Ерунда какая-то

    

                Чтобы что-то понять, надо что-то пережить.
                (летающий мем)


Случилось так, что веранда нашей дачи оказалась гостеприимной, и на ней субботними вечерами стали собираться некоторые соседи по дачному поселку и друзья, временами наезжающие из города. Чтобы наши посиделки не превращались в обычную пьянку, кто-то предложил рассказывать истории из собственной жизни, по возможности без вранья и сидения в смартфоне. Некоторые оказались интересными.

Зацепила одна история, вернее две, рассказанные одним соседом. Схожее их окончание, хотя происходило это в разное время и в разных местах, подтвердило наблюдение, что какая-нибудь невзрачная мелочь может «роковым образом» повлиять на жизнь человека. Может быть наш рассказчик говорил не только о себе, а где-то что-то подслушал? Да какая, собственно, разница, с кем это происходило и где.

                ***

Степан Алексеевич Городецкий был старшим научным сотрудником со степенью и работал на одной из кафедр одного из уважаемых, старейших ВУЗов Советского Союза. Занимался он в основном научной работой и помимо нее читал еще курс. Одним словом, был уважаемым уже, хотя и молодым еще, человеком.
Как-то в понедельник, в половине девятого, в прескверном состоянии духа Степан Алексеевич отворил дверь своей лаборатории. Вчера он крупно повздорил со своей женой, в результате чего, расстроенным, ушел сегодня из дома даже не попрощавшись. Сегодня он улетал в командировку в Ростов-на-Дону. Командировка эта, на взгляд Городецкого, была бесполезной и некстати – близилась к завершению подготовка эксперимента, от которого он многого ждал, а командировка съедала время, но отказаться было нельзя, так как завод хотел увидеть текущие отчеты по теме, чтобы послать в главк свой.
За пять минут до девяти пришел его ближайший помощник Генрих Илинич.
- Привет!..- сказал он удивленно, обнаружив начальника на рабочем месте. -Что случилось, Степан? Ты не едешь в Ростов?
Городецкому не хотелось распространяться о своей домашней жизни, он пробурчал что-то и перевел разговор на завершение подготовки эксперимента.
- Мы же в пятницу с тобой все проговорили. Зачем повторяться? – опять удивился Генрих и с видимой неохотой, достав необходимые бумаги, уселся рядом с Городецким.
Вошли двое молодых специалистов, работающих у них с прошлой осени. Генрих взглянул на часы и показал им кулак – было 12 минут опоздания.
Через пять минут разговора с Генрихом Степан Алексеевич понял всю его никчемность. На Генриха можно положиться: за три дня его отсутствия Генрих сделает все, что нужно.
- Ну ладно, все ясно, - сказал Степан Алексеевич.
- И я о том же, - ответил Генрих, убирая бумаги.- Что все-таки случилось?
- Да ерунда, домашние неурядицы.
Генрих усмехнулся, похлопал Городецкого по плечу и сказал:
- Ничего, слетаешь в Ростов, проветришься. Там, наверное, еще тепло, октябрь…
Договорить он не успел – вошла Люда Терещенко, их лаборантка. Она не ожидала увидеть начальника на работе и несколько растерялась, но затем быстро взяла себя в руки и объяснила свое опоздание (сорок пять минут) тем, что разговаривала в коридоре с подружкой.
Степан Алексеевич знал порядки своего института, а вернее сказать беспорядки, на которые никто и внимания не обращал, но у него было плохое настроение, и он выговорил Людочке за опоздание. Та покрылась пятнами и с остервенением стала сортировать электросхемы.
От всего этого Городецкому стало совсем скверно. До вылета оставалось какое-то время и, чтобы хоть как-то отвлечься, он пошел в соседнюю лабораторию. Но те, кто ему был нужен, куда-то вышли или еще не пришли – точно никто не знал. Степан Алексеевич подошел к Игорю Ащеулову. У того был «творческий кризис» - не ладилась схема, им разработанная, - и он читал «Новый мир».
- Может сгоняем партейку, - предложил ему Степан Алексеевич.
Игорь поднял на него глаза от журнала.
- Вы же вроде в командировке?
- Поэтому и предлагаю партию сыграть.
Повторять приглашение не понадобилось – Игорь был страстным шахматистом.
- Пойдемте к вам, там спокойнее, - сказал он, откладывая журнал.
Через несколько минут для них уже ничего не существовало, кроме бесконечного разнообразия жизни, которой живут, вот уже не одно столетие, 32 фигуры на клетчатой доске. Степан Алексеевич успокоился, забыв о всех неприятностях и еще не знал, какие новые сулит ему это временное блаженство мозга и души. На третьей партии, когда счет был один-один, в лабораторию вошли заведующий кафедры и парторг.
Парторг кафедры, Александр Львович Трубицын, был одного возраста с Городецким. Они в одно время закончили один и тот же факультет института и остались в нем же работать, только Александр Львович сразу попал на эту кафедру, а Степан Алексеевич сначала был на другой. Там он защитился, а затем перешел сюда, чему уже минуло четыре года, но что не мешало Трубицыну считать Городецкого чужаком на «своей» кафедре.
Они не любили друг друга, и нелюбовь эта коренилась еще в их студенческих годах. Степан Алексеевич считал Александра Львовича демагогом и лицемером, а Трубицын считал Городецкого гордецом и выскочкой, которому, к тому же, здорово везет. С того самого момента, когда их оставили в институте, между ними возникло некое скрытое соревнование, в котором Степан Алексеевич с каждым годом все более и более вырывался вперед. Сначала он защитил кандидатскую диссертацию на год раньше Трубицына, причем защитил красиво и с большим резонансом в институтских кругах. Александр же Львович защитился обыденно, по заурядной теме без больших разговоров. Тема его диссертации к настоящему моменту зашла в тупик и о дальнейшей ее разработке думать стало больно, хотя движение вокруг нее еще продолжалось: работали люди, тратились деньги. То широкое внедрение своей работы, на которое надеялся Трубицын и от которого ожидал весьма больших дивидендов, так и не состоялось.
На Степана Алексеевича деньги с неба тоже не сыпались, но у него уже была слава «многообещающего молодого ученого», которая росла год от года и, что самое главное – она подтверждалась обширной, перспективной темой, в которой чувствовался реальный выход на докторскую и далее широко в промышленность. Именно это больше всего досаждало самолюбию Трубицына, так как именно эту тему, в свое время, завкафедрой предлагал ему, но он не разглядел в ней тогда перспектив и отказался. А Городецкий их увидел и не отказался, перешел даже с другой кафедры, сумел быстро переключиться на нее  и теперь являлся полнокровным ее хозяином.
