Весна

   В областной больнице умирали два тяжелобольных человека. И не могли они уже ходить, а если и ходили, то только «под себя». Но они могли видеть друг друга и могли разговаривать между собой, потому что лежали в одной палате. Один, который попал в неё на несколько дней раньше, лежал у окна, а кровать другого располагалась у двери. Так получилось...

   И прожив совершенно разные жизни, эти двое оказались в этом месте в одно и то же время, потому что так распорядилась судьба. И жизнь, которая у них до этого случилась, досталась им совершенно разной и по содержанию, и по продолжительности. Не веруя в лучшую загробную жизнь, да, практически, уже ни во что не веруя, они, каждый по-своему, чувствовали себя словно накануне какой-то несправедливой казни и в основном занимались тем, что заговаривали смерть: «Ну за что?.. И я же в целом неплохой человек…Ну, пусть иногда «дурака валял», не понимая, что творю. Ну и что!? Неужто за это?».

   Однако, гораздо чаще их посещали другие мысли. Обколотые различными инъекциями, кашляя и отхаркиваясь, каждый из них находил временное успокоение в том, что не одинок в своих страданиях. Вот рядом есть сосед по палате, который наверняка думает о том же самом.

   И трусливо откладывались самые главные мысли о прожитой жизни, о том, что зачастую это была пустая трата времени и наивная борьба с самим собой, со своими желаниями и дурацкими порывами.
 
   Жизнь каждого отдельного человека по сути является спрятанной. И не столько потому, что многие её стараются спрятать от других людей, или, по крайней мере, не выставлять напоказ, а просто потому, что почти никто не пытается искать спрятанное. Не даром появилось выражение: «Чужая жизнь - всегда потёмки. И не нужно там свет зажигать».

   Но русский человек жив не сам собой, он жив, пока есть возможность общения с другими людьми. Вот и эти двое тоже довольно быстро нашли общий язык. И одному из них показалось, что они могли раньше где-то встречаться, что он уже видел где-то это измождённое, морщинистое лицо, которое лежит на подушке у окна, но пока не мог вспомнить, где именно... Другой почти сразу узнал соседа по палате. За несколько месяцев до этого, почти год назад, они совершенно случайно встретились на улице два раза подряд, и даже немного поговорили.

   И тогда тоже была весна, а весной иногда кажется, что каждый встреченный не один раз человек может иметь значение. Поэтому голос одного весеннего человека позволил другому весеннему человеку узнать в нём своего теперешнего соседа по палате.
   Нет, познакомились они конечно только теперь и не делились друг с другом какими-то особенными подробностями прожитой до этого жизни. Их почему-то гораздо больше интересовала та объективная реальность, которая существовала за окном палаты. За окном бушевала очередная необыкновенная весна, которая должна была стать для каждого из них последней.
Этим двоим было обидно, что эта реальность существует уже совершенно независимо от них. И звуки этой весны проникали в палату, заставляя прислушиваться обоих лежачих больных.

   Казалось, подробности заоконной жизни были им гораздо интересней того томительного процесса умирания, который очевидно и наглядно происходил с ними самими. Может быть, это происходило, потому что любой человек от бога создан так, что всегда он оказывается каким-то неполным, и временами ощущает, что ему чего-то не хватает и чего-то в нём самом не достаёт.
 
   Сейчас им обоим больше всего не хватало самой жизни. Но не этой больничной, а той, которая случилась с ними до этого. И той, которую было слышно из приоткрытого окна, тоже не хватало. Им не хватало чистого весеннего воздуха и яркого весеннего света.
 
   И вот получилось так, что родственники почти не навещали этих двоих. В этом была виновата то ли сама их предыдущая жизнь, то ли излишняя брезгливость родственников перед лежачей и умирающей плотью.

   Поэтому каждый день тот, кто умирал у двери, просил рассказывать лежащего у окна, что же там видно в этом окне, за которым неистовствовала весна, пели птицы, слышались уличные звуки, шли дожди,  и уходили их последние дни.
 
