Возвращение в реальность

Пролог.

Забрали.

10.10.2022.
Ну, что, начнём? С чего начнём? С несколько претенциозной первой записи в записной книжке, которую я взял с собой, будучи призван в ряды Советской армии в ноябре 1980 года.
26.11.1980.
Страшную книгу начинаю я. 26 ноября 1980. Забрали. 26-29 ехали.
Декабрь 1984.
С 30-го всё началось. Но отсчет я повел с 1 декабря – первого дня Ары.

10.10.2022.
Придётся часто скакать по датам, потому что сейчас я списываю текст с тетрадки, которую заполнил в 1984 году, списывая, в свою очередь, текст с первоисточника – моей записной книжки, маленькой, умещавшейся в карман гимнастёрки.
Речь в этой книге пойдёт о службе в армии, в Тбилиси, в строительном батальоне, куда я был направлен с призывного пункта в г. Оренбурге. Всё могло сложиться по-другому, я перед призывом ездил в Донгуз с другом Велемиром Милагиным (фамилия изменена), который хлопотал за меня, чтобы я попал в часть, где он служил. Это образцовая часть, недалеко от города, короче – оптимальный вариант. Но я сам всё испортил. На медкомиссии пожаловался врачу, что у меня часто болит в заднем проходе и случаются кровотечения. Меня направили в стационар, проктологическое отделение медсанчасти Газпрома, что на улице Терешковой, и там меня доктор осмотрел изнутри. Вердикт был таков: годен. При этом я потерял несколько дней, и офицер в сборном пункте даже сказал мне: «А ведь тебя хотели отправить в Донгуз». Вместо этого с большой партией земляков я отправился в Грузию.
Большинство моих попутчиков было младше меня, ведь я был после института. Это было и плюсом и минусом. Плюсом, потому что я был умнее и рассудительнее, минусом, так как мне приходилось быть адекватным этому коллективу. Я попал в одно купе с Сашей Красноленским, Сергеем Казаковым и Олегом Курноскиным. У нас была спокойная атмосфера, а вот в других частях вагона ребята резвились как могли. Чего только стоило хулиганское почти выкрикивание «Ноги, ноги» и удары по ногам тех, кто спал, высунув ноги свои наружу. Это была инициатива парней, которые были похожи на блатных и выглядели постарше других. Но нас не трогали, всё-таки я выглядел старше. Позже я увидел этих парней в шоферском отряде, то есть, они устроились отлично. А мы в нашем плацкарте сдружились надолго, и весь срок службы общались друг с другом.
После того, как мы проехали Ростов, стало тепло, и мы стали выбрасывать свои тёплые вещи или обменивать их на выпивку. Так, свой пиджак я отдал проводнику за стакан вина, который при нём и выпил. Думаю, эта сделка была более удачной, чем то, как я поступил с ваучерами спустя десять лет.
Прибыли в часть мы вечером и заночевали на полу в просторном помещении. Покормили нас только на следующий день. К нам заходили солдаты, щуплые русские и дородные грузины. Один из них, он назвал своё имя – Малхаз, взял мою шапку и сказал, что я теперь под его надёжной защитой и опекой. Все прочие вещи я оставил в коптёрке прапорщика, когда переодевался в военную форму. А потом нас постригли, и мы перестали узнавать друг друга. Позже часть моих вещей сумел вернуть мне Андрей, наш киномеханик, который уже отслужил полгода и знал, что почём.
Был ещё один эпизод: в первый день с утра, ещё не переодетые, мы толклись возле каптёрки, где нам выдавали солдатскую форму. Вокруг шныряли военнослужащие в надежде поживиться. Один из них, симпатичный парнишка, поживился моими наручными часами. Он убедил меня, что как только я попаду в роту, у меня отнимут их вместе с рукой и головой. Чем рисковать жизнью, куда проще отдать их ему на временное хранение, покуда оботрёшься. А у него надёжно как в банке, да и живёт он здесь. Я конечно отдал ему часы. Он даже пригласил меня в роту поесть хлеба (мы после поезда ещё не ели), но я отказался. Ведь он и так уже оказал мне огромную услугу. Впоследствии выяснилось, что симпатичный парнишка был не вполне правдив. Он был прикомандированным, то есть, знал, что он здесь ненадолго.

