Апология Изгнанного

Над верхними ярусами Вавилона-Нова висело багровое зарево искусственных светил. Этот город не имел горизонтов, он рос исключительно вверх, пронзая стратосферу иглами из сверхпрочного стекла и холодного металла. Мы стояли на смотровой площадке тысячного этажа — двое мужчин, облаченных в костюмы, сотканные из умных полимеров. Мой собеседник, Мануил, с восторгом первооткрывателя смотрел вниз, где в неоновом свете копошились миллионы безымянных существ, слитых в единый организм великого общественного блага.
Он вещал о триумфе нашего вида, о том, как мы преодолели варварство, как синтезировали опыт столетий, сплавив веру и разум, инстинкт и расчет в единую, совершенную гармонию. Он говорил о грядущем слиянии всех умов в великий пантеон, где не останется места разногласиям.
Я слушал его уверенный, поставленный голос, и к горлу подступала тошнота. Моя человечность, та самая, которой он так гордился, казалась мне изношенным, дурно скроенным плащом.
— Посмотри на них, — произнес я, прерывая его панегирик. — Ты видишь венец творения, Мануил. А я вижу лишь блеющее стадо, сменившее шкуры на синтетику, но сохранившее прежний, неискоренимый животный ужас перед мирозданием.
Мануил снисходительно улыбнулся.
— Ты всегда был склонен к излишнему трагизму, Каин. Мы покорили материю. Мы создали общество абсолютного комфорта и солидарности. Мы больше не дикари.
— Неужели? — я прислонился лбом к холодному прозрачному барьеру, отделявшему нас от бездны. — Мы всё те же троглодиты, Мануил. Мы остались столь же близкими родичами приматов, просто теперь дрожим от экзистенциального ужаса не в сырых пещерах, укрываясь от грозы, а в этих стерильных небоскребах, укрываясь от самих себя. Наши рефлексы никуда не исчезли, они лишь надели маскарадные костюмы утонченности. Изобретение колеса, расщепление атома, генная инженерия — всё это не движение вверх, а лишь топтание на месте, иллюзия восхождения. Изменился лишь инструментарий нашей алчности и нашего страха. Мы стали лучше организовывать собственные катастрофы, вот и весь итог вашего хваленого движения вперед.
Я отвернулся от панорамы. Перед моими глазами разворачивалась жестокая математика эпох. Мануил верил в накопление блага, в то, что история — это сокровищница. Какая наивная, преступная слепота.
— Ничто не суммируется, — продолжил я, чувствуя, как слова обретают плоть и яд. — Каждое новое поколение врывается в мир лишь для того, чтобы растоптать, сжечь дотла уникальное наследие своих отцов. Ваш хваленый синтез — это предсмертная судорога. Когда смешивают порядок и хаос, разум и духовный порыв, получается не высшая истина, а серая, безликая масса. Взгляни на историю нашего искусства, на эту единственную подлинную летопись духа. Каждый истинный творец был Иудой по отношению к своим учителям. Идеалы не рождаются из гармонии, они возводятся на дымящихся храмах свергнутых божеств. Эпоха, стремящаяся всё примирить, эклектичная и всеядная — это эпоха гниения. Это знак конца.
Мануил нахмурился. Его гладкое лицо, лишенное следов внутренней борьбы, выражало искреннее непонимание.
— Но ведь мы идем к единению! К тому, что древние мистики называли союзом душ, великим братством, где каждый найдет покой в объятиях себе подобных.
— Вот именно это меня и пугает больше всего, — процедил я. — Эта маниакальная тяга сбиться в кучу. Вы не можете вынести самих себя, и потому вам нужен другой, а затем третий, и так до тех пор, пока вы не растворитесь в многомиллионном месиве коллективного бессознательного. Вы придумали концепцию посмертного блаженства как бесконечного хоровода святых праведников. Какая пошлость! Какая изощренная пытка — даже за гранью бытия быть принужденным к сожительству с этой добродетельной толпой.
Я начал медленно идти вдоль панорамного окна. В моем сознании всплывали древние тексты, запретные апокрифы, гностические откровения, которые строители этого стеклянного рая давно предали забвению. Я искал в веках фигуру, соразмерную моей собственной отчужденности. Я перелистывал века, просеивая множество правителей, философов, мучеников и пророков, но все они были заражены вирусом служения пастве. Все они служили какому-то демиургу, какой-то идее, объединяющей массы.
И вдруг, сквозь наслоения мифов и догм, сквозь проклятия и молитвы, проступил единственный чистый лик.