Только в одном, по мнению Александра Львовича, он шагнул дальше Городецкого: он был уже доцентом, а Степан Алексеевич только с.н.с. (старший научный сотрудник), но удовлетворение все равно не приходило. Трубицын видел, что Городецкий верит в свои силы, что теплое место преподавателя для него не цель, что он может сказать «свое слово в науке», и вот тогда он будет для Александра Львовича совершенно не досягаем! И когда в прошлом году Трубицына выбрали парторгом кафедры, он обрадовался в душе этому факту и, как человек деятельный, энергично принялся за эту непростую общественную работу, стремясь утвердиться в ней, так как понимал, что упрочить свое научное имя ему уже не удастся, а без самоутверждения он жить не мог.
Заведующий кафедрой, доктор технических наук, профессор Алексей Дмитриевич Воронин был уже глубоко пожилым человеком и с каждым днем все дальше и дальше отдалялся от жизни кафедры. Ему уже давно была безразлична ее научная деятельность, хотя формально он все еще руководил ею. В административном же плане Воронин нашел в лице Трубицына прекрасного помощника и фактически переложил на него все свои обязанности руководителя кафедры. Тот не возражал – это отвечало его эго, зато Городецкого подобное обстоятельство крайне возмущало.
- Так, так,.. интересно!.. Шахматы. Ты что это, Степан Алексеич? Отличная разминка в начале трудовой недели, - с сарказмом заговорил Трубицын, здороваясь за руку с каждым из присутствующих в лаборатории.
Степан Алексеевич, пожав протянутую ему руку, посмотрел на Александра Львовича, с досадой перевел взгляд обратно на шахматную доску и затем произнес, пожимая уже руку Воронину:
- Вообще-то я в командировке.
Произнес он это с большой неохотой и потому только, что не мог не заметить очень уж язвительной интонации Трубицына, однако вступать в подобный разговор – означало оправдываться, а оправдываться, как он считал, ему было не в чем. Тем более перед Трубицыным.
- Причем здесь командировка, Степан?! Ты что?! Какой пример ты подаешь! Вы только посмотрите, Алексей Дмитриевич… Да и вообще,.. – крещендо заговорил Трубицын, переводя твердый взгляд красивых голубых глаз с Городецкого на его сотрудников.
К Степану Алексеевичу подкатило раздражение: что же так надрываться-то, подумаешь, провинность какая – в шахматы сыграл, при отсутствующей дисциплине в институте, смешно даже. Причем так разоряться при его подчиненных, вон Людочка уже радуется, что ее шефу нагорает за то, за что ее должны наказывать. Но он сдержался и, отмахнувшись как от ерунды, сказал:
- Прекрати, Львович! Эка страсть какая – шахматы. Время у меня сейчас свободное, не ромашки же мне на доске рисовать. Я бы мог даже в кино пойти на утренний сеанс.
- Какое кино? Степан Алексеич, что ты говоришь? Какое свободное время на рабочем месте, когда страна напрягается, когда империалисты,.. – пошел было голосом опять на подъем Трубицын, но его перебил Алексей Дмитриевич.
Он решил вмешаться и сказал:
- Да, конечно, Степан Алексеевич, зачем же так?.. Какие шахматы?.. Почитали бы,.. что-нибудь научное, - неловко замахал он руками из стороны в сторону. – Не стоит право, Степан Алексеич, - закончил Воронин довольный собой.
Даже малое отклонение от сложившегося порядка, тем более неприятное, вызывало в нем почти физическую боль, но он был завкафедрой. Поэтому любой компромиссный выход из напряженного положения отдавался в его душе облегчением и желанием поскорее забыть об острой ситуации.
- Как у вас дела с экспериментом, Степан Алексеич? – меняя тему и считая, что конфликт разрешен, спросил Алексей Дмитриевич.
Городецкий стряхнул раздражение, успокоив себя мыслью, что все это ерунда, главное – его дело. Он лаконично рассказал об окончании подготовки эксперимента, не забыв упомянуть о несвоевременности предстоящей командировки. Воронин его рассеянно выслушал, проронил несколько малозначительных замечаний и, посмотрев на Трубицына, сказал:
- Ну что ж, очень хорошо! Вы, Александр Львович, ничего не хотите добавить? Нет? Ну тогда мы пойдем дальше. У нас, видите ли, обход, - он улыбнулся Степану Алексеевичу, - посмотрим, как с дисциплиной у Нагорского.
Закрыв за гостями дверь, Городецкий кликнул Игоря – доиграть прерванную партию, - но того как ветром сдуло. Степан Алексеевич опять загрустил, с горем пополам дождался обеда и после него улетел в Ростов.
В институт Степан Алексеевич вернулся прекрасны, солнечным днем, который иногда, как драгоценный камень, дарит осень в наших высоких широтах. В такие дни бывает сложно испортить настроение. Вокруг сновали симпатичные молодые люди, полные тревог перед настоящей учебой и радостных надежд на предстоящую жизнь. Городецкому нравились институтские коридоры за суету молодых, гам и оптимизм в них царящие.
Недалеко от кафедры ему встретился Феликс – заведующий соседней лабораторией.
- Ну как дела, шахматист? – загремел он сквозь усы и крепко пожал протянутую руку. – Как Ростов, стоит?
- Стоит, - ответил Городецкий, незлобиво вспоминая историю с шахматами.
        Дверь на кафедру была открыта и секретарши Веры, как всегда, не было. Степан Алексеевич просмотрел бумаги, разбросанные на столах, посидел в одном из кресел, позвонил по двум телефонам с кафедрального аппарата – никто на кафедре не появлялся, так что выяснить, когда будет Воронин, чтобы рассказать ему о командировке, было не у кого.
        Городецкий решил зайти в лабораторию соседней кафедры – там у Веры была подружка. Предположение оказалось верным. Степан Алексеевич узнал, что Алексея Дмитриевича сегодня не будет и что послезавтра состоится намеченное уже давно партийно-профсоюзное собрание кафедры.
        - Только не забудьте, Степан Алексеевич, я вам передала насчет собрания, на подводите меня, я вас предупредила. Передайте всем вашим, что явка обязательна, - вспомнила о своих обязанностях Вера и вернулась к обсуждению «воздушного платья», которое у нее «буквально из-под носа увели. Такая обида!..»
        Степан Алексеевич направился в свою лабораторию все в том же отличном настроении.
        Кафедральное собрание обычно проводилось в учебной лаборатории. Как это повелось издавна, подобные мероприятия начинались с неспешного подхода сотрудников, курения в коридоре, анекдотов и воспоминаний о прошедших отпусках. Собрание никогда не открывалось в назначенное время, на все предложения профорга Лени Шмидрика занять места отмахивались, и лишь появлением Алексея Дмитриевича в сопровождении Александра Львовича служило отправным пунктом ежегодного отчетно-перевыборного мероприятия. Вот и сейчас, минут через двадцать-тридцать после официально утвержденного времени, подошли «хранители огня», как называли в кулуарах Воронина и Трубицына, и собрание началось.
