Умерший. Хроники Аэрина, мага Воздуха

Кое-кто в Гильдии считает, что я преувеличиваю. К слову, есть такая особенность у нас, воздушных магов, любим мы фантазировать, но это чисто профессиональная деформация, которая, кстати, является нашим сильнейше-мощнейшим преимуществом в магии.
 Повторюсь, кое-кто уверен, что не было никакого Белого Шума, и я просто отсиделся в кустах три дня, а потом сочинил красивую сказку, чтобы не заполнять отчётность. Я не буду никого переубеждать. Мне, честно говоря, начхать, вот так, кхе-кхе. У меня с тех пор дёргается левый глаз, когда кто-то при мне чихает, и это, поверьте, куда более весомое доказательство, чем какие-то домыслы. И вообще бумаги мне пришлось-таки оформить. Гнэрик не дал бы мне спокойно гулять. Но обо всём по порядку.

 Начну с того, что в Гильдии Разведчиков меня терпели как некое досадное недоразумение. Это самое точное описание. Терпели. Несмотря на то, что я, Аэрин из рода Зефиров, маг Воздуха, и от меня было больше хлопот, чем пользы, но и польза случалась такая, что никто другой во всех гильдиях принести не мог. Моей специализацией были миры-пузыри, миры-паутинки, всё хрупкое, эфемерное, что рассыпается или рассеивается от громкого слова, чиха или пука. Маг Земли туда сунуться не мог, слишком тяжёлый по энергетике и сознанию, сразу провалится или натворит дел. Огнепряд, то бишь маг огня, спалит всё, даже не заметив. А я ходил там, где воздух был и полом, и потолком, и языком, и оружием, и мамой, и папой, и всем сразу.

Очередной мир, обозначенный в каталоге как «К-77-Зефир», оказался именно таким. Представьте себе планету, состоящую из гигантских, переливающихся всеми цветами радуги мыльных пузырей.  Пузыри-города, пузыри-леса с серебряными листьями, пузыри-библиотеки, где книги шепчут стихи на языке ветра. Прелесть.

  Моей задачей была банальная картография. Задача простая, но, надо заметить, весьма деликатная. Отметиться, поставить маячок для будущих экспедиций, уйти, доложить. Сбой произошёл на предпоследнем пункте плана.
 Я шёл к выходу, когда заметил в центре скопления пузырь-гигант. Он переливался узорами, каких я раньше не видел. Впрочем, я немного лукавлю. За свои почти два десятка с половиной лет я видел предостаточно красот. И всё же, я, как последний идиот, решил рассмотреть гиганта во всех подробностях, а то вдруг я больше никогда ничего подобного не увижу. Мне просто стало любопытно. Вот это, если хотите, главная причина всех моих бед в жизни. Любопытство.

Подплываю. Достаю зонд-перо. Тянусь к оболочке. И одна из местных медуз, кружевная такая штука размером с ладонь, решает, что моё перо — это еда. Бросается к нему. Я дёргаю руку. И чихаю.

Просто чихаю, потому что магия в том месте стояла такая густая, что щекочет в носу. Тихо чихаю. Вежливо. Все маги Воздуха умеют чихать вежливо, нас этому учат ещё на третьем курсе.

Этот чих разошёлся по пузырю, как круги по воде. И оболочка, что выглядела прочнее алмаза, просто взяла и всосала меня внутрь. Вместе с медузой, которая вцепилась в моё перо и не отпускала.

Внутри был Белый Шум. Объяснить это сложно. Представьте, что вы оказались внутри звука, который не начинается и не заканчивается. Все возможные звуки мира слились в один, и от этого получилась абсолютная, глухая тишина. Я не слышал собственного сердца. Я не слышал, как дышу. Я открывал рот и не знал, выходит ли оттуда хоть что-нибудь.

Я, маг Воздуха, оказался в месте, где звук не существовал как понятие. Заклинания не работали, их нужно произносить, а произносить было некуда. Вибрацию создать я не мог. Я был бесполезен ровно настолько, насколько это вообще возможно для живого существа.

Медуза сидела у меня на груди и дрожала. Я её понимал.