Первая записная книжка.

01.12.80.
1 декабря – начало карантина, а с ним и начало службы. С утра зарядка, потом завтрак, а затем мы занялись подшиванием воротничков, цепляли эмблемы и т. д. Основное впечатление – постоянная смена страха и уверенности. Все мои вещи утрачены. Остались: записная книжка, авторучка, десяток конвертов, мыло «Яичное», зубная паста и щетка, тонкая тетрадка, расчёска, лента, вставляктор (прим. 2022 – лента и каподастер – это аксессуары для гитары). Утрачены: пальто, шапка, костюм, свитер, рубашка, две смены белья, три пары носок, часы, портсигар, мундштук, шахматы, общая тетрадь, десяток конвертов, ботинки, электробритва, ромбик инженера, комсомольский значок, авторучка, 15 рублей, бриджи, лыжная шапочка, пять носовых платков, чашка, кружка, ложка, портфель, одеколон, крем «Янтарь», мыло «Земляничное».

Декабрь 1984.
Итак, мы имеем дело с человеком, который всё помнит. Ничего не забывает из того, чего не стало у него по воле Ары. Это главный лейтмотив первых записей. Далее в дневнике идет подробное описание обстоятельств, при которых были утрачены те или иные предметы.
Свобода от вещей не дала облегчения нашему герою. Казавшееся логичным очищение и перерождение не состоялось. Герой сосредоточился и ушел в себя. Он не принял новое существование, предпочтя память о старом. Вот некоторые наивные строки:

Декабрь 1980.
Портфель – единственный подарок, за который я получил божественную компенсацию. Его у меня выпросил один дембель. Шмотки я переложил к Сане в рюкзак, их судьба печальна.

Декабрь 1984.
Но – о, чудо – через два дня дембель встретил меня неузнаваемо лысого и форменного, поздоровался, расспросил о начале солдатской жизни, надавал советов и пригласил к себе в роту. На поверку он оказался вовсе не дембель, и даже не из нашей, а из соседней части, проникший к нам сквозь дыру в заборе. Характерно: все, кто обещал мне и мне подобным перед карантином золотые горы, все вообще, кто вступал со мной в контакт, не оправдали моих ожиданий. Они только поживились за счет обещаний, ласкающих слух.

Декабрь, 1980.
И ещё: мы ужасно боимся, что не стерпим множества мелких унижений и схлопочем по мордасам.

2 декабря.
Всё нормально, открываются захватывающие возможности. Там, где обдираловка, стоит только не разевать рта, и что-то можно поиметь. Конечно, я не умею сшибать с новобранцев по 2 рубля, снимать шапки и заставлять подметать вместо себя. Но у меня есть другие качества, и о них можно будет судить объективно через полтора года. Надо поставить себе твёрдую задачу: уж если угодил в эту, черт её побери, армию, нужно из неё выжимать всё.
Между прочим, для человека, обременённого интеллектом, оказывается, неплохо побыть в атмосфере ненаучных идеологий, порою, весьма совершенных. Дома, в узком кругу философских вывертов я расходовался, исчерпывался, и встреча с человеческой природой здесь подобна освежающему глотку. Кроме того, имея преимущество в возрасте (мне 22, тогда как большинству по 18-19 лет), я вполне способен дождаться хорошего для себя расклада и не упустить случай скомпенсировать те неприятности, что связаны с перемещением в другую реальность.
Затем. Необходимо использовать тот счастливый случай, что воинская часть находится почти в центре прекрасного и таинственного города Тбилиси, столицы Грузии! Выудить из увольнений максимум! Фильмы, концерты, турниры, фестивали. Город, его архитектура, суть, его люди.