        Как обычно, на одной ноте Леня Шмидрик читал отчетный доклад, как обычно его никто не слушал, как обычно, клевавший носом Алексей Дмитриевич, после доклада профорга встрепенулся и тоже сказал о «стоящих перед кафедрой сложных задачах,.. о необходимости сохранить огонь предшествующих поколений кафедральных энтузиастов,.. о некоторых недостатках за прошедший год работы…»
        Затем поднялся Александр Львович.
        - Сейчас опять кого-нибудь зацепит, - прервал свой рассказ о приобретении лобового стекла для своей пятерки хозяин лаборатории Валя Львов.
        Трубицын любил выступать и делал это хорошо. Он не «лил воду», как Воронин, не прибегал к штампам, как Шмидрик, а говорил по существу, умело критикуя, чем уверенно завоевывал авторитет «борца за справедливость». Сейчас он тоже коснулся действительных проблем в жизни кафедры с упоминанием фамилий и сроков, чем вынудил аудиторию прекратить разговоры и внимать его словам.
        - Так что, как правильно отметил Алексей Дмитриевич, перед нами, как перед авангардом научной мысли, стоят огромные задачи и ряд серьезных проблем. Некоторых из них я уже коснулся, а на одной мне особенно хочется заострить ваше внимание, в этом, думаю, есть насущная необходимость.
        - Речь идет о трудовой дисциплине, на укрепление которой нам указывают постановления партии и правительства и которая на нашей кафедре оставляет желать много лучшего. Мы, я имею в виду Алексея Дмитриевича, руководителей подразделений, себя в том числе, всегда держим под контролем этот вопрос, принимаем должные меры, но… Товарищи дорогие! Не всегда это действует, не всегда дает должный результат. Вы прекрасно знаете, что мы работаем в учебном, в высшей мере демократическом заведении, что это не какой-нибудь почтовый ящик, где от звонка до звонка. Поэтому многое в этом вопросе зависит от нашей сознательности, нашей с вами порядочности, от личного примера руководителей.
        - А что же получается? Давайте разберемся. Например в лаборатории Городецкого были неоднократные нарекания на Людмилу Терещенко, что она опаздывает, не бывает на рабочем месте и так далее.
        Все повернули головы и посмотрели на Людочку.
        - Но позвольте, товарищи! – продолжал Трубицын. - Что же мы хотим от молодых сотрудников, если их руководитель в рабочее время развлекается. Играет в шахматы, видите ли…
        Все повернули головы и посмотрели на Городецкого.
        Степан Алексеевич, пунцовый от волнения, плохо понимая, что происходит, порывисто поднялся и запальчиво сказал:
        - Позвольте, товарищи! Это прямо ерунда какая-то. Ничего не понимаю. Я в тот день уезжал в командировку, в Ростов, у меня было свободное время до вылета, самолет был после обеда.
        - Так, так!.. Степан Алексеич! А в шахматы-то вы играли? – спросил сидящий через стол от него доцент Башлыков.
        - Ну играл. А причем здесь «так, так»?
        - Тогда что же вы, - развел руками Башлыков, тем самым давая понять, что дальше говорить не о чем.
        - Так я ж повторяю: я был в командировке! Уже был!
        - Командировка тоже работа, - обращаясь к своей соседке сказала старший преподаватель Хорькова.
        - Ты хоть выиграл, Степан? – перекрывая возникший гул голосов зычно спросил подполковник запаса доцент Горелов
        Степан Алексеевич, видя какой-то абсурд в поведении одних и легкомыслие в словах других, махнул рукой и сел на место.
        После собрания его хлопали по плечам, интересовались, когда он поедет на зональный турнир и все такое прочее. Городецкий опять горячился и говорил:
        - А если бы я сидел дома, на что имел право, тогда что?
        - Да брось ты, Степан, не кипятись. Что с дурака взять? – смеялся Горелов. – Ерунда все это.
        Однако…
        Трубицын, пользуясь тем, что дело приобрело большую огласку, о чем также свидетельствовали строчки протокола собрания, весьма настойчиво и подробно посвятил в «дело Городецкого» декана факультета Киселева и вскользь обмолвился об этом секретарю партийной организации факультета доценту Гельманову. Декан Киселев не любил Городецкого, который это знал и отвечал ему тем же, что знал и Киселев. Гельманов же, наоборот, поддерживал Степана Алексеевича. Он видел в нем перспективного ученого, могущего подвинуть как науку, так и факультет на новые рубежи. К тому же Гельманов считал Городецкого глубоко порядочным человеком, а это секретарь ценил.
        Хорошо зная эти отношения Трубицын сместил акценты в представлении «дела Городецкого» этим двум персонам, многое решающим в их институтской жизни. В результате он заручился поддержкой одного: Киселев выказал большое возмущение по поводу сего факта и нейтралитетом другого: Гельманов, сказав, что, да, за дисциплиной надо смотреть, на дальнейшие слова Трубицына не обратил внимания.
Городецкий же сильно переживал случившееся и ходил около недели сам не свой, чему он сильно удивлялся. Он спрашивал себя, как, мол, можно из-за такой ерунды так расстраиваться? Но именно потому, что считал это ерундой, он не переставал горячиться и еще больше растравлял себя, не давая, к тому же, иссякнуть разговорам.
        Эти переживания чуть было не принесли деловой ущерб, не помоги делу хладнокровный – его же это не касалось – Илинич. Городецкий забыл заказать для эксперимента жидкий гелий, а так как гелиевая станция была перегружена и там своих забот был «полон рот», то это отбросило бы эксперимент на месяц, если не более. Илинич взял спирту и с трудностями, но все же исправил ошибку руководителя.
        Потом пришла азартная, с утомлением и надеждами работа по эксперименту, и интрига отошла на задний план.
        День факультетского собрания рассеял очарование работой и напомнил Городецкому, что он живет среди людей и увлеченность работой - это далеко не вся жизнь.
        Собрание, как всегда, вел Киселев. Заслушав доклад секретаря, выступления старейшин и профессоров факультета в прениях, перейдя в «разном» к внутренней жизни факультета, Киселев сказал:
        - Так, товарищи! Теперь поговорим о вопросе, который меня, как, так сказать, хозяина факультета, - Киселев сделал паузу и улыбнулся, как улыбаются американские президенты, - очень волнует, - продолжал он. – Все вы знаете, что партия указала нам на укрепление трудовой дисциплины. Да дело даже не в этом. Нам, как коммунистам не пристало закрывать глаза на этот болезненный, однако, уже набивший оскомину, вопрос.
