Лес прекрасен, тёмен и глубок

полная версия


 Ангел-хранитель мой, данный мне при рождении.

 Благодарю тебя за защиту меня и заботу обо мне.

 Огради меня от бед, напастей, опасностей, огорчений

 и разочарований в дне наступившем и ночи за ним грядущей.

 Будь со мной. Ты впереди — я за тобой.

 За всё тебя благодарю, ангел-хранитель мой!

*****

Такого пробуждения у меня еще никогда не было.

Резкая боль вывела меня из состояния сна. Я еще сплю и ничего не понимаю, а резкий рывок за волосы сорвал тело с кровати. Первый довольно болезненный удар о пол бедром и выставленным правым локтем. Но я даже ахнуть не успела, как мою голову за волосы начали дергать из стороны в сторону, лишая возможности сосредоточиться. Я снова ударилась несколько раз, но теперь о кровать головой и левым плечом.

Новый рывок окончательно завалил на спину. Крикнуть не дали. Пока две сильных руки удерживали волосы, кто-то другой, надавив на лицо подушку, оборвал первые звуки, готовые вырваться изо рта. Дальше я уже не кричала, а старалась вдохнуть хотя бы немного воздуха. Выгнув тело, попыталась ударить душителя ногой, но ничего не видя пнула пустоту, тут же получив удар в живот.

Подушку немного приподняли. Я втянула воздух со свистом, захлебнулась слюной, закашлялась.

Я попыталась дотянуться руками до лица того, что держал волосы, но он так резко дернул за них, что я едва не описалась от боли.

— Врежь этой сучке еще, чтобы больше не брыкалась!

Первый, услышанный мной голос, принадлежал мужчине. Больше понять я не могла, потому что второй выполнил пожелание, сильно ударив еще раз в живот. Кричать уже не получилось бы даже при убранной подушке.

Второй удар пришёлся в то же место. Боль расползлась по животу, поднялась к груди, перекрыла дыхание, заставив меня издать протяжный звук, напоминающий скулеж раненой собаки. А потом я могла только кашлять.

Подушку убрали с лица, но теперь чьи-то пальцы резко сжали обе груди.

— Брось! Не время сейчас предаваться утехам! Успеется. Связать надо, — голос был с довольно заметной хрипотцой.

— Веревку поискать? — второй голос принадлежал более молодому мужчине.

— Где ты в темноте найдешь? Тащи полотенца из ванной.

Пальцы напавшего бандита так сильно натягивали волосы, словно он хочет вырвать их из кожи с корнями. Он молчал и в полной тишине я слышала только свое учащенное дыхание. Кричать я боялась, да и сил на это у меня не осталось.

Через несколько минут второй вернулся, по пути в темноте зацепив стул, стоящий возле кровати.

— Я два принес.

— Сучка, — голос раздался возле самого уха, а в нос ударил мерзкий запах вони из смеси давно нечищеных зубов и табачного дыма. — Где ключи от твоей тачки? Отвечай, падла!

— Ключи в сумке, — прохрипела я. Губы не слушались, а язык от страха стал сухим, прилипнув к нёбу. — Она на стуле.

Он швырнул мою голову, разжал пальцы. Я рухнула лицом в пол. Ударившись подбородком, прикусила язык. Кровь с сильным привкусом железа, залила рот. Я лежала, не двигаясь, и слушала, как он шарит в сумке, как бормочет, как зовёт второго.

— Нашёл ключи! Вяжи её.

Меня перевернули на живот, завернули руки за спину и стянули полотенцем. Потом ноги. Сначала щиколотки, потом выше колен. Я не сопротивлялась. Только чувствовала, как скрученные полотенца стягивают ткань и врезается в кожу.

Потом меня подняли, понесли. Один держал за ноги, второй подонок нес, снова намотав волосы на кисти.

Когда меня вынесли на улицу, холодный воздух ударил в лицо, а легкие с жадностью стали хватать его. Показалось, что так даже стало легче.

В совершенно безлунной ночи я видела только силуэты окружающих предметов. Моя скамейка. Стриженные кусты по краю газона напротив коттеджа. Фигурка гномика в красной шапке.

Когда меня переворачивали, звезды в чёрном небе мелькнули на несколько секунд, и пропали. Потом звук открываемого багажника, удар головой о его дно, темнота, запах бензина и старой резины.