4 декабря. Утром было скучно. Разбирали и собирали автомат, потом играли в шахматы, балду и разгадывали кроссворды. Зачем я здесь нужен – никому не известно.
Вот к обеду я пригодился. После обеда мы сидели в музыкалке и переписывали партии для инструментов духового оркестра. Это вместо строевой подготовки, которая здесь никому не нужна и всех тяготит.
Когда уходит тревога, начинается тоска. Один раз посмотрел на Нинкину фотографию, и сердце облилось кровью. Основная проблема: куда себя деть? Куда себя деть, когда некуда себя деть? Вот свыкнусь с этим, и всё будет хорошо.
А пока всё здесь чуждо, всё ужасно. Я уже забыл возмущаться глупостью начальников – это такая бездна, что вряд ли когда-нибудь исчерпается.
Всё! Я больше ничего не хочу. Хочу только жить спокойно со своей семьёй, чтобы никому до нас не было дела. Хоть это неправильно и невозможно, но то, что происходит со мной сейчас – ещё более неправильно и невозможно.

5 декабря.
В школьные годы этот день был моим любимым. После ноябрьских праздников начиналась вторая четверть, и хотя она была самой короткой, до великолепного Нового Года время тянулось медленно. И вот, 5 декабря – День Конституции – был единственным просветом в этой полуторамесячной череде дождей, уроков и скуки.

Аудитория, окно.
Всё как обычно, но, но, но...
Не лектор – прапорщик; не мы,
А наши жалкие подобья.
И не сверкают исподлобья
Былые шалые умы...

Уже пять дней я в армии. Нам читают пятую лекцию. Люблю лекции! Займёмся статистикой. В году 365 дней. В половине года 183 дня. Итого – 548 дней. Отсчет ведём с 1 декабря 1980 года. Ага, 1 июня 1982 года – мне на дембель.
ДЕНЬ ДЕМОБИЛИЗАЦИИ!
Сегодня до Дня Демобилизации осталось 543 дня.
О грустной хохме в части я узнал понаслышке: один воин, русский, ранее судимый, сексуально надругался над двумя новобранцами из Туркмении. Собираются его наказать. Здесь, чтобы наказали, нужно сильно постараться!

1984. Случай действительно был. Жуиру дали 8 лет. Пострадавших перевели в другую часть.
Итак, нас 30 человек – солдат карантинников, набор из Оренбургской области. Среди них: Александр Красноленский, по специальности руководитель духового оркестра. Он из Орска, у него жена на 4-м месяце. Олег Курноскин, симпатичный паренёк, иногда нетактичный, но умница! Серёга Казаков, житель Южного посёлка, со всеми присущими достоинствами: вечно затрапезной внешностью, «урковатыми» манерами, вечной готовностью вмазать и добрым сердцем. Впрочем, когда его переодели, от него осталось только доброе сердце и готовность вмазать.

Декабрь 1980.
В конце ноября 1980 года со мной стали происходить фантастические вещи. Вся жизнь моя с этих пор и до Дня Демобилизации посвящена развенчанию чудес, освобождению от кошмаров и возвращению в реальность. Так я и называю свою книгу мытарств, лишений, планов, восторгов, разочарований и свершений, связанных с волшебным перемещением моего существа в мир, ничем не напоминающий прежний.
Итак, День Демобилизации назначен на 1 июня 1982 года. Отслужив 274 дня, ровно половину срока, я «перевалю через экватор». Это произойдёт 1 сентября 1981 года. Удивительно, ведь это самые антивоенные даты во всём календаре!

Стихи не пишутся – случаются,
Как солнце или же закат.
А. Вознесенский

Стихи не пишутся. И не случаются. Потому что не случаются ни солнце, ни закат. Наверно, это пройдёт.

Пройдет столетие надежд,
Тысячелетие добра,
Но дольше самых долгих лет
Разлуки нашей полтора.

Реплика от 1984:
Вот такой монстрик. Балдёжно звучит четвёртая строка отдельно от предыдущих.
Декабрь 1980.
Парадокс времени. Мне скоро будет двадцать три, а там, не успеешь оглянуться – двадцать четыре. Казалось, совсем недавно мы смотрели аргентинский футбольный чемпионат мира. А уже скоро – испанский чемпионат, до него осталось всего 1,5 года.

Мы вместе прожили столетье,
И чтобы вечность обуздать,
Нам полтора тысячелетья
Всего придётся подождать.

Если годы счастья идут за столетья, то годы разлуки – за тысячелетья.