   И каждый день тот, тот который у окна, старался рассказывать, как мог своему соседу о том, что происходит за окном, искренне желая помочь товарищу по несчастью заполнить невыносимую пустоту его теперешнего существования. Но лучше бы он этого не делал...

   Он рассказывал о весеннем небе, которое медленно набухало грязно-серыми тучами, которых южный ветер гнал куда-то за город, и они медленно уползали по низкому небу, словно неуклюжие огромные черепахи, чтобы расплакаться там в полях, с которых уже давно сошёл последний снег. После несчастных черепах оставались белые пёрышки ангельских облаков, и проглядывала нежно-голубая высота до самого яркого солнца.

   При упоминании об облаках, обоим вспоминались свежие простыни, которые им перестилали каждый день. И наверное, в самом деле было что-то в этих свежих простынях от белых облаков, особенно, когда их меняли молчаливые женщины с печальными глазами в белых халатах...

   Их палата находилась на одном из верхних этажей больницы, поэтому иногда, лежавший у окна, с трудом приподнимался на своей постели, чтобы увидеть, что же там происходит внизу. И тогда в кислом воздухе палаты, наполненном запахами частых испражнений лежавших в палате людей, поселялись его рассказы о тихих пустынных улочках, спускавшихся к реке, о далёких пустырях, поросших крапивой и лебедой, о маленьких домиках в три окошка с четырёхскатными крышами на окраине города. И в каждом окошке за белыми занавесками стояла герань в жестяной банке на подоконнике.
 
   На той окраине, где находилась больница, по улицам вечерами ходили молодые девушки, в коротких юбках из тонкой ткани. И одиноко пробегавшие женщины постарше почему-то всегда шли с сумками, полными продуктов, и видно было, что спешили они домой по кратчайшим маршрутам. Иногда женщины здоровались с теми, кто шёл им навстречу, иногда нет. И каждая из них потом скрывалась за забором собственного садика  из которого отчаянно вываливался на улицу бледно-розовый свет вишнёво-яблочного цветения. Повсюду носились стайками весёлые дети, играя в свои, одни им понятные игры. А по нешироким улицам осторожно двигались машины, старательно объезжая огромные ямы в асфальте, заполненные лужами неизвестной глубины. Из самого большого магазина выходили невыразительные мужчины, прижимая к себе от одной до нескольких стеклянных бутылок, поблескивавших на весеннем солнце. И бутылки были наполнены той вечной жидкостью, которая могла хорошо раствориться только в русском организме.

   Однажды из окна стало видно, как какой-то подвыпивший мужичок в резиновых сапогах и рубашке, расстёгнутой до пупа, шёл из ближайшего к больнице магазина по деревянным мосткам, балансируя, то и дело оступаясь, попадая сапогом в лужу, и от этого заразительно хохотал. И смех хорошо был слышен в палате, где лежали двое «неходячих». Шли дни, обоим становилось всё хуже. Но смех этот успел окончательно разделить палату на две части: ту, что у двери, и ту, что была у окна.
Скрытая зависть и глухая злоба стала мучить того, кто лежал у двери: «За какие такие заслуги его положили у окна, а меня у двери? В результате я могу лицезреть только дверь с облупившейся краской и полуоторванной ручкой, в то время как он каждый день может любоваться видом из окна».
 
   И мысли эти стали постоянно мучить его гораздо больше, чем постоянные боли во всём теле. Дождавшись, когда сосед его уснул после очередного укола, он пожаловался на очевидную несправедливость медсестре, которая зашла в палату, чтобы сделать очередные процедуры и немного задержалась, меняя растворы в капельницах. В ответ она почему-то только грустно улыбнулась.