Мотор завёлся. Машина дёрнулась, и меня начало подбрасывать и качать во все стороны. Я лежала, свернувшись клубком, прижав колени к груди, и чувствовала, как каждый поворот, каждая кочка отдаётся в позвоночнике, в рёбрах, в связанных руках. Очень быстро руки онемели так, что я уже не обращала внимания на удары головой.

В чем я провинилась? Что я могла натворить такое, чтобы со мной так жестоко обращались эти два садиста?

Я двадцатисемилетняя Элисон Бота. Проживаю в городе Порт-Элизабет Восточно-Капской провинции ЮАР. Заканчиваю медицинский колледж.

Вечером восемнадцатого декабря провела со своими друзьями. Обычный летний вечер воскресенья. Смеялись, шутили, вспоминая, как ходили первый раз в морг на вскрытие. Потом играли в карты и пили прохладительные напитки. После того как друзья разошлись, поехала к подруге и забрала кой-какие свои вещи. Затем направилась домой.

Оставив «Рено» возле дома, приняла душ и отправилась спать. И вот такое пробуждение!

И я совершенно не понимаю кто и зачем меня мог похитить! Это не было простым ограблением. Я не слышала, чтобы бандиты лазили по квартире в поисках ценностей. Только два полотенца взяли. Выкуп? Смешно! У моих родителей накоплений точно нет. Чем могут, помогают мне. Врагов у меня нет и быть не может. А завидовать нечему. Я же обычная студентка.

Боже мой, как же холодно! Я в одной ночнушке! А передавленные путами руки почти не чувствую.

***

Несколько раз сильно подпрыгнув, машина остановилась. Мотор сразу заглушили. Сейчас меня наступившая тишина очень пугает. Пока ехали, мысли были о том «кто и зачем», теперь мысль одна. «Я вот-вот их увижу!». А еще страшусь того, что сейчас придет понимание, зачем все это затевалось похитителями.

Багажник, клацнув замком, открылся. Звезды снова мелькнули надо мной. Дурная мысль, что они, как свет ламп в операционной, где собираются препарировать лягушку.

— Вытаскивай.

Меня схватили за связанные лодыжки и дернули вверх. Затылок и лопатки проехались по рифленому пластику багажника, затем, больно зацепившись затылком о край багажника, я рухнула спиной на жесткую, колючую землю. Воздух от такого удара со свистом вышел из легких. Я лежала, глядя в небо, и судорожно хватая ртом воздух.

— Сучка еще живая, — констатировал тот, что с хрипотцой. Я узнавала их голоса, запоминала, вплетала в ту часть сознания, которая еще цеплялась за логику. «Запоминай, Элли! Запоминай! Эти падонки ответят». Сейчас они для меня: «хриплый» и «не хриплый».

— Это хорошо, — второй, тот, что держал меня за волосы в спальне, навис надо мной.

Из-за темноты его лицо видно не было. Просто тень на фоне деревьев. От страха зажмурилась и слышала, как он дышит. Часто, со слюнявым присвистом. Не злоба. Возбуждение. Именно возбуждение делало этот звук таким тошнотворным.

— Очень хорошо, что живая. Это по мне. Хотя я знаю пару парней, которым нравятся уже остывающие барышни.

Он опустился на корточки, провел ладонью по моему лицу, от лба к подбородку, словно слепой, пытающийся угадать форму лица. Пальцы задержались на губах. Я дернула головой в сторону, но его палец, раздвинув губы, коснулся зубов, потом провел по деснам. Я дернулась головой вперед, пытаясь укусить. Он отдернул руку и рассмеялся.

— Хорошая сука. Злая. Ну, давай, покажи, какая ты злая. Хочу увидеть дикую бестию!

Его рука резко рванула ворот ночной рубашки, которая с оглушительным треском разорвалась до пояса. Я чувствовала, как его пальцы, с грубой шершавой кожей, скользят по животу. Дотянувшись до трусиков, рука вернулась обратно, начав попеременно оглаживать и мять груди, царапая кожу заусеницами ногтей.

Напоследок до боли ущипнув за сосок, он перебрался ниже, дорывая ночнушку до конца. Рука полезла между ног.

— Смотри на меня, — сказал хриплый.

Он не кричал. Он говорил спокойно, даже лениво, но его палец уперся мне в глазницу, надавливая на веко, заставляя вторым глазом смотреть вверх.

— Смотри! Не вздумай и на секунду отвернуться! Или я выдавлю тебе глаз, и ты будешь смотреть кровавой дырой.