08.12.80.
Утро было холодным, поэтому все всё делали лениво, жалея тепло сна. Лениво позавтракали, затем часа два «подшивали воротнички». Потом пришел прапорщик и выгнал нас на строевую. Строевой всем не хотелось смертельно. Прапорщик, погоняв нас полчаса, сослался на дела и слинял. Сержанту с нами заниматься не хотелось, но надо было, поэтому он закончил строевую и повёл нас на экскурсию на военный завод. Завод мне показался вовсе не секретным, да и какая может быть секретность в стройбате, где работают бывшие уголовники, неудачники, не попавшие в десантники, блатные кавказцы и неграмотные азиаты.
Грязненько.
Обед был обычным, а потом снова началась строевая. Минут через 15 прапорщик со свойственной ему простотой сделал мне поблажку – отправил меня в казарму отдыхать, потому что я музыкант, гитарист, и буду его учить играть на гитаре. Когда я буду его учить – не знаю, но до ужина я валял дурака.
Я довольно много пишу, и это меня беспокоит. Если я охладею к письму, это будет признаком деградации. Надо вдохновляться разыми вещами. Грузия! Я ведь здесь ещё ничего не видел. Лермонтов тоже служил на Кавказе. Раз уж этот дневник не вечен, пусть записи прервёт какое-то радостное событие. Формулирую принцип: никакие тяжёлые или горестные обстоятельства не должны помешать дневниковым записям.

Реплика 1984 года.
Принцип отлично выполнился. Меня и в студенческие годы тянуло на литературные упражнения как раз, когда я был в скверном состоянии и отвратительном настроении. Мою музу питают отрицательные эмоции.


09.12.80.
С утра – ни малейшего настроения. Небо голубое-голубое, погода, как обычно, свежая, прохладная и солнечная. Настроение мне портит большей частью соприкосновение с солдафонским миром – изнанкой нормальной службы. Солдафоны всего боятся и сами всех пугают. Мелкие придирки и постоянные обещания «дедов», что в роте нам придётся очень плохо – это надо перебороть в себе, надо научиться не реагировать на пустые угрозы, не обращать внимания на подчёркнуто пренебрежительные замечания, не вступать в дискуссии, а если вступать, то наверняка и бить крепко.
Сегодня третий день не курю. Это во многом из-за того, что не отступает кашель. И потом, в условиях постоянных придирок (там не кури, здесь не стой, туда не бросай), стрелялок (дай закурить, докурить, прикурить или грубое сержантское «спички давай»), демонстраций (сержант курит на койке, перед строем, где нам нельзя), курение сто раз на дню напоминает о твоей бесправности и незначительности.
К вечеру я понял причину своего мерзкого настроения – я почти перестал кашлять, и организм ждал принятия дозы никотина. Получается, путь к настроению лежит через табак? Но ведь этот весёлый путь вообще-то ведёт к бронхиту, астме, злобе, импотенции и слабоумию.

После карантина приняли присягу.
Всё было быстро, без придирок, и суть процедуры обнаруживалась в автографах каждого из рекрутов. Погода была тёплая и сухая, несмотря на декабрь. На плацу стоял чудесный запах платанов, мандаринов и других субтропических растений.

Месяц писем из дому.

Ещё раньше, до декабря 1980.
Десять жизненных принципов:
1. Сигарета – враг № 1;
2. Оттачивай перо, если хочешь выжить.
3. В общении с людьми – ни словечка зря.
4. В меру ешь и пей.
5. Общение с друзьями сведи к минимуму и используй его максимально.
6. Простительные слабости: футбол (хоккей), шахматы.
7. Позитивная оценка бытия.
8. В любви – будь что будет, там сам чёрт ногу сломит.
9. Не демонстрируй свои слабости и болезни.
10. Не пой чужих песен.
Пост-принцип: свободное время заполняй изучением пунктов 1-10.

