь, что у книжки нашлись свои заинтересованные читатели. Роман публиковался на русском примерно в середине-конце прошлого века, то ли в журналах Ин.Лит., то ли где-то еще. Для тех, кто хочет продолжить чтение на английском или в своем переводе, советую обратиться на The Project Gutenberg: Java Head, Joseph Hergesheimer.
_