        На протяжении вступления декана в зале ничего не изменилось: по-прежнему кто посапывал носом, кто играл в крестики-нолики, кто в шахматы, кто читал газету. Один Степан Алексеевич затаил дыхание, поняв, что сейчас произнесут его фамилию.
        - И тем более непростительно, - продолжал Киселев, - когда подобный грех водится за нашими товарищами, о ком и не подумаешь такого.
        Кто играл в крестики-нолики оторвались от них и с вниманием посмотрели на декана.
        - Например, товарищ Городецкий часто устраивает шахматные турниры в рабочее время. Что это такое, товарищи?! И что нам скажет по этому поводу товарищ Городецкий? Пожалуйста, Степан Алексеевич, объясните собранию, чем вы там занимаетесь в рабочее время?
        Все посмотрели на Городецкого. Те, которые спали, проснулись.
        - Я там, - излишне поспешно вскакивая с места и нажимая на слово «там» резко заговорил Степан Алексеевич. – занимаюсь научной деятельностью и, как многие говорят, весьма важной. Вам бы следовало это знать, Андрей Андреевич.
        Аудитория очнулась, шум не ровными всплесками растекался по залу, откликаясь на резкость Городецкого.
        - Суть дела не меняется, - как бы отмахиваясь от чего-то в микрофон сказал Киселев. – Чем вы объясните игру в шахматы, когда вас застала за ней кафедральная проверка?
        - Вот именно игру, а не игры, как вы изволили сказать, - опять резко заговорил пунцовый Городецкий, из последних сил сдерживая свое волнение.
        - Да что вы, в самом деле, к словам цепляетесь,.. – загудели вокруг.
        - Был грех, так что теперь отпираться…
        - Степан, остановись! Куда ты лезешь?.. – услышал он со всех сторон.
        Но Городецкого понесло. Он знал свой ершистый характер, понимал, что сейчас его надо смирить, но снова лез на рожон.
        - Понимаете вы, что я уже в ко-ман-ди-ровке был, я бы мог вообще не приходить на работу, - кричал Городецкий.
        Видя, что собрание превращается в балаган, общее оживление прекратил Гельманов:
        - Товарищи! Как не стыдно. Собрание ведь.
        После водворения относительной тишины Гельманов сказал, что хотя проступок Городецкого и не такой серьезный, как здесь некоторые представляют, что есть вопросы поважней, которые годами не решаются, однако – это все же безобразие.
        Секретарь никак не мог избавиться от навязчивого чувства, что он играет какую-то гаденькую роль в комедии, задуманной Киселевым с подачи Трубицына. Он понял теперь все, а также то, что Киселев воспользовался данным случаем, чтобы лишний раз показать себя в качестве главного на факультете и ненавязчиво уколоть Гельманова, с которым он по-тихому враждовал. Ему по-человечески было жаль Степана Алексеевича, и он старался хоть как-то выгородить его, досадуя, что тот так портит все своей горячностью. Однако, Гельманов понимал, что кроме общих фраз он ничем Городецкому помочь не может, потому что уже возникло хорошо сформированное общественное мнение. Секретарю оставалось принимать его как факт. Да и дисциплину действительно надо укреплять!
        После речи Гельманова установилась пауза, которую нарушил один из старых профессоров факультета. Он обернулся к Городецкому:
        - А вы-то что скажете?
        Степан Алексеевич посмотрел ему в глаза, потом в президиум, потом в зал, заполненный людьми и безлико выговорил:
        - Я признаю свою ошибку. Больше не буду.
        По залу пронесся вздох облегчения. Ну наконец-то, давно бы так. И чего оправдывался? И «дело Городецкого» после «объявления выговора с занесением» отложили до следующего дела. Вот и хорошо.

                ***

        Рассказчик прервался и долил кипятку из самовара, помолчал. Присутствующие на веранде тоже молчали, вспоминая свое, поднятое из памяти рассказом и обнаруживая незримую сопричастность с ним. Затем он отхлебнул чай из чашки и продолжил:
        - Прошло где-то лет 20, и вот…

                ***

        - О чем задумался, Степан Алексеевич? – откуда-то извне донесся голос румяного от выпитого Евгения Викторовича Бондаренко.
        - Да ерунда какая-то…
        Степан Алексеевич в задумчивости оглядел большой стол с початыми бутылками водки среди беспорядочной закуски, оглядел сидящих за столом и с блаженной улыбкой сказал:
        - Вспомнил, как мне на факультетском собрании выговорешник вкатали за поведение, сегодня «во сне привиделось».
        - Да,.. прошлая жизнь отличалась своей наивностью, - подхватил разговор сидящий напротив Гена Гриднев, – Сейчас оглянешься – правильно, как ты говоришь, ерунда какая-то. Последствия были? – и не дожидаясь ответа продолжал, - Помнится у меня был случай…
        Пошли воспоминания о том, кого и как наказывали в Советское время. Городецкий, жмурясь от февральского солнечного света, льющегося из окна, против которого он сидел, молча наблюдал за внезапно разгорающейся беседой по теме, случайно им подкинутой, иногда что-то говорил, чаще смеялся со всеми над кажущимися сегодня смешными провинностями и наказаниями прошлых лет.
        Степан Алексеевич почти никогда не видел снов, но если уж они случались, то хитрая природа отыгрывалась по полной - это было настоящее «высоко художественное» кино: с подробностями, с сюжетной линией и игрой героев, даже трансфокатор наезжал на лица и «брал крупный план». Вот и в сегодняшнюю ночь как-то очень уж подробно привиделся ему один из отрезков его уже не маленькой жизни. Ну прямо как вчера, так явно, а ведь прошло столько времени. Даже лица были похожи, только имена вот забылись, вроде бы те или не те, но ведь это было и сильно на него тогда подействовало. Расскажи кому сейчас, никто не поймет и не поверит, отмахнется как от чего-то малозначимого.
        За столом, тем временем, менялись присутствующие, принесли еще водки и горбуши горячего копчения, пошли новые разговоры вперемежку с тостами, которые перебили старые воспоминания. Шум усиливался.
        Все присутствующие в этот субботний февральский день 1998 года были частью выездной бригады в Сибирь большой консалтинговой компании с мировым именем. Все они были везунчиками, что попали в нее и надеялись тем или иным способом зацепиться за нее, так как этот островок благополучия - ведь зарплату платили американскими дензнаками – в навалившейся мгле сулил хоть какую-то надежду, а может просто передышку в той борьбе за существование, в которой они, по воле обстоятельств и безволия руководителей страны, оказались. Когда все развалилось, а тут такое! Оказывается, можно продать свои знания, не только умение, но и просто знания. Не сложный заработок. Надо лишь удержаться.