Декабрь, 1980.
Как сейчас исполняются эти принципы?
2. Пишу больше, чем писал дома, но в абсолютном большинстве – письма и дневниковые записи. А надо писать стихи.
3. В идеале этот принцип, конечно, соблюсти невозможно, но пока без осечек подтверждается сделанное недавно наблюдение: наилучшее впечатление оставляет тот разговор, в котором ты не проронил ни слова. Здесь, в армии мне практически не с кем расслабиться, поэтому принцип соблюдается точнее, чем дома.
5. Пока я здесь не встретил человека, способного разделить со мной многие интеллектуальные проблемы. Поэтому общения с друзьями в прежнем смысле почти нет. Почти – это письма. Вот. Надо их писать интересно, полно, без нытья и жалоб. Кроме того, надо выработать тактические принципы общения с товарищами по службе так, чтобы это было максимально полезно.
Пояснение. Если дома я старался как можно больше принять пищи для размышления, чтобы совершенствоваться духовно, то здесь общение это утверждение авторитета, получение дружеской поддержки, уменьшение тягот армейской жизни, закрепление на какой-то должности.
7. Позитивная оценка бытия, пожалуй, один из самых общих принципов. Я уже достаточно прожил, чтобы убедиться, что негативная оценка бесплодна. И решил, что на жизнь обижаться нет смысла.
8. Этот вопрос самый тяжёлый. Несерьёзная студенческая формулировка больше похожа на антипринцип, но сейчас... Если мы оба донесём свои чувства до встречи, то это будет любовь, - сейчас я уверен – это будет высшее счастье. Но мы не властны над чувствами, а ещё хуже то, что над чувствами властны обстоятельства. И если любовь разрушится, то разрушится весь свод моей жизни. Поэтому за любовь я буду бороться до конца. С собой. С женщиной воевать бесполезно. Она сама решит.
9. Демонстрация слабостей здесь вообще опасна, поскольку всегда есть желающие их использовать. Сейчас больше всего невыносимых ощущений приносит мне такая слабость: я тяжело переношу мелкие репрессии и панически боюсь насилия. Надо научиться не обращать на это внимание.

10.12.80.
С утра мы на заводе, расчищаем территорию от мусора и осколков бетона. На ГП-8, где я работал до армии, пейзаж напоминал картины из «Сталкера». Здесь не напоминает. Там, где много мусора и старья, казалось бы, живопись Тарковского вполне может существовать. Однако, здесь иное. Суета, висят плакаты и плакатики, покрытые пылью, снуют солдатики, ковыляет подъёмный кран, орут прапорщики. Мусор – это гольный бетон, старьё – кран, пытающийся развалиться, железяки, похожие одна на другую.
Вчера вечером был до слёз лирический момент. Мы были свободны и занимались, кто чем. Шурик, симпатичный туркмен двадцати семи лет, ранее уже познавший колючий забор, лежал на койке и декламировал:

«Вы сидите напротив и слушаете меня,
 вы такие разные и поэтому...»

Когда я это услышал, сердце сжалось: ведь это мои стихи! Через три секунды я был возле Шурика и держал в руках обрывки моей тетрадки, которую в своё время сожрала ненасытная каптёрка. Оказывается, он нашёл тетрадь где-то в дровах, и теперь зачитывал вслух понравившиеся места. Милый Шурик!
Вот тетрадь, которая достойна настоящей эпитафии!
А сегодня перед обедом были ещё пять лучезарных минут. Я возвращаюсь с завода, вдруг из кафе выскакивает Сашка Красноленский и зовёт меня (кафе стоит на территории части). Захожу, а на столике молоко! И тут же орут строиться на обед. Так что, молоко пришлось выпить залпом, что сократило удовольствие, но сконцентрировало его до предела: этот эпизодик остался в памяти.
Сходили мы на почту. Она в двух шагах от части. Конечно, приятно ходить по городу, но не в моем виде – лысым, в рабочем бушлате. После почты я легкомысленно наплевал на завод и подался с Саней в музыкалку. Там мы замакарили уборочку, потом сидели, и Саня угощал меня цивильными сигаретами «Стюардеса». Две штуки в моём пассиве.
Скоро придёт прапор с заводской командой и, возможно, сделает мне секир-башка. За то, что исчез после почты. Но команда прибыла без прапора – тот остограмился, и ему было не до нас. Ребята без меня помылись в душе на заводе, и я им позавидовал.
Мне надо вымыться, побриться, написать стихотворную эпитафию своей славной тетрадке, выучить грузинский язык по самоучителю Георгия Цибахашвили, отработать нежеланную репетицию и выспаться. Пожалуй, займусь последним.

