Послабление в Великий пост

«Золотая рыба в сетях будней»

Сегодня — рыба.
И это не просто кулинарное послабление, а целое событие, почти праздник среди серой, как мышиная шерсть, недели.
Мила, моя добрая волшебница в засаленном фартуке, колдует над карпом. Он лежит на противне, как сказочное чудовище, усыпанный кольцами лука и дольками лимона, истекая янтарным соком.
Вся наша берлога — я, старый грешник, у которого от запаха подкашиваются тощие ляжки,собака и кошка, томно щурящая натруженные глаза, — замерла в едином, почти животном предвкушении.

Мы — три хищника, прирученные бытом, ждем своей доли тепла.

Но вот стол накрыт.
И на нём нет того, без чего, кажется, невозможно представить настоящую человеческую радость.
 Ни пузырьков в тонком бокале, ни тяжёлой рубиновой влаги в граненом пузане.
Пусто.
 Только заварник в керамической попоне. Только чай, жидкий и постный.

И тут меня накрывает острой, почти физической тоской.
Я — ужасный человек.
 Это я знаю давно, ещё с той поры, когда мог одним словом разбить чужую надежду.
Но сейчас я вижу свою ужасность в ином: я оказался стойким.
Стойким, как тот самый дуб на ветру, который не гнётся, а только тупо скрипит. И от этой стойкости, Господи, как же тоскливо!
Падать — это понятно, это по-человечески, с надрывом и хрустом.
А стоять, сцепив зубы, — это какая-то скучная, железная кара.

Нет, я всё-таки ужасный.
Ужасный своей трезвой волей.

Но — странное дело — собака уже положила мне на колено тяжёлую, лобастую голову, а кошка негромко урчит, будто шьёт на машинке.
И Мила ставит передо мной дымящуюся рыбину, от которой валит пар со вкусом детства.
И я понимаю: стойкий — не значит хороший.
Но ужин будет.
И мы будем.
А остальное — переживём.