        Они, в большинстве своем, не были подготовленными бойцами, однако нынешнее их существование быстро обучало привыкших к обучению научно-технических интеллигентов, ускоряло изменения характеров, весьма разнородных, о некоторых негативных чертах которых в прошлой жизни они и не подозревали. Революция всегда выносит наверх как самое светлое, так и самое темное. Здесь были все с высшим образованием, из самых известных, авторитетных организаций как учебных, так и научных, кто-то с научными степенями, и, несмотря на разный возраст и социальный статус в прошлом, всех их объединяло не осознаваемое ими нынешнее время, часто безысходность положения, растерянность и непонимание, что делать с их интеллектом, образованием, навыками.
        Только молодое поколение, несколько студентов в их бригаде, не имеющих никакого опыта и заслуг в прошлом, имели уже четкое видение новой жизни и порой трудно было понять, кто кого учит, и кто кем пользуется. Однако, всех уравнивали формализованные правила американской компании – все были консультантами.
        - Да послушайте, Сергей Сергеич! Что же вы хотите, если в девяносто первом году у нас произошла буржуазная революция, - вывел из пелены воспоминаний Городецкого немного возбужденный, но, как обычно рассудительный голос Бондаренко. – Вообще-то это даже интересно, мы, как всегда первые в революциях, именно мы осуществили переход от социализма к капитализму. Строго по Марксу, хотя именно этот переход ему в голову явно не приходил. Произошла смена общественно-экономической формации, появилась собственность на средства производства. К сожалению, опять показываем всему миру, как не надо поступать.
        - Да что же тут интересного, - пожал плечами доцент Грачев Сергей Сергеевич, - нищета кругом и безнадега.
        - Но мы же сами этого хотели, - продолжал Бондаренко.
        - Чего?..
        - Я этого не хотел, - раздались возгласы.
        - Да ладно!.. – вспылил Бондаренко. – Мы же все были недовольны Союзом. Совок, застой! Все хотели в сытое капиталистическое будущее, на демонстрации ходили, о жвачке мечтали. Что ж теперь причитать. Будущее оказалось не гуманным?
        Кандидат технических наук Бондаренко Евгений Викторович был руководителем их временной бригады, которая состояла то из одних работников, то из других, формируемая по каким-то принципам, понятным только старшему руководству компании, но не Городецкому. Он привык к вертикальной структуре, где есть начальник, а все эти новые горизонтальные связи ему были непонятны, но здесь-то как раз и был начальник, который был ему понятен и даже интересен, он чувствовал его глубину и интеллект. С ним можно было поговорить.
        Когда Городецкого определили к Бондаренко, тот не понимал, что ему поручить делать: электромагнитные поля, радиолокация, ракеты, а они занимаются автоматизацией финансов и экономики производственного объединения. Потом, когда его с неудовольствием спросил их общий начальник Потапчук, что Бондаренко собирается делать с таким специалистом, он, чтобы не раздражать Потапчука, предложил Городецкому заняться функциональной моделью бухгалтерии и всего финансового блока. Степан Алексеевич смутился и честно сказал, что он в этом деле не бум-бум, что сразу вызвало у них симпатию друг к другу.
        - Ну… Полагаю, что если человек понимает в уравнениях Максвелла, то уж в бухгалтерии как-нибудь разберется, - сказал тогда Бондаренко.
        Пришлось согласиться.
        - А я ходил к Белому Дому в девяносто третьем, демонстрировал, - ни к кому не обращаясь тихо произнес Федор Голов, бывший начальник отдела бывшего п/я.
        - А я голосовал за Ельцина, - с нескрываемым сожалением тоже ни к кому не обращаясь, как бы про себя сказал Гена Гриднев, немного подождал, держа в руке наполненную стопку и, ни с кем не чокаясь, опрокинул ее в себя.
        - А что плохого было в Союзе? – продолжал Сергей Сергеевич. – Тебя и профсоюз, и парторганизация вели по жизни, система была, где ты был не одинок. Вон Степан Алексеич говорит, что его на собрании пропесочили. Так это же ерунда, обычное дело, но было собрание! Люди. Гуманизм. А сейчас? Кому ты нужен? Что не так – до свидания и на улицу, даже не поймешь за что, загнешься один - никто и не заметит.
        - Как точно будущее наше Малевич нам нарисовал! – картинно продекламировал Федор Голов.
        - Да какой гуманизм?! Где ты его видел? – вскинулся Гриднев, но сразу как-то сник и тихо продолжил: - У человечка судьба такая, что тогда, что сейчас. Все болезненно, если не увернулся – маленькому человеку все больно.
        - Ну как это – маленький человек?! – горячо бросился в опровержение Сергей Сергеевич, но увидев устремленные на него взгляды, умерил пыл: - Ну, вроде бы кандидат технических наук, доцент ведущего ВУЗа страны не такой уж маленький человек.
        - Ха-ха-ха, - по слогам произнес Голов. – Здесь все такие великие, что пикнуть никто не может.
        «До сих пор люди в раскорячку, - размышлял Степан Алексеевич, - вроде бы взрослые, а никакой стройности в голове, сплошная каша. А у меня не так?»
        Он опять впал в задумчивость. Много чего произошло за эти годы, уж очень плотные они были, как в отдаленных армейских гарнизонах – год за два. Сначала все вроде было неплохо: историю с шахматами конечно же все забыли, как смешное недоразумение, чего нельзя было сказать о Степан Алексеевиче, который долгое время переживал это в себе, не показывая окружающим. В своей теме он был хорош, шрам в личном деле на репутации не отразился, подготовил докторскую, поспособствовал в кандидатской своему Генриху Илиничу, собрал неплохой коллектив и даже ставший зав кафедрой Трубицын, после ухода Воронина на пенсию, не особо мешал Городецкому, хотя попыток напакостить не оставлял.
        А потом как-то незаметно все начало сыпаться и сыпаться. Когда и с какого толчка это пошло сейчас и не определить, смутно припоминается, что стало уменьшаться финансирование институтской научно-исследовательской части, потом ростовский завод стал дряхлеть, потом появились кооперативы, которые зарплатой стали соблазнять молодых ребят из его лаборатории, а ответить было нечем, по ходу много стало всяких разговоров, а дело стали задвигать в даль. С одной стороны, он даже и не против был, «ветры перемен», свежие мысли, но с другой... Все как-то повалилось и Городецкий покинул институтское болото и ушел на существенно большую зарплату в один из п/я «девятки».