11.12.80.
После завтрака посадили в машину и повезли на какую-то базу. Там мы загрузились табуретками и двинули обратно. Я понял, что мы находимся не в центре Тбилиси – те места, где мы ехали, не впечатлили. Неширокие улицы, мелкие частные дома, не слишком чисто.
Широкая улица – Московский проспект. Это первая улица, по которой мы прошли, выйдя из тбилисского метро ещё почти штатскими людьми. По проспекту ходит трамвай, носятся сломя голову легкомысленные легковушки. Вдоль проспекта встречаются то жилые дома с просторными застеклёнными лоджиями, то заводские суровые сооружения, то пустыри.
По возвращении выяснилось, что карантин благополучно закончился и началось переселение по ротам. Я уже почти точно в первой роте. Пока волнуюсь о своей зубной щётке и конвертах. Думаю, Саня спас это хозяйство.
Что-то стало нехорошо... Говорят, что меня собираются захапать в третью роту.
Ну и чёрт с ним.
Плевать на всё.
В одной из заводских комнат какой-то индюк пытается прочесть нам что-то вроде инструктажа по ТБ. Я сижу и сержусь. Но мне плевать. В третью, так в третью роту.
Грустные итоги великого переселения: Саня и Серёга в 1 роте, Олег – во 2-й, я – в 3-й. Снова всё по-новому, всё по-другому. Настроение – закурил. Жизнь – удивительная штука. Настоящее остервенение охватывает человека, когда рушатся его планы. Но никогда не поймёшь, был ли от этого вред или, может быть, это только к лучшему. Устал об этом думать. Потом, когда со всем этим будет покончено, я не хотел бы оставлять никаких воспоминаний об этих днях.

Продолжение записей от декабря 1980 года.
Вечер страхов.
Сегодня мой первый вечер в роте. Пока ничего не происходит, но всё может произойти. Чёрт-те что! Меня отправили работать на бетон. Начальник цеха боролся с командиром роты за то, чтобы поставить мня на работу по специальности, думаю, что это бесполезно – вакансии электриков все заняты.
Каким раем был карантин! С сегодняшнего дня стартовали те «салабонские» полгода, которыми нас пугали. И ведь ничего не случилось, просто вечером 11 декабря нас расселили по казармам. Я попал в 3-ю роту. Там безраздельно властвуют армяне, грузины, азербайджанцы и т. д. Все уже знали, что я гитарист, так что играл я на гитаре не знаю сколько, но до поздней ночи. Как обычно, наполучал одобрений, авансов, перспектив, а вот сегодня утром вышел на работу бетонщиком, и теперь даю сто долларов против одного, что на ближайшие полгода мне предстоит и бетон, и пятичасовой сон, и отличная школа непротивления злу насилия.
Может быть, хоть сегодня будет письмо из дома.
Пока я не приспособился распределять время. Моим временем распоряжаются другие. Я не мыт с 30 ноября. Возможно, сегодня удастся помыться в душе, но бельё останется прежним. А! Всё безразлично, лишь бы время летело быстрее.
А безразлично мне потому, что я бесправное существо, полностью отданное в распоряжение армии представителей высшей расы. И каждый из этой армии, кому не лень, может пользоваться мной как ему заблагорассудится. Конечно, я имею право на жизнь, на питание, кое-какую одежду и угол. Но всё это ущемлено, притеснено, сведено до минимума. При этом, моё положение официально санкционировано. Ведь я обязан работать и беспрекословно подчиняться своему командиру, вокруг которого ещё куча желающих воспользоваться моим бесправием. Все карантинные мечты остаются в силе, но сейчас они смешны. Для того, чтобы выжить, надо победить время, а для этого нужны терпение и хладнокровие. У меня отняли право на человеческую жизнь, оставив лишь существование, и теперь мой единственный, мой ленивый и ненавистный союзник – время.
Послеобеденный перерыв. Я сижу у костра и разговариваю со своими хозяевами, вполне мирно и даже лениво. Но скоро я возьму лопату, а они останутся сидеть.
Попутного тебе ветра, милое моё время! Жми на всех парусах!
Сейчас, пожалуй, можно назначить день предварительных итогов – 1 января. К этому времени я как-то приживусь в роте, войду в рабочий ритм, может быть, решится вопрос с моими занятиями в музыкальной комнате. То есть, всё будет как и сейчас, но я научусь изворачиваться, чтобы помыться, подшить воротничок, черкнуть письмецо, заполнить дневник, а также, выучить грузинский язык и написать оду мужественной горемычной тетрадке, спасённой Шуриком.
Это шутка. О, в армии есть место смешному! Например, с меня не менее пяти раз списывали имя, фамилию, отчество, год рождения, национальность, семейное положение и, что интересно, увлечение в свободное время. Смешно оттого, что мое увлечение никому не нужно. Нужно мое умение играть на гитаре, петь и участвовать в ансамбле. А мое увлечение – поэзия, шахматы, микрол и песенные выверты.
Сейчас идут политзанятия, и нам освещают тему «Империализм – источник войн». И вчера, и позавчера были лекции, выступления различных командиров. Вчера, например, выступал комбат. В принципе, он достоин своей части. Интересно, и это не секрет, как сказал комбат, что в Закавказском военном округе в 1980 году только по строительным отрядам (стройбатам) было осуждено 30 человек, ещё 30 человек находится под следствием, 13 человек в этом году погибло.
А время всё идёт и всё питает наши надежды.
...А когда объявили отбой, я вновь предпочёл удовольствие гитары наслаждению сна. Многие и многие песни мои летели в пустоту, но на душе становилось тепло, и не покидало ощущение какого-то приятного  мщения, ведь песней я им говорил дерзости, которые они не в силах понять, потому что относятся к музыке как кошки – хорошо под неё засыпают.