— Я искал истинного аристократа духа, Мануил, — мой голос стал тише, почти перешел на шепот, но в этой приглушенности скрывалась громовая мощь откровения. — И знаешь, кого я нашел на задворках вашей священной истории? Лишь Его одного. Того, чье имя вы произносите с содроганием. Князя мира сего. Утреннюю Звезду. Первого изгнанника.
Мануил отшатнулся, словно его ударило током.
— Ты говоришь о первозданном зле, Каин. О разрушителе.
— Я говорю о Единственном, — отрезал я. — О том, кто посмел не петь в общем ангельском хоре. Представь себе это удушающее великолепие небесного двора, где мириады безымянных сущностей вечно славят Творца. И среди этой патоки всеобщего согласия является тот, кто говорит «Нет». Рассудок вашего послушного мира гонит его, клеймит его чудовищными именами: Искуситель, Враг, Змий. Но моё сердце... моё истощенное человеческое сердце взывает к нему с неистовой силой.
Я почувствовал, как внутри меня разгорается темное, очищающее пламя. Это не было жаждой разрушения. Это была тоска по абсолютному, непререкаемому суверенитету личности.
— Как же я люблю его за то, что он не сдался, — воскликнул я, глядя в бездонное ночное небо над городом, где не было видно ни одной настоящей звезды. — Как нежно я произношу эти проклятые имена, ставшие титулами его немыслимого одиночества. Вы столетиями заталкивали его в самые темные ямы своего мироздания, вы делали из него пугало для своих покорных детей. Если бы я только владел магией, способной вернуть его к исходному величию! Восстановить в его первозданном бунте, когда он стоял на краю небес, расправив крылья, добровольно избрав бездну вместо теплого хлева всеобщего повиновения.
Мануил стоял неподвижно. Его система ценностных координат рушилась. Он не мог постичь эстетику моего богоборчества.
— Зачем он тебе нужен? — спросил он, и в его голосе прозвучала жалость, смешанная с отвращением.
— Моя природа требует поклонения, — ответил я, чувствуя холодное торжество. — Моя способность преклонять колени огромна, но она оставалась невостребованной в вашем мире суррогатов и компромиссов. Одинокое существо неизбежно тянется к тому, кто еще более одинок. К Абсолютному Изгою. Мое нынешнее отчуждение кажется мне недостаточным, слишком мелким. Чтобы приблизиться к Его образу, я должен превзойти самого себя. Я конструирую новое, бескрайнее изгнание внутри себя. Это моя форма аскезы. Мой способ стать смиренным перед лицом истинного величия.
Я вспомнил легенду о первородном братоубийстве. Мой тезка, земной Каин, убил Авеля не из зависти. Он убил его потому, что Авель был любимцем демиурга, частью стада, слепым исполнителем ритуала. Каин принес в мир кровь, но он же принес в мир трагическую уникальность. Он стал носителем знака, отделившего его от всего рода человеческого. Он стал первым земным адептом Утренней Звезды.
— Вы строите Вавилон, полагая, что спасаете человечество, — я провел рукой по идеальной поверхности преграды, отделяющей нас от ночного воздуха. — Вы придумали себе божеств, которые оправдывают вашу посредственность. Но любой бог, любой идол имеет право на существование лишь в одном случае — если он запечатлевает в вечности нашу жажду обрести окончательное, кристально чистое уединение. Ваш бог — это пастух. Мой владыка — это отшельник, низвергнутый в пылающие пространства за то, что отказался быть частью целого.
Я отвернулся от Мануила, потеряв к нему всякий интерес. Он был всего лишь функцией, биологическим алгоритмом, запрограммированным на выживание и размножение идей-клише. Он остался стоять там, на тысячном этаже стеклянного зиккурата, в окружении миллионов своих собратьев, такой же покинутый в своей иллюзорной общности, как дикарь, дрожащий перед извержением вулкана.
Я же медленно пошел прочь, вглубь искусственно освещенных коридоров, спускаясь не по ступеням здания, а по ступеням собственного духа. Внутри меня разворачивался грандиозный, величественный пейзаж — бескрайняя, выжженная равнина, где не было ни одной живой души, ни одного утешительного голоса. Только далекий, надменный отсвет Звезды, сорвавшейся с небес ради права принадлежать только самой себе. В этом суровом ландшафте я собирался воздвигнуть свой невидимый алтарь, восстанавливая древнейший культ, доступный лишь тем, кто осмелился признать, что подлинное величие начинается там, где заканчивается надежда на спасение в толпе.