        Его и несколько его сотрудников, которых он привел с собой, там хорошо приняли – тема была двойного назначения. Пошла активная, энергичная работа, он опять собрал материал на докторскую по их ВАКу, более того, ему предложили надеть погоны и возглавить отделение этого оборонного НИИ, но потом пришел 91 год, смена всего и п/я исчез из соответствующего реестра.
        А потом было черт знает что! Безденежье, торговля обувью на рынке, таксование, выдача старшей дочери замуж (слава Богу!) и оберегание младшего сына от бандитов и от желания стать бандитом. Пришло робкое осознание того, что, если свобода – это даже и не плохо, хотя какая свобода – вольница, но зачем армию рушить и такие классные предприятия, как его последнее место работы. Да, новое телевидение, Листьев, Попцов, Миткова, но денег-то нет и где их взять? В ларьке у метро? Господи, как мы выжили? А кто-то не смог.
        И в прошлом августе он случайно подвез Игоря Ащеулова, с которым играл когда-то в памятные шахматы и тот устроил его сюда, в одну из четверки мировых консалтинговых компаний мира.
        - А что плохого в собственности? Бизнес можно делать, все можно, а раньше было нельзя, - очнулся Городецкий от чьих-то слов.
        - Все, хватит! – рявкнул Гена Гриднев. – Как вы все надоели со своими разглагольствованиями. Как в 18 году – одни за красных, другие за белых, а те и другие все грабят и грабят. Коля, расскажи лучше, как ты с КГБ разговаривал, или с ФСБ – не знаю, как они сейчас называются, - обратился он к молодому консультанту, в прошлом году закончившему МИФИ.
        Николай с некоторым замедлением оторвался от живого разговора с Мишкой Терентьевым, который был еще студентом того же МИФИ.
        - Да я уж забыл, как все было, - но увидев обращенные к нему лица сидящих за столом, засмеялся и сказал, - я с комбинатского телефона, из лаборатории позвонил домой, матери в Москву, а мне в ухо серьезный такой голос говорит: «Молодой человек! Не надо так много рассказывать про комбинат.»
        За столом раздался взрыв хохота.
        - Что так и сказал?
        - Ну да! Да не вру я. В лаборатории, кто слышал, так и присели.
        - Вот так ребята, с языком-то, - вытирая глаза прохрипел Гриднев.
        - Да это службист какой-то, в развитии задержался, - усмиряя смех проговорил Городецкий. – Что им охранять, какие тайны, если мы тут. Пишем кучу отчетов и передаем их наверх. А куда дальше они идут? ЦРУ никаких агентов не надо вербовать, мы официально за недорого для них работу работаем.
        Он вспомнил своего начальника первого отдела – нормальный майор. Ну, были у них разговоры, так куда же без них в его деле, но глупостью тот не страдал.
        Смех за столом прекратился, возражать – вызвать смех на себя. Никто и не возражал.
        - Вот это и есть консалтинг, - отчетливо произнес Гриднев в возникшей тишине.
        Степан Алексеевич поднялся, до хруста потянулся.
        - Жарко, может подышим?
        Несколько человек поднялись из-за стола и потянулись за ним, вышли на ступеньки корпуса, в котором жили. Курящие закурили. Это была вторая командировка у Городецкого. Первая была прошлой осенью, серый вид которой тогда его не зацепил, оставил в памяти только суетное утверждение в коллективе, грязь на улице и холод в номерах комбинатского профилактория, куда их заселили.
        Сейчас же стояла великолепная зима. От ступеней корпуса циркулем расходились две белые пешеходные дорожки, тщательно почищенные в обрамлении мягких, округлых сугробов по пояс, за которыми не густо стояли веселые, рыжие, ровные, как столбы освещения, сосны, ласкающие кронами друг друга. Солнце уже начало клониться, но еще яркий свет его достигал снега под ними переливаясь разноцветными огоньками. Штиль стоял полнейший, но иногда какое-то неуловимое движение воздуха зажигало прямо-таки пламя в редких шапках снега на кронах деревьев.
        - Эх, ребята, теряем время в пустых разговорах. Какая красота! – тихо, чтобы ничего не вспугнуть в окружающем пространстве, проговорил Федор Голов.
        Все молчали.
        По дорожке, ведущей от входа в профилакторий, подходил Миронов, поприветствовал всех.
        - Павел Серафимович! И откуда вы такой румяный? – поинтересовался Бондаренко, пожимая руку.
        - Да, откуда? – тоже пожал руку Гриднев. – Мы-то понятно, морды красные, из-за стола, а у вас почему такое румяное и, не побоюсь этого слова, радостное лицо?
        - Да я в Иркутск ездил, - всем улыбаясь бодро заявил Миронов. – Здорово, доложу я вам, здесь!
        Все переглянулись.
        - Что так напряглись? – продолжал Павел Серафимович. – Я в семь тридцать сел в автобус, темень еще была, доехал до города, погулял, поел в какой-то позной на берегу Ангары и вот вернулся. Мог бы еще побыть пока светло, но устал. А вы не знали, что автобус до города ходит?
        - Мы тут разминаемся, - приобнял Гриднев Миронова, - пойдемте, налью вам рюмочку с дороги. У нас там что-нибудь осталось?
        Все гурьбой затолкались в дверях.
        Павел Серафимович Миронов был начальником управления не последнего министерства. Он был постарше всех присутствующих и поэтому, а может потому, что начальник главка, а может еще по складу характера немного сторонился основной компании. В эту командировку он с Городецким оказался в одном номере – в профилактории все номера были двухместными, и Степан не обнаружил в нем никакой заносчивости. Он оказался очень интересным человеком, не говоря о воспитанности и образованности, что, кстати, заставляло многих относиться к Миронову с почтительным уважением. В прошлой жизни Степан Алексеевич общался, порой плотно, со многими, как военными, так и  гражданскими, большими начальниками, и Миронов сразу занял достойное место в их ряду. Раньше в московском головном офисе своей нынешней компании они не встречались, а сейчас, за эти несколько дней, прониклись друг к другу симпатией. Степан частенько по вечерам покидал общую компанию, чтобы в номере предаться неспешным беседам с Мироновым, и беседы эти частенько уходили за полночь.
        Вот и сейчас, Городецкий, немного поотстав, тронул Бондаренко за локоть.
        - Евгений Викторович, послушай. Я с Мироновым сейчас живу, ну ты знаешь. Он схожей со мной темой занимается, и мне прямо глаза открыл на кадровую политику, даже интересно. Слышать такое от большого начальника, хоть и бывшего… Знаешь, тут может быть связка – начал загораться Городецкий.
        - Давай завтра, Степан Алексеевич. Мы тут с Федором договорились с нашим шофером на минивэне завтра в Иркутск съездить. Ты как? Деньги для водителя на троих нормально?
        Это было лестное предложение – Бондаренко все же был начальником.