Я смотрела. Но не в его глаза. Мне туда было жутко страшно заглянуть. Смотрела на небо, чуть выше контура его лба.

— Какая она чистенькая! Белоснежная кожа! — протяжно сказал второй, став над моей головой. — Давай, быстрее, дружище. Раз ты по жребию первый, не задерживай!

— Развяжи ей ноги.

Я слышала, как хриплый расстегивает свою одежду. Замок на ширинке. Звук ремня. Тяжелое, учащенное дыхание, возбужденного и торопящегося человека.

Ноги начали развязывать, ругая самих себя за туго затянутые узлы, а я молилась, чтобы это продолжалось как можно дольше.

Зацепив край трусиков, хриплый рывком порвал их, отбросив в сторону.

Боль, когда он вошел в меня, была сухой и рвущей. Я закричала — не от стыда, не от страха, а от физического ощущения того, как рвется слизистая. Как сухая кожа трескается под натиском. Это было похоже на то, как если бы в горло затолкали раскаленный железный ёршик, сдирающий всё внутри. Я выгнулась, пытаясь сбросить его с себя, но хриплый сдавил пальцами горло, заставив вместо крика закашляться.

— Тише, — сказал насильник. — Тише, сучка. Наслаждайся близостью со мной. И помни, мразь — глаза не закрывать!

Я чувствовала его вес на себе, а его грубые толчки болью передавались через все тело в голову. Он дышал мне в лицо, и я снова чувствовала запах табака и перегара. А еще жутко вонючего пота. Его пальцы вцепились мне в грудь, сжимая до боли. Я закрыла глаза, пытаясь отключиться.

— Открой глаза, тварь! — рявкнул хриплый, и ударил меня по щеке. Голова мотнулась в сторону, и я услышала, как что-то хрустнуло в шее от резкого поворота. — Я сказал — смотри! Весь кайф, гадина, поломала! Ну, ничего! Я начну заново!

Я открыла глаза. Боясь даже моргнуть, начала считать толчки. Один. Два. Три. Четыре. Если я не буду считать — я сойду с ума. А так я буду занята. Я буду вся здесь, в этом счете, а не в своем теле.

Он кончил с протяжным хриплым стоном, прижавшись и выдохнув мне в лицо. И застонал от удовольствия так, словно ему на спину положили раскаленный утюг. На секунду он обмяк, навалившись всей тяжестью, и я почувствовала, как его пот капает на мое лицо.

— Слезай, если кончил! — товарищ насильника опять стал надо мной, но уже без штанов.

Похлопывая хриплого по плечу, подгонял напарника. Тот, кряхтя, словно старик, с трудом поднялся и отошел.

— Тёнс! Помоги ее перевернуть, — окликнул его второй. — У нее маленькие сиськи. Такие мне не очень нравятся. Хочу смотреть на ее сочную задницу.

Тёнс! Они даже не скрывают имен! Так уверены в своей безнаказанности?

— Сам переворачивай, как удобно. Я устал. Мне надо срочно промочить горло.

Второй перевернул меня на живот, срывая рубашку. Когда он вошел в меня, я не закричала. У меня больше не осталось сил. От первого же толчка уткнулась лицом в траву, и тихо, боясь разозлить насильника, скулила от боли и обиды. Мое тело превратилось в вещь. В предмет. В кусок мяса, которое используют. Я перестала считать толчки. Внезапно в голову пришла строчка стиха, который учила в школе. Только первую. «The woods are lovely, dark and deep» (Лес прекрасен, тёмен и глубок). Я повторяла ее про себя, раз за разом, пока он двигался во мне, пока его пальцы то больно сжимали кожу на бедрах, то хлестали по ягодицам, то рывками дергали волосы.

— Что-то ты долго заездился, Франс, — сказал вернувшийся хриплый. — Заканчивай, говорю!

— Не мешай, бро! Мне классно! Успеем! — ответил Франс. — Я бы на ней до утра скакал.

— Достаточно! Спустили пар, теперь получим настоящий кайф.

Вот и имя второго! Франс!

— Не дергайся, — сказал он, абсолютно спокойно поднимаясь с колен, напоследок несильно шлепнув по попе. — Чем больше дергаешься, тем больнее.

Из темноты вернулся Тёнс.

— Включи фары, Франс! Так будет правильно. Я хочу, чтобы она могла все хорошо рассмотреть.

Когда вспыхнули фары, я впервые рассмотрела их лица.