Сколько я там пробыл точно, не знаю. Мне показалось, часа три-четыре. Я успел перебрать в голове все известные мне способы выживания в аномальных зонах, от самых безобидных до самых кровожадных. К счастью, список ингредиентов, инструментов и возможностей у меня был весьма ограничен. И все они требовали звука. Я сидел и ругал гильдейскую инструкцию по выживанию для разведчиков. Такой ситуации в толстенном томе прецептора Ордена Легкого Шага Гильдии Разведчиков Рууперта Хаариса Велли не было.

Потом я вспомнил про маячок. Маячок Разведчика отслеживает жизненные показатели. Умираешь, и маячок гаснет. Это единственный сигнал, который я мог подать из Белого Шума. И пусть это не сигнал «SOS» или сигнал эвакуации, после которого могут примчаться штурмовики-огнепряды. Это просто «я мёртв». Гильдия видит это и знает, что тебя больше нет. Я решил, что если сымитирую смерть, то хотя бы подам знак. Кто-нибудь придёт. Может, заберут тело или то, что от него останется. Может, разберутся, где меня искать. Много всяких «может». Мысль была глупая, и я это понимал даже тогда. Но других мыслей у меня не осталось.
Я сел прямо в пустоте, скрестил ноги, насколько это возможно, когда не чувствуешь ни верха, ни низа, и стал умирать.
Всерьёз. Я представил, как сердце останавливается. Как моя кровь застывает. Как обрывается дыхание. Я вспомнил всех, кого знал, и попрощался с ними по очереди. Попрощался с сосисками по-туземски. С кофе по утрам. С гномом-бухгалтером, который мне вечно недоплачивал и постоянно ворчал на меня по всяким мелочам. Я не оставил себе ни единой лазейки, ни одного «а вдруг». Я умер целиком.
Маячок погас. Знал бы я, какие последствия меня ждут.
Я лежал в Белом Шуме и ждал. Ничего не происходило. А потом пузырь просто нас выплюнул. Просто вытолкнул наружу, как косточку от вишни. Медуза вылетела следом, обрадовалась, махнула щупальцами и умчалась. Я отряхнулся и пошёл к порталу.
Только много позже, уже в Гильдии, когда я сидел в архиве и смотрел на алое слово в Книге Судеб, до меня дошло, что маячок тут ни при чём.
Пузырь не знает ни про какие маячки. Ему нет дела до наших железок. Но он умеет отличать живое от неживого, по-своему, по-магически, как умеет любая система, которая не хочет, чтобы внутрь неё попадало лишнее. Живое он держит. Мёртвое выбрасывает.
Я так старательно себя умерщвлял, что обманул не только глупый прибор. Я обманул пузырь. Он почувствовал, что во мне больше нет жизни, и обошёлся со мной, как с мусором.
Маячок погас по той же самой причине. Он просто зафиксировал то, что уже произошло. Два независимых свидетеля одного события, вот и вся связь.
От этого знания мне, честно говоря, стало не по себе. Я, маг Воздуха, живой и невредимый, стоял в архиве и думал о том, что умею умирать по-настоящему, когда очень попрошу.
В Гильдии меня встретили так, будто я был покойником. Клерки шарахались. Молодой парень с пером за ухом сделал защитный жест. Старший архивариус, у которого я когда-то брал учебник по аэродинамике и не вернул, подошёл ко мне с лицом человека, идущего на похороны.
— Аэрин, — сказал он, положив мне на плечо руку. — Нам… нам сообщили. Примите наши соболезнования. Вы были одним из лучших.
Я не понимал.
— Какие соболезнования? Я жив. Вот же я.
 Архивариус покачал головой.
— К сожалению, маячок не ошибается. Он зафиксировал вашу смерть. Вы официально… ну, вы знаете…Посмертно.
Оказалось, пока я сидел в пузыре, меня записали в покойники. Я стоял в центре канцелярии, живой, дышащий, и слушал, как мне объясняют, что я, видите ли, умер.
Я решил сходить в бухгалтерию, у меня там был свой человек. Ну как свой, типа, друг. Если, конечно, гномы могут быть друзьями. Я иногда сильно сомневаюсь.
Гном-бухгалтер Гнэрик вышел ко мне с папкой. У него была борода, выкрашенная в фиолетовый цвет, потому что он пролил на неё чернила и решил, что так и надо. Я всегда считал, что он это специально. Ещё у него был такой вид, будто он только что съел что-то очень кислое и теперь не знает, радоваться ему или плевать.
— Аэрин, — сказал он и остановился в трёх шагах от меня. — Ты... ты же умер.
— Я дышу.
— Я вижу, что ты дышишь. — Гнэрик потер виски. — Но маячок погас. Мы все видели. Я, кстати, плакал. Немного. Совсем чуть-чуть.