   Так не могло продолжаться долго. Справедливости придётся добиваться самому. И вот, однажды ночью, когда лежавший у окна проснулся и хотел что-то сказать своему соседу, то сильно закашлялся и стал отчаянно задыхаться. Видно было, что он пытался дотянуться до кнопки вызова медсестры, но у него не хватало сил для этого, потому что он содрогался от чудовищного по силе кашля...
 Сосед у двери стал молча и с ненавистью наблюдать за происходящим. Ему ничего не стоило нажать на свою кнопку, чтобы позвать дежурную медсестру, но он этого не сделал. Через довольно короткое время кашель соседа перешёл в грудной свист и вскоре  прекратился совсем, а корчившийся от кашля вытянулся на своей постели.

   Когда утром пришёл врач и констатировал смерть соседа, пришли медсёстры, переложили труп с кровати на каталку и увезли, лежавший у двери попросил одну из медсестёр, чтобы его переложили на освободившееся место к окну. Это была та самая сестра, которая грустно улыбнулась на его жалобу о несправедливости. На этот раз она выполнила просьбу больного, поменяла матрас, тщательно перестелила постель и вместе с другой медсестрой перенесла его на место у окна. Убедившись, что тому удобно на новом месте, она направилась к двери.

   Её остановил удивлённый голос больного, почти срывавшийся на крик: - Как же так! Это окно выходит на глухую стену другого корпуса больницы! Но мой сосед, лежавший здесь, рассказывал, что видел город, облака, людей…Как же он мог…
 Медсестра снова печально улыбнулась:
- Он вообще не мог ничего видеть: ваш покойный сосед был слепым. На подоконнике лежит его записка для Вас. Он просил передать её Вам, если Вы когда-нибудь окажетесь на его месте.
 
   И неуверенные руки больного развернули аккуратно свёрнутый большой листок бумаги с оторванным уголком. Там он увидел то, что никак не ожидал увидеть. На пожелтевшем листке его собственным почерком было выведено крупными буквами всего несколько слов.

   ...И сразу вспомнилось всё. Он понял, почему измождённое лицо недавно умершего человека  показалось ему знакомым. Да, они уже встречались раньше...
Весна прошлого года, когда он, весёлый, возвращался домой от любовницы, ещё не зная своего смертельного диагноза, решил зайти в магазин и чуть не наткнулся на сидевшего на ступенях супермаркета уставшего человека непонятных лет. Возле ног сидящего лежало что-то вроде перевёрнутой шляпы, а в руке был листок плотной бумаги, на котором было написано: «Я слепой, помогите, пожалуйста».
 
   В шляпе виднелось всего несколько мелких монет. Настроение было приподнятым и увиденное резко контрастировало с его восприятием того весеннего дня, да и всей своей жизни. И захотелось ему что-то сделать для несчастного инвалида. В шляпу были брошены сто бумажных рублей и без разрешения слепого написаны несколько слов на обороте того листка бумаги, которую тот держал в руке.

   Слепой сначала не понял, зачем у него из рук выхватили листок бумаги, но когда ему в шляпу бросили ещё несколько монет, а потом ещё и ещё, то успокоился, тем более, что листок почти сразу был возвращён и заботливо вставлен в ту же руку.
И после ухода человека, который забирал у него листок, в шляпу слепого стали сыпаться монеты и даже бумажки с пугающей того частотой. Спросить прохожих, что же теперь написано на его бумаге было как-то неудобно. Ведь тогда получается, что он даже не знает, с каким текстом сидит... К счастью, через некоторое время мимо него уже возвращался из магазина человек, который что-то дописал на его листке.
Слепой узнал его по шагам. И этот человек снова остановился рядом, и тогда слепой напрямую спросил, что же именно он написал  на его листке.

   Ответ был прост:
- Ничего такого, что было бы неправдой. Я просто написал: «Сейчас весна, но я не могу её увидеть». Не беспокойтесь, отец, теперь у вас всё будет хорошо...

   Голос говорившего с ним слепой запомнил навсегда, а записка эта ещё не один раз помогала одинокому человеку выживать.
Но новая весна оказалась для обоих скоротечной.