Тёнс, тот, что с хрипотцой, оказался широкоплечим, с обрюзгшим лицом, тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами, которые в полумраке казались чёрными ямами. Короткая шея, мясистые уши. На вид ему было далеко за сорок, и вся его фигура дышала грубой, животной силой.

Франс стоял рядом, чуть поодаль. Этот моложе. Поджарый, жилистый, с острыми чертами лица и приоткрытым ртом, из которого вырывалось возбуждённое, с присвистом дыхание. Уши сильно оттопыренные. Глаза подвижные. И он все время улыбался. Улыбка была хуже всего.

Хриплый взял меня за подбородок, сжав челюсть так, что зубы скрипнули.

— Смотри, — велел он. — Смотри, что с тобой делают. Закроешь глаза — хуже будет.

«Куда еще хуже?», — подумала я, даже не представляя, какой извращенный ум был у этих подонков.

Он полез в карман и достал что-то, блеснувшее в ярком свете фар. Нож! Я поняла это не сразу. Сначала был короткий щелчок фиксатора, который заставил дернуться все тело и только потом увидела отсвет лезвия. Пришло понимание, что после того, как я увидела лица и услышала их имена, живой эти подонки меня не оставят.

— Может влить ей в глотку немного виски, Тёнс?

— Зачем переводить на мясо доброе виски. А вот пасть ей действительно надо заткнуть! Поищи что-нибудь подходящее.

— Что? Тут только ее тряпки.

— Вот их и давай. Скрути валик из ночнушки.

— Рот открывай! — пальцы насильника резко сдавили горло, заставляя подчиниться.

Я несколько раз дернула головой, желая хотя бы на несколько секунд отсрочить вставление кляпа в рот, понимая, что как-только это сделают, начнется что-то еще более страшное.

А страшное уже надвигалось. Оба нелюдя, на минуту исчезнув из поля зрения, вернулись в белых одеяниях. Белоснежные мантии или хламиды полностью скрывали их тела. Маньяки или сектанты? Я откинулась назад, и закрыв глаза, молила, чтобы всё это было просто кошмарным сном! Я готова проснуться даже описавшейся! Пусть! Лишь бы кошмар наконец закончился!

В руке Тёмса снова появился нож. Но этот был другой. Тонкое и немного изогнутое лезвие и массивная рукоять. Первым, с выкидным лезвием, он меня только пугал. Сейчас будет совсем иное. Он наклонился. Протянул руку, и я сначала почувствовала тепло ладони на левой ключице. Он ощупывал пальцами кожу, как бы выбирая место получше. И резкая боль от укола!

Я, как смогла, выгнулась, чтобы увидеть, что он хочет со мной сотворить. Тёмс вел лезвие медленно, без спешки, словно художник, наносящий первый мазок. Кожа расступалась под ножом легко, почти не сопротивляясь. Секунду я чувствовала только холод. А потом пришла боль.

Она была не резкой. Нет. Она нарастала, как волна, которая поднимается от разреза к краям раны, заставляя мышцы сокращаться, сильнее раздвигая края рассеченной плоти.

Он медленно разрезал меня от ключицы, направляя лезвие вниз, через центр грудной клетки. Лезвие шло с разной силой нажима, врезаясь глубже там, где кожа была тоньше, чтобы острие доставало до костей. Когда он, обойдя грудь, дошел до солнечного сплетения, я почувствовала, как нож остановился на мгновение, и он изменил траекторию. Рисовалась новая линия. По нижнему краю реберной дуги, сильно уменьшив нажим, чтобы оружие не провалилось в брюшную полость.

— Кровищи-то сколько! — сказал Франс с одобрением. Теперь он держал мою голову, поворачивая так, чтобы я могла видеть действия его подельника.

Я всё видела! В разрезе, расходящемся краями, пульсировало что-то белое, влажное. Тонкий слой подкожного жира. Темная кровь вытекала тонкими ручейками, заливая живот, пах. Я чувствовала, как она стекает по боку к спине.

— Твоя вторая ветка, брат Франс! — торжественным голосом объявил Тёнс, протягивая нож.

Передав орудие пытки, он вытер ладонь о балахон. Красное на белом. Выглядело зловеще. Я хочу умереть, только бы сразу остановить это кошмарное видение.

Маньяки поменялись. Тёнс, держал мою голову по-другому. Жестче. И постоянно сбоку заглядывал, контролируя, чтобы мои глаза оставались открытыми.