— Гнэрик, я стою перед тобой. Потрогай.
Гном брезгливо отодвинулся.
— Я тебя трогать не буду. Во-первых, ты мёртвый. Во-вторых, я только что поел. В-третьих... — он замялся, — я уже всё устроил.
— Что устроил?
— Ну... — Гнэрик посмотрел в сторону, потом на пол, потом снова на меня. — Твою комнату отдал стажёру-огнепряду. Хороший парень, тихий.
— Это моя комната!
— Была твоя. — Гнэрик вздохнул. — Аэрин, ну правда, ты же умер. Мы все думали, что навсегда. Я, кстати, твою заначку нашёл, ну, твои сосиски, три пачки. Вкусные, кстати. В счёт... ну, морального ущерба.
— Какого морального ущерба?!
— Ну, как же. Ты умер, а я тут переживаю. Стресс, понимаешь. Мне нужно было чем-то заедать.
Я сел на ближайший стул.
— Гнэрик, я жив. Понимаешь? Живой. Кровь течёт, сердце бьётся, и я тоже сосиски хочу.
Гном посмотрел на меня с искренним сочувствием.
— Знаешь, Аэрин, я бы очень хотел, чтобы ты был жив. Правда. Но маячок не врёт. Он погас. Значит, ты мёртв.
— Маячок может ошибаться!
— Маячок не ошибается. Он же не живой, он же прибор. Приборы не ошибаются. Ошибаются люди.
— Я не ошибался!
— Ну... — Гнэрик пожал плечами, — ты же мёртвый. Значит, что-то пошло не так.
— Я не мёртвый!
— Аэрин, ну посмотри на себя. Ты бледный. Глаза впалые. Одежда мятая. Ты как призрак.
— Я не призрак! Я жив!
— Ладно, ладно. — Гнэрик махнул рукой. — Допустим, ты жив. Что дальше? Комнату я уже отдал. Твои вещи уже отнесли в камеру хранения. Пенсию перевели в фонд вдов. Что мне теперь, всё это отменять?
— Быстро вы. Да! Отменять! — Я буквально физически почувствовал, как моя жизнь утекает сквозь пальцы, как тот самый песок.
— Аэрин, ты представляешь, сколько это работы? Мне нужно написать в фонд, что ты не умер. Потом забрать вещи из камеры хранения. Потом выселить стажёра из твоей комнаты. А он, между прочим, уже обжился. Повесил плакаты, принёс свои кружки.
— Мне плевать на стажёра!
— А мне не плевать. Хороший парень. Тихий.
— Гнэрик.
— Да?
— А ты правда плакал?
Гном покраснел. Фиолетовая борода стала ещё ярче.
— Немного. Совсем чуть-чуть. Из-за пыли. В архиве пыль.
— В архиве нет пыли. Ты её вычищаешь каждый день.
— Ну... из-за сквозняка. Глаза слезятся.
— Гнэрик, ты плакал.
— Заткнись, Аэрин. — Гном отвернулся. — Ты мёртвый. Тебе нельзя со мной разговаривать.
— Я живой.
— Мёртвый!
— Живой!
Гном посмотрел на меня. Потом вздохнул.
— Ладно. Допустим, ты живой. Что мне теперь делать?
— Вернуть мне комнату.
— Не могу. Стажёр уже обжился.
— Вернуть мне вещи.
— Не могу. Я их уже разобрал. Твой плащ, кстати, мне понравился. Я его себе оставил.
— Это мой плащ!
— Был твой. Теперь мой. — Гнэрик погладил фиолетовую бороду. — Знаешь, Аэрин, мне даже как-то неудобно. Ты умер, а я тут твои вещи разбираю. Но что поделать? Жизнь продолжается.
— У меня жизнь продолжается!
— У тебя — нет. У тебя всё закончилось. Маячок погас.
— Маячок может ошибаться!
— Маячок не ошибается! — Гнэрик стукнул кулаком по столу. — Слушай, Аэрин, я не хочу тебя обижать, но может, ты просто... призрак? Может, ты умер, а теперь ходишь и не знаешь, что умер? Такое ведь бывает?
— Не бывает!
— Бывает. У нас один маг Огня так ходил неделю, пока мы ему не сказали. Он потом очень обиделся.
— Я не призрак! Я живой! Потрогай меня!
— Не буду трогать. Вдруг заразно.
— Что заразно?!
— Ну... смерть. Вдруг она передаётся через прикосновение. Я не хочу умирать. У меня завтра день рождения.
Я посмотрел на него. Он посмотрел на меня.
— Гнэрик.
— Да?
— С днём рождения.
— Спасибо. — Гном немного оттаял. — Знаешь, Аэрин, я бы тебя пригласил. Но ты же мёртвый. Мёртвым на дни рождения нельзя. Плохая примета.
— Я живой!
— Это ещё надо доказать, — Гнэрик вздохнул. — Слушай, давай так. Я проверю. Если ты правда живой, я верну тебе комнату. Но стажёра выселять не буду. Пусть живёт. Он хороший парень.
— А мои вещи?
— Верну. Кроме плаща. Он мне идёт.
— Гнэрик!
— Ладно, ладно. Верну всё. Кроме сосисок. Я их уже съел.
Я сидел и смотрел на него. На его фиолетовую бороду. На папку, в которой, я был уверен, не было никаких документов, а просто лежали его бутерброды. На его лицо, на котором боролась обида и облегчение.

