Одиссея...

Глава 1

Кузя был гений. В Колдырях это знали все, включая глухонемого соседа и участкового, который регулярно заходил по просьбе соседей. Местный Моцарт верил: мир — это огромный виниловый диск, в центре которого сияет Останкинская башня, там, где «Утренняя почта» начинает своё путь к телеаппаратам граждан.

Средства на завоевание Олимпа Кузя аккумулировал с яростью обреченного. На его малой родине деньги не водились в принципе — они там не жили, а лишь изредка пролетали транзитом в сторону райцентра.

Первым в топку амбиций полетел баян «Беларусь» — инструмент тяжелый, как грехи человечества. Местный завклуб, выторговал его за три бутылки «Пшеничной» и пачку «Беломора». Кузя, не пьющий из принципа (алко объективно мешал писать новые хиты), конвертировал жидкую валюту в рубли у ближайшего гастронома с потерей сорока процентов номинала.

Затем последовала работа «лабухом» на свадьбе племянника местного авторитета по кличке Косой. Свадьба гуляла три дня, напоминая Бородинское сражение, но с использованием холодного оружия в виде вилок и розочек от пузатых бутылок «Советского». К утру третьего дня пальцы Кузи превратились в кровоточащие сардельки, но в кармане осела сумма, эквивалентная половине стоимости билета в общий вагон.

Решающий финансовый рывок был совершен на ниве экологии и переработки. Кузя выгреб с балкона все бутылки, накопленные тремя поколениями его предков. Он вез их к приемному пункту на садовой тачке, громыхая, как колесница Гектора, преследуемого Ахиллом.

 Последнюю сотню он выспорил у соседа-шахматиста, пообещав, что через месяц его физиономию будут показывать по телевизору в «Утренней почте». Сосед, знавший Кузю как облупленного, поставил деньги на «никогда».

И вот, зашив заветную кассету «Maxell» во внутренний карман трусов (самое надежное место, как ему казалось), Кузя купил билет. Он стоял на перроне и мечтательно улыбаясь, вдыхал воздух ближайших перспектив.

Глава 2

Плацкартный вагон поезда «Колдыри— Москва» был моделью мироздания в миниатюре: теснота, запахи вареных яиц и вечный философский спор о том, кто виноват и что делать, если верхняя полка занята чужими матрасами.
 
Напротив Кузи расположился дембель Коля — гора мышц в расшитом аксельбантами кителе, напоминавшем праздничный торт.
— Музыкант? — прогремел Коля, выставляя на столик стратегический запас тушёнки. — А ну, сбацай «Зеленоглазое такси»!
Провинциальный маэстро, чей репертуар стремился к вершинам арт-рока, вежливо отказался. В ответ дембель посмотрел на него взглядом человека, слушавшего два года команду «Подьём», и Кузя понял: или такси будет зеленым, или его физиономия — синей. Весь путь до Рязани Кузя работал живым магнитофоном, оттачивая своё мастерство.
 
Павелецкий вокзал обрушился на Кузю вавилонским гулом и запахом чебуреков, в которых мясо присутствовало лишь на уровне слухов среди пока ещё живых собак. Кузя вышел на привокзальную площадь, чувствуя себя Кортесом, высадившимся в Мексике, с той лишь разницей, что у Кортеса были пушки и золото, а у Кузи — кассета в трусах и дыра в бюджете.
 
Метро встретило его запахом бани, которую он посещал в детстве с отцом. Турникеты клацали челюстями, пытаясь откусить полу его единственного пиджака. Схема линий на стене напоминала кишечный тракт доисторического ящера. 
— Бабуля, как до Останкино? — взмолился он у кассы.
— Пешком, милок, пешком... — прошамкала старушка.

Кузю толкали, мяли, наступали на его стоптанные туфли, но он настойчиво держал курс на «ВДНХ». В вагоне его зажало между грузным мужчиной с запахом «Тройного» и студенткой, читавшей Кафку.

 На выходе из метро его и настиг сержант Потапов:
— Гражданин, пройдемте.
В казенной комнате с портретом Дзержинского, который неодобрительно косился на Кузину небритую щетину, начался допрос. Маэстро спасло чудо: в отделении сломался кассетник, на котором сержанты слушали «Ласковый май». Кузя, проявив чудеса смекалки, починил аппарат с помощью скрепки и припева новой песни. Его отпустили, но кассета «Maxell» едва не осталась в качестве вещдока.

Выйдя на волю Кузя наконец увидел Её. Останкинская башня в лучах солнца казалась иглой, которой Бог зашивает дыры в московском небе. Она пронзала облака, обещая славу, лимузины и ужин с Примадонной.

Пилигрим двинулся на свой заветный маяк. Он шел через бурьян, через дворы, где белье на веревках хлопало ему в ладоши, через гаражи и заборы, которые приходилось перемахивать из нежелания их обходить. Башня дразнила. Она была близко, как коммунизм, и так же недостижима.

Наконец Кузя, хромая на подвернутую в лопухах ногу и щеголяя пятном от мазута на единственной парадной рубашке, дополз до проходной телецентра «Останкино». Он встал на свой почётный пост. Часы текли, как патока. Мимо проносились небожители, мелькали лица, знакомые по программе телепередач на вчера и завтра.

Наконец появился Он. Юрий Николаев. Человек-улыбка, воплощение воскресного счастья всей страны. Кузя рванулся наперерез, путаясь в словах и собственных конечностях:
— Юрий Александрович! Здравствуйте. Я, Кузя из Колдырей, то есть Михаил Кузин! Музыка тут... На кассете... Рубашка только, извините, это я упал...

Николаев даже не замедлил шаг. Икона телестиля смотрела прямо перед собой, поглощённая предстоящим эфиром. Его губы, привыкшие произносить «Добрый день, дорогие друзья», шевельнулись. Громко, отчетливо, с безупречной дикцией центрального вещания, не оборачиваясь, он произнёс:
— Пошёл нах...