        Дорога в Иркутск не вдохновила Городецкого: обычное Подмосковье, те же березки вдоль шоссе и никакой Сибири, только что солнце яркое, да снег белый, хрустящий на морозе. А вот Иркутск воодушевил.
        Когда въехали на Глазковский мост Степан Алексеевич чуть шею не свернул, разглядывая Ангару, которая, как огромное, в больших пятнах животное, в испарениях шевелилась под мостом. Мороз градусов за пятнадцать, а на реке даже прибрежного ледяного припая не видно, только рваные космы пара иногда прикрывают могучее течение бирюзовой толщи воды.
        - Ух ты! -  только и выдохнул Городецкий. – А мы еще к реке подойдем?
        - Еще как подойдем, - загадочно ответил их водитель Максимыч. – Я вас в центре высажу и в этом же месте часиков в пятнадцать заберу. Не забудьте.
        Они вышли из машины, походили по неухоженному центру и даже сходили в краеведческий музей. Когда узнали, что он находится у реки, Степан упросил сходить туда, чтобы опять увидеть Ангару, которая здесь была более спокойной и даже с небольшими припаями льда у острова.
        Затем они перекусили в какой-то позной, предварительно заглянув в какой-то невзрачный магазинчик, в котором, тем не менее, оказалась знаменитая иркутская водка с синей этикеткой. Нарваться на паленку было проще простого, а тут вроде бы то, что надо. После позов, приправленных разлитой под столом той самой с синей этикеткой, настроение, подпорченное видимым запущением в городе, выправилось и по пути к месту высадки вдруг обнаружились явные признаки позитива: там стройка, там ремонт, а вот огни уже работающего торгового центра, где, вот ведь что удивительно, есть чистый, теплый, весь в хорошей плитке туалет. Да и автобус, на котором они задешево проехали пару остановок, подошел теплый.
        Максимыч их уже ожидал, притулившись в маленьком переулке. Погрузились. Поехали. Остановились против какого-то задрапированного строительными лесами здания на Цесовской набережной – так назвал ее Максимыч.
        - Ждите меня – сказал он и, выйдя из машины, пошел к воде, у кромки которой маячили фигуры людей, похоже рыбаков.
        В открытую дверь дохнул свежий морозный воздух, и видна была моторка, которая натужно ревела, медленно подвигаясь влево против течения среди колеблющихся языков пара.
        «Ну надо же, зима, мороз, открытая вода и на ней моторки. Прямо сюрр какой-то», - улыбаясь размышлял Степан Алексеевич.
        Вернулся Максимыч, держа в руке кукан из ивового прута, на котором трепыхались с десяток небольших, размером в полторы, две ладони серебристых в крапинку рыбок с красноватыми плавниками.
        - Ну вот, я вас обещал напоследок угостить. Вот. Это хариус. Только что бегал! – широко улыбаясь сказал он.
        - А что с ним делать? – искренне задался вопросом Городецкий.
        - Эх, Москва… Держи, - Максимыч сунул кукан Федору, который с опаской глядя на дергающуюся рыбу, взял его на вытянутую руку.
        Максимыч уверенным движением выдвинул из-под заднего сидения салона ящик с инструментом, накинул на него газетку, снял с кукана одну рыбку, умело выпотрошил ее на обочину и положил на импровизированный стол. Затем взял вторую и проделал с ней те же манипуляции. Консультанты из Москвы молча наблюдали за его руками с толстыми пальцами, глядя на которые и не скажешь об их ловкости. Затем отрезал рыбьи головы и вывернул одну из тушек мясом наружу, надрезав его на кусочки не раня кожу. С другой же, подрезав с хвоста, снял кожу как чулок, положив на газету бело-розовое филе. Затем достал пол литровую грязноватую банку с солью, залез в нее рукой и посыпал крупными, серыми кристаллами лежащую закуску.
        - Ну вот, кушать подано! Приступайте! – широко улыбаясь сказал Максимыч, отправляя себе в рот один из нарезанных кусочков. – Харюзину можно есть сырую, - добавил он, видя на себе вопросительные взгляды, - и даже без хлеба, если есть водка, но у нас хлеб имеется, я заранее купил.
        Он с удовольствием разглядывал реакцию москвичей на этот его аттракцион в полной уверенности, что угощение понравится. Кто бы сомневался! Вкус нежнейшего мяса только что выловленной такой рыбы никого не оставлял равнодушным. А под рюмочку!
        - Мне рюмку нельзя, а вы давайте. Я вам еще подрежу.
        Москвичи балдели. Серьезный, с явным потенциалом город, в котором угадывался мощный драйв, мороз, красивейшая река, а тут еще и такой необычный деликатес.
        - Максимыч, а сколько это стоит? – в возбуждении спросил Федор.
        - Полтинник.
        - Да ладно тебе?!
        - А чо, дорого?
        Все только вздохнули. Наливай. Стало темнеть.
        Пошли разговоры: про город, про бардак, про Ангару, потом плавно перешли на работу, вспомнили о Миронове.
        - Интересный дядька, - сказал Бондаренко.
        - Интересный, - продолжил Городецкий, - мысли интересные: подбирать кадры на существующие или возникающие функциональные потребности, а не наоборот.
        - Одно это, если сможет оформиться в наших мозгах, подвинет страну на три шага вперед, - сказал Голов. – А то ведь как? Жену, сына пристроили, оклад положили, а что делать будут – потом решим.
        У людей, приученных работать головой, это свойство остается до конца их дней. В самых разных ситуациях, в которые их загоняет жизнь, мозговая деятельность не прекращается и предлагает различные решения порой непредвиденных вопросов. Где бы они не оказались, чтобы они не делали, голова их сама думает: как бы лучше, как бы проще и дешевле, как бы быстрее и так далее.
        - Между прочим он тоже кандидат наук, как и мы и еще начальник главка.
        - А почему он не в нашей бригаде, ведь работы коррелируют между собой?
        - Ну так у нас же горизонтальные связи. Он у Каца. Может быть его специально поставили туда, чтобы была конкуренция. Такой стиль управления в компании, она же американская.
        - Но мы могли бы вместе создать новую структуру комбината и положить ее на компьютер, - говорил Городецкий.
        - Пожалуй, ты прав Степан. Возможно, тут можно что-нибудь сотворить, - продолжал Бондаренко. – Я поговорю с Потапчуком, и твое функциональное дерево и его структура может вылиться в отдельную тему.
        Прошли пара недель. «Бригада ух» вернулась из Сибири, каждый отчитался о своей работе, что вылилось в солидный, страниц на шестьдесят, общий отчет.