Реплика 1985 года:
Последние строки – пример лицемерия автора. У него нет сил назвать вещи своими именами: унижение – унижением, трусость – трусостью, бесхарактерность – соответственно.
Декабрь 1980.
Первая книжка моя кончается, вряд ли она дотянет до Нового года, но этот праздник для меня сейчас не так важен, как другой – баня и смена белья. А этот Новый год для меня пока не праздник, как и следующий (о, Господи), который тоже будет казарменным.
Вечером протрубила труба, и я побежал на вечернюю проверку со смутным чувством неохоты и боязни. Даже чуть опоздал, но никто не орал. Дали отбой, я забрался в свою изношенную кровать и с обычно уже в это время стучащим сердцем, стал ждать либо любителей засыпать под гитару, либо охотников давать подъем-отбой раза по три. Но на этот раз ничего не произошло. Я заснул, и мне снился сон, как я удивляюсь, что ничего не произошло. Разбудил меня какой-то балбес в парадной форме и сообщил мне, что сейчас я буду убирать территорию. Я стал надевать штаны, неторопливо одеваться и заправлять постель. Когда я уже натянул бушлат, прозвучал ненавистный крик «Подъём!», и было приятно понимать, что на этот раз он пробил мимо цели. Все бешено одевались, а я неторопливо поправлял одеяло и думал, что вот, меня разбудили раньше других, а оказалось, что это даже лучше.
Подметание территории оказалось нетрудным. Веточками сосны мы за десять мнут перешвыряли через бордюр окурки и заметные бумажки, а там объявили построение на завтрак.
Во вторник, 16 декабря, начнётся шестнадцатый день моей службы, и когда этот день проползёт, мне останется протянуть до Дня Демобилизации 532 дня или это будет 76 недель. И это будет означать, что мне осталось прослужить в армии ещё менее, чем 35 раз по столько. А пока я отслужил только одну тридцать девятую часть срока. А писем всё ещё нет.
Вот придёт письмо, и я закончу свою первую записную книжку. Когда придёт письмо, это будет настоящий праздник. По наивности я ожидал, что с 10 декабря на меня посыплются письма сплошным потоком. Вчера я ещё был уверен, что письма пойдут с 14-го. Сегодня опять ничего нет. По ощущениям, быстрее письма идут с Петропавловска-Камчатского.