«Вторая ветка», это разрез кожи от правой ключицы, через грудину по правой стороне живота. Франс делал это быстрее, но Тёнс остался довольным. Рисунки были почти симметричны.

— Теперь разрезай поперек живота.

Услышав такое, я начала задыхаться. Не от ран, а от ужаса. Мой разум не желал верить, что это происходит со мной.

— Не отключайся! — прохрипел в ужо Тёмс, встряхнув мне голову. — Не смей отключаться, сука! Я сказал — смотри!

Потом наконец был спасительный провал в тьму.

Отец всегда хвалился, что мы — Боты, очень выносливые и живучие потомки покорителей дикой Африки. Зачем мне сейчас эта выносливость? Я не хочу всё это видеть, слышать, чувствовать.

Сознание раз за разом возвращалось на несколько секунд, чтобы, получив новую порцию ужаса, снова отключиться.

Первый раз я услышала, что хриплый был недоволен, что кукла без сознания. И духам такое не понравится. Кукла — это точно я.

Во второй — почувствовала, как голову поворачивают, и тут же голос Тёнса.

— Я держу. Перережь горло, и поехали.

Это точно конец! Наверно, в такой ситуации надо кричать или вырываться. Но у меня не было сил ни на что. Полное безразличье к тому, что будет через минуту, день, год. Меня уже нет на этом свете. Почти нет.

Третий проблеск был, когда со мной что-то делали. Дышать не получалось. Только булькающие звуки. Еще подумала, что так умирают овцы, когда им перерезают шею.

***

Я не умерла.

Это было первое осознание, пробившееся сквозь шок. Я не умерла, хотя должна была. Холод завладел всем телом, но смерть не торопилась отбирать душу. Тело онемело, но я смогла пошевелить сначала пальцами правой руки, а потом немного согнуть руку в локте. Движение вызвало изменение в положении головы. Она немного сдвинулась, и я перестала дышать!

Дышать ртом не получалось! Я попробовала! Это было бестолковое раскрывание рта, как у рыбы, выброшенной на берег. Распираемая огнем грудь выдавила из себя остатки воздуха. Воздух со свистом вышел куда-то в сторону. Не через рот! Я поняла, что гортань была перерезана, а трахея зияла открытой раной. Поняла это, когда немного двинув телом, приоткрыла рану на горле, получив маленькую порцию воздуха. Сразу обратный плевок сгустком крови на выдохе и почувствовала, как воздух выходит через шею, раздувая лоскуты кожи.

Но я дышала. Через рану. Каждый вдох сопровождался свистом, в выдох был с хрипом и бульканьем. И с ужасающим осознанием того, что я вдыхаю не через нос или рот, а прямо в открытое горло!

Голова сама запрокидывалась назад, а я не могла контролировать это из-за мышц шеи, которые были перерезаны. Череп держался только на позвоночнике и тонких лоскутах мышц и кожи. Не понимаю, как, нанеся мне столько ран, они не зацепили сонную артерию?

Когда голова наклонялась вперед, трахея закрывалась, и дыхание прекращалось. Я поняла это, когда в очередной раз попыталась вдохнуть и не смогла. Воздух не шел. Нарастала паника, черная, удушающая, и только через несколько секунд я сообразила, что надо самой поднять голову.

Я подняла ее левой рукой, немного надавив на лоб. Эта рука более — менее меня уже слушалась. Правая была прижата телом, и я чувствовала, что плечевой сустав вывихнут. Попробовав высвободить вторую руку, я качнула тело. Скользкие от крови пальцы соскользнули со лба, и голова опустилась, вновь закрыв трахею. Собрав силы, взялась за волосы, потянув голову назад. Воздух со свистом вошел в легкие, и я задышала снова. Часто-часто, как собака в жаркий день. Только язык не высунула. Он вообще у меня неуправляемый.

Я лежала на спине, придерживая собственную голову левой рукой, и смотрела в небо. Внизу, в развороченном животе, что-то шевелилось. Понимаю, что шевелиться там нечему. Я так чувствовала движение ветра по обнаженным тканям внутренностей, которые выпали наружу.

Их надо убрать обратно. Мысль была сумасшедшей. Я знала это. Но я также знала, что, если я оставлю их снаружи, они остынут, высохнут, и я умру от перитонита быстрее, чем от потери крови.

Я перевернулась на бок. Это заняло у меня несколько минут. Каждое движение отдавалось в распоротом животе новой волной боли. А еще надо было держать голову. Чтобы слабая рука не выпустила волосы, я намотала прядь на два пальца. Теперь для дыхания надо было только их сгибать и разгибать.