        Началась рутинная работа у компьютера. Когда в прошлом году Городецкого впервые ввели в этот зал, он даже растерялся. Огромное пространство, open space, в котором шесть длинных рядов столов были заставлены дисплеями, за которыми сидели человек сорок-пятьдесят, и все смотрели в эти самые дисплеи в полной тишине. И только вентиляторы компьютеров создавали шумовой фон.
        Городецкому дали рабочее место у стены, на которую можно было смотреть, если не смотришь в дисплей. Зал, который оказался за спиной, был не виден, его можно было только чувствовать. В первые дни в компании Степан Алексеевич даже не поворачивался, так как соседи в рядах отвлекались от своих дисплеев на его поворот, что сильно его смущало. Со временем Городецкий свыкся с обстановкой и обнаружил, что далеко не все изображения на дисплеях соответствовали понятию работа: кто-то играл; кто-то дремал, открыв умную рабочую страницу; кто-то занимался работой, но не той которая нужна здесь, а той, за которую платят где-то на стороне. Первое впечатление, что пол сотни человек, уставившись в экраны, усиленно думают, оказалось романтичным. 
        Вот и сейчас, чувствуя, что начинает клевать носом, Степан Алексеевич поднялся и вышел в коридор, чтобы пойти умыть лицо. В длинном коридоре со множеством безликих, одинаковых дверей безо всяких номеров и табличек он встретился с Потапчуком. Тот остановил Городецкого, с которым за все время его работы в компании ни разу не говорил, а тут вдруг поздоровался, какое-то время с улыбкой смотрел на удивленного Степана, потом сказал:
        - Степан Алексеевич, мне понравился ваш отчет и ваше видение дальнейшего развития. Хочу предложить вам возглавить это направление.
        За более чем полгода работы здесь Городецкий никак не мог привыкнуть к манерам этой компании: вот и сейчас - ему вроде как повышение предлагают, а подробности, а что делать? И все в коридоре… Оригинально ему здесь задачи ставят.
        - Не очень понятно, Виктор Николаевич, что возглавить?
        - Что не понятно? Бондаренко предложил объединить вашу работу с другими, вот и возглавите это все.
        - А его куда? – непроизвольно вырвалось у Степана Алексеевича, о чем он тут же пожалел.
        Потапчук посмотрел поверх его головы и индифферентно произнес:
        - Странный вопрос. Дело не в Евгении Викторовиче, а в вас. Подумайте, Степан Алексеевич, не каждый же день вам такое повышение предлагается. Хотя, что тут думать? В конце дня подойдите ко мне.
        Бондаренко выполнил данное Городецкому в Иркутске обещание поговорить с Потапчуком, но тот никак не отреагировал на предложение объединить похожие тематики и, более того, говорил как-то странно, вопросы задавал идиотские. Бондаренко знал, что Потапчук имеет к нему неприязнь и пожалел, что затеял этот разговор, но работать же надо, он же должен проявлять инициативу как руководитель группы.
        Городецкий всего этого не знал – Бондаренко ему не успел сказать или не хотел – и сейчас, глядя в след уходящему по коридору Потапчуку, ясно понял, что
тот его руками хочет избавиться от Бондаренко, а Потапчук понял, что Городецкий  его понял и пожалел, что сделал ему такое предложение.
«Похоже я опять вляпался, - с досадой на себя думал Городецкий, усаживаясь за свой компьютер, чтобы не торчать в коридоре. – Да нет, ерунда какая-то, что я так испугался? Однако, как-то тревожненько на душе.»
Вспомнился Миронов, который говорил, что Потапчук не выносит Бондаренко, но тогда Степан пропустил его слова мимо ушей. «Что же именно я ему под руку попался?- волновался Городецкий. - Где Миронов? Надо бы поговорить.»
Но поговорить ни с кем не удалось. Бондаренко был на больничном, где Миронов, никто не знал, да и Потапчук в конце дня куда-то уехал. Поговорить вообще было не с кем, так как руководство компании умело создало и поддерживало обстановку, в которой не мог образоваться какой-либо коллектив. Коллектив для компании представлял опасность.
Следующие два дня Городецкий был на нервах, так как с Потапчуком поговорить не удавалось, и вопрос висел в воздухе. За это время Степан несколько раз виделся с ним, но тот его уже избегал, потому что понял, что не тому человеку он сделал свое предложение; зачем ему такой самостоятельный? У него уже есть такой. И вот опять.
        На третий день его позвали в кадры, где вручили отпечатанное заявление об уходе по собственному желанию.
- Мы все приготовили, поэтому вам, - инспектор посмотрела в заявление, - Степан Алексеевич, - прочитала она, - просто надо подписать. У Виктора Николаевича сокращение кадров, поэтому вот, - безразличным голосом сказала она и протянула Городецкому его заявление.
        - Быстро вы.
        Степан Алексеевич присел за небольшой присутственный столик, держа листок бумаги с несколькими печатными строками на нем.
        «Ну вот и все, опять бомбить, - подумал он. – Может побороться? Так это процесс, трудовая инспекция, юристы, опять же деньги… Смогу ли я победить? Да так ли уж надо?»
        - Степан Алексеевич! А что вы здесь? – вывел его из задумчивости знакомый  голос. Перед ним стоял Миронов с листком бумаги в руке.
        - Да вот, - Городецкий протянул ему «свое» заявление. – Мне предложили занять место Бондаренко, я задумался и оказался здесь.
        - Я не удивлен, этого следовало ожидать, - усмехнулся Миронов, - полагаю, что следом за вами вскоре последует и Евгений Викторович, - он сделал паузу, внимательно посмотрел на Городецкого и вынул визитку из кармана. – Да я тоже увольняюсь, но, в данном случае, по собственной инициативе, - он опять усмехнулся и протянул Городецкому собственное заявление, затем визитку. – Вот, мне уже напечатали. Там телефон указан, мобильный называется, обещали выдать аппарат, но я не знаю пока как им пользоваться. Вы мне через месячишко позвоните, надеюсь у меня все устаканится, и мы поговорим. Ерунда все это. Поживем еще!
        Степан пожал протянутую ему руку, посмотрел прямо в зрачки Миронову, затем рассмеялся.
        - А я опять в бомбилы собрался.
        - Да ладно, - тоже засмеялся Миронов. – Может быть даже еще и своим делом займетесь.

                ***

        Рассказчик замолчал и оглядел присутствующих.
        - Не усыпил? – спросил он. – Однако время-то уж…
        - Да, засиделись, - ответил кто-то.
        Расходиться не хотелось. Прохладные объятия ясной ночи проникали на веранду. Холодный свет неполной луны смягчало пламя, с легким воркованием показывая языки из открытой дверцы небольшой печурки. Каждый думал о своем.
        И может к нам на веранду еще кто-нибудь заглянет?