Потом пришёл магистр Орландиус. У него борода до колен, и он её расчёсывает каждое утро сорок минут. Я знаю это, потому что однажды ждал его под дверью два часа. Он посмотрел на меня, как на интересный, но ядовитый гриб.
— Дилемма, — сказал он. — С одной стороны, вы здесь. С другой стороны, официально вы мёртвый. Это конфликт юрисдикций. Нужна комиссия.

Пока комиссия собиралась, я коротко рассказал магистру Орландиусу и Гнэрику о своих приключениях. И вскоре в зале заседаний, пахнущем древесным воском и вековой пылью, я уже сидел на единственном стуле в центре, чувствуя себя экспонатом на суде инквизиции. Маг Земли тыкал в меня посохом, проверяя плотность. Огнепряд водил перед моим носом горящей свечой, наблюдая за колебанием пламени. Гидромаг пытался выжать из меня влагу. Безуспешно, ибо маг Воздуха на 90% состоит из пустоты и самомнения, это всем известно. Потом все сели и стали думать, что со мной делать.
— Он определённо материален, — мрачно констатировал маг Земли.
— Метаболизм присутствует, — нехотя подтвердил огнепряд.
— Но он мёртв по документам! — не унимался Гнэрик. — Мы не можем просто так взять и воскресить его! Это создаст ужасный прецедент! Все начнут умирать по собственному желанию, чтобы потом требовать повышения пенсии!
Гнэрик предлагал сдать меня в камеру хранения для спорных артефактов. Орландиус предлагал запросить инструкцию сверху. Маг Земли предлагал закопать меня обратно, от греха подальше.

И тут дверь открылась, и вошёл сэр Элдридж. Он у нас уже двести лет как умер, но продолжает работать. Призрак в мундире обер-квартирмейстера, упитанный такой, плотный, потому что при жизни он был знатным обжорой. Единственный сотрудник в Гильдии, чей статус «нежить» официально оформлен и облагается налогом.
— Я слышу, у вас проблемы с определением статуса? — проскрипел он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Позвольте внести ясность. Согласно параграфу…хм-ммм…  Устава, «в случае противоречия между физическим состоянием субъекта и его официальным статусом, приоритет имеет последняя запись в Книге Судеб».
Книга Судеб у нас лежит в архиве. Огромный фолиант в кожаном переплёте, туда вписывают всех сотрудников в момент посвящения. Мы пошли туда всей толпой. Элдридж парил впереди, я шёл за ним, остальные плелись сзади и перешёптывались.

Он открыл книгу.

— Аэрин из рода Зефиров, — запросил призрак.

Страницы перелистнулись сами. Под моим именем, где обычно сияет золотистый свет, алыми чернилами было написано:

«УМЕРШИЙ».

Гнэрик хрюкнул. Орландиус развёл руками. Я почувствовал, что у меня внутри что-то оборвалось.

— Видите? — сказал Гнэрик. — Всё по правилам.

— Погодите, — сказал Элдридж. — Тут приписка. Свежая.