Вторую руку опустила на живот. Неторопясь, перебирая пальцами, нащупала рану и торчащие петли кишок. Они были упругими и еще скользкими. И они совершенно не хотели возвращаться обратно в меня. Каждый раз, когда я пыталась запихнуть их внутрь с одной стороны раны, они выскальзывали, как живые, с другой стороны.

Но я настойчивая. Перестав работать только пальцами, надавила всей ладонью. Новая порция дикой боли. Всего секундная, но голова качнулась и волосы соскочили. Чуть не потеряла снова сознание.

Новый захват волос. Порция кислорода в легких. И понимание, что большая часть внутренностей помещена обратно, а растопыренные пальцы более-менее контролируют их в одном положении. Эту руку больше убирать нельзя. Вывалятся снова — точно уже не хватит сил собрать.

Я не могла отпустить и голову. Но я должна была встать.

Подтянула колени под себя и встала на четвереньки. Голова тут же упала вниз, и я снова перестала дышать. Пришлось опуститься на локоть левой руки, чтобы освободить кисть и снова схватить себя за волосы.

Смена позы отобрала громадное количество сил. В глазах стало темно, а из щели раны часто-часто раздавались хрипы дыхания.

Так я и ползла. На трех конечностях — два колена и правый локоть, левая рука держит голову за волосы, не давая ей опускаться. Ориентир первый — окровавленные полотенца, отброшенные насильниками во время ритуала. Второй был дальше. След от колес на траве. В той стороне дорога. Как далеко, я не могу знать. Но попытаюсь дойти. Дойду. Отец же говорит, что Боты живучие!

Каждый раз, когда я задевала какой-нибудь камень, боль пронзала меня от живота до макушки, и я останавливалась, чтобы не потерять равновесие. Я ползла долго. Ощущение времени пропало. В реальности только ритм переставления локтя и коленей. Если остановлюсь надолго — умру.

Уже давно рассвело. Впереди показалась дорога. Сначала я угадала направление на нее по звуку далекого гула шин. Потом увидела сами автомобили. Их еще мало, но они ездят.

***

Я выползла на асфальт. Он был холодным, шершавым, и я прижалась к нему щекой, чувствуя, как он впитывает тепло моего тела. Голова снова начала запрокидываться — левая рука онемела, пальцы разжимались. Я из последних сил сжала волосы и потянула их, оторвав подбородок от груди, открывая щель. И в этот момент увидела обломок ветки. Острый. Он мне просто необходим именно сейчас. Пока ковыляла, только о нем, наверно, и думала. Или это мне сейчас только кажется.

Она лежала на обочине совсем рядом. Сухая. Толщиной с авторучку. С острым концом. Я подтянула палку к себе и, перевернувшись на бок, начала царапать.

Т. Ё. Н. С.

На асфальте плохо видно, а до мягкого грунта обочины добраться сил не хватит.

Ф. Р. А. Н. С.

Звук мотора. Рядом скрип тормозов. Крик женщины. Представляю себя на ее месте. На пустом шоссе лежит голое окровавленное тело.

Еще звук останавливающейся машины. И еще. Кто-то подошел ближе.

— Она живая!

А кого-то после возгласа удивления тут же вырвало. Плохо им от увиденного. А мне отвлекаться нельзя. Кровь! Натекло на дорогу очень удобно для меня. Обмакивая в лужу палец, я написала: «ЛЮБЛЮ МАМУ».

Умостив голову на вытянутой руке, а второй продолжая время от времени дергать ее за волосы, я лежала на боку, глядя на свое творчество. Главное, чтобы ни затоптали имена подонков.

Последнее, что я услышала, был звук сирены. Наверно, это «Скорая помощь».

***

Примечание для читателя, который вышел покурить, со словами: «Такого не могло быть!», а теперь вернулся.

Всё, что ты прочитал, — это реконструкция, основанная на реальных событиях. Элисон Бота действительно выжила. Она доползла до дороги, нацарапала имена убийц на обочине и потеряла сознание. Её нашли. Убийц — Франса дю Туа и Тёнса Крюгера арестовали и осудили.

Она вышла замуж, родила двух детей и жива до сих пор.

Не верите? А сами спросите в интернете, просто набрав ее имя и фамилию.

рассказ из цикла "Демоны в моей голове"
ссылка на цикл https://author.today/work/series/32770 свободный доступ