Живой дом в Калiтве

В небольшой деревне Калiтва деревянные фонари тускло мерцали на покосившихся столбах, а между ними, словно старые кружева, тянулись густые паутины. Воздух дрожал от назойливого жужжания комаров, а окна изб смотрели на улицу криво, будто прищуренные глаза уставших стариков. В самой дальней хате, где крыша просела, а дверь вечно подпиралась поленом, жил гоблин-фантазёр Яков Щука. Он был лысый, но на макушке гордо торчал зелёный хохолок, яркая рубаха давно выцвела на солнце, большие круглые очки сползали на самый кончик носа, а на ногах неизменно красовались потёртые синие ботинки.

Когда-то давно Яков бродил по свету, и жизнь потрепала его не хуже старого сапога: одежда висела лохмотьями, в подошвах зияли дыры, а в карманах — лишь пыль да забытые сказки. Но Калiтва не стала его гнать. Староста деревни не прогнал скитальца, а приютил, зашил лохмотья, отогрел и отдал ему эту самую хату.  Так Яков очутился в своём маленьком волшебном мире. И страшно обрадовался: у него появились друзья.

В тот вечер к его порогу шли двое. Первым, тяжело дыша и поправляя на голове тюбетейку, поднимался толстый гоблин Фунтик в красной футболке и коричневых шортах. За ним, будто тень, скользил высокий, худющий Мокряк, кутающийся в просторный серый халат.

— Опять твои окна не мыты, Яков, — пробасил Фунтик, перешагивая через порог и отмахиваясь от комаров. — И паутина по углам такая, что можно рыбачью сеть вить.

— Зато дом дышит, — мечтательно поправил очки Яков, расправляя зелёный хохолок. — Косые окна не мешают солнцу заходить. А пауки — мои соседи. Они мух ловят.

Мокряк хмыкнул, стряхивая с рукава серого халата уличную пыль:
— Сосед через забор вчера опять ворчал. Говорит, твой сад в его грядки ползёт, как захватчик. И траву ты не косишь. Комары тебя скоро в стайку соберут.

Яков лишь махнул рукой. Его хата и правда стояла в запустении: краска давно облупилась, кольцо на двери позеленело, а в кухне в раковине горой возвышалась немытая посуда. Но Яков обожал своё кресло у потрескавшегося камина и старую газету «Вести Калiтвы». Он был добряком, и деревня давно махнула на его беспорядок рукой. Почти все, кроме старосты.

Сад Якова напоминал дикие джунгли: высокая густая трава, лютики, ромашки, одуванчики и два колючих куста ежевики, ломящейся от самых сочных ягод на свете. Яков так сильно любил свой сад, что никогда не косил траву и не срывал цветы.

— Зачем ты его не упорядочишь? — спросил Мокряк, усаживаясь за деревянный стол во дворе. — Соседи жалуются.

— Пусть жалуются, — улыбнулся Яков, разливая чай из пузатого самовара. — Зато синицы прилетают, бабочки порхают, даже пчёлы заглядывают на чашку липового отвара. Здесь они в безопасности.

Фунтик кивнул, жуя пряник:
— Правда, уютно. Только вот барсук Кряхтун вчера опять все орехи перетаскал, а мышонок Шуршун своим хвостиком по столу стучала. Твои гости, Яков, совсем обнаглели.

— Зато верные, — ответил Яков, поглаживая свои синие ботинки. — Трижды в неделю заглядывают. Для Кряхтуна блюдечко молока, для Шуршуна — горсть орешков. А мы с вами, друзья, беседу ведём, новости обсуждаем.

Вечер опустился на Калiтву. Деревянные фонари зажглись тёплым янтарным светом, разгоняя сумерки и отбрасывая длинные тени на покосившиеся заборы. Яков иногда вспоминал старое доброе время, когда был молодым, щеголеватым гоблином в новенькой одежде. Но стоило кому-то спросить, хотел бы он вернуться в те времена, как он лишь поправлял большие круглые очки, улыбался и говорил:

— Нет, спасибо. Я счастлив, что живу в Калiтве, что просто… я.