Мы наклонились. Мелким почерком, будто второпях, под словом «УМЕРШИЙ» было добавлено:

«ОТМЕНА. ПОД ВОПРОСОМ. ДУРНОЙ ВКУС. ЗАПРОС ОТПРАВЛЕН ВЫШЕ».

В архиве стало тихо.

— Что это значит? — спросил я.

— Это значит, — сказал Элдридж, и в его голосе, впервые за двести лет, прозвучало что-то похожее на удивление, что кто-то оспорил твою смерть. Кто-то, чьё мнение перевешивает Книгу.
— Выше — это значит туда, где правила пишут на самой ткани реальности, — сказал магистр Орландиус, поглаживая бороду.

Он посмотрел на меня.

— Вопрос в том, кого ты так разозлил, что он пожаловался на тебя наверх.


Я сидел в архиве и думал. Медуза. Та самая, кружевная. Существа в мирах-пузырях, они не просто существа. Они чистая магия. Воплощённые концепции. Может быть, она была не медузой. Может быть, она была чиновником.

И её жалоба была не на то, что я вторгся. Жалоба была на чих. На нарушение акустического этикета. На дурной вкус.

Орландиус вздохнул.

— Конфликт на межреальном уровне, — сказал он. — У нас нет протокола для извинений перед воплощённой концепцией.

— Протокола нет, — сказал я. — Но есть я.

  Мне выделили комнату для медитаций. Это такая специальная комната, построенная из специального камня, улучшающего способность к концентрации. Уж не знаю, что за такой особый камень, но медитировалось там действительно хорошо.
 По традиции пол украшала мозаика защитного магического круга, в центре красовалась мандала Малой Гильдии Псиоников. Это та самая магия, которая занималась всякими манипуляциями с сознанием. Нет, с сознанием любой маг мог всякие штуки вытворять, но псионики прям специализировались на этом. Телепатия, внушения, работа с сознанием и подсознанием относились к магии псиоников.
 На стенах же комнаты красовались магические картины Великой Гильдии Волшебников. В этой гильдии преимущественно были гномы, а гномы — это кристаллы и драгоценности, магия земли, в общем. Поэтому на картинах были изображены всякие богатства.
  Окон в комнате не было. На потолке лепнина магических печатей трёх Великих Гильдий – Боевой Магии, Целителей, Волшебников.
Я сел в центр, скрестил ноги и закрыл глаза.

Я не стал ничего говорить. Просто вспомнил тот мир. Каждую грань, каждый перелив, каждую вспышку света. Вспомнил медузу, её любопытство и испуг, когда мы провалились в шум. Я посылал ощущения. Смущение. Неловкость. Искреннее, глупое, человеческое сожаление о том, что я чихнул не там, где надо.

Я предлагал мир.

Прошёл час. Два. У меня затекли колени. Я уже думал, что всё это бред.

И тут воздух в комнате изменился. Стал чужим. Как будто в него добавили каплю другой реальности. Передо мной завис крошечный пузырик, не больше напёрстка. Внутри плясали радужные переливы. Он подплыл ко мне и коснулся лба.

И я понял. Без слов. Просто понял.

Жалоба отозвана. Основание: «Проявлено должное осознание границ собственного невежества. Наказание сочтено адекватным с точки зрения иронии».

Пузырик лопнул с тихим «пщщщ».

Я вышел из комнаты. Всё в Гильдии шло своим чередом. Кто-то бежал с бумагами, кто-то ругался, у кого-то сгорел отчёт. Когда я появился, все замолчали.

— Ну? — спросил Орландиус, и борода его зашевелилась, будто кто-то снизу дул ветер.

Я подошёл к Книге Судеб. Страница была чиста. «УМЕРШИЙ» исчезло. Моё имя сияло ровным золотым светом.

Гнэрик подошёл ко мне и сунул в руки папку.

— Раз ты снова жив, — сказал он, еле сдерживая смех напополам со злорадством. — вот отчёт о твоей смерти. Семь экземпляров. И акт о списании зонда-пера. Заполни до конца дня.
— Про комнату не забудь, — напомнил я. Гном посерел лицом.
— Угу, обязательно. Как бумаги заполнишь, так сразу.
 
Я взял тяжёлую папку. Как скучно и нудно. Гнэрик развернулся и пошёл к себе. Я смотрел ему в спину и думал, что, кажется, я всё-таки его когда-нибудь ударю.

Я пошёл в буфет с надеждой, что сосиски по-туземски ещё остались.