Тщета Глава 14

- А ещё… - после отпуста баба помялась на месте, показывая крайнюю нерешительность, но при этом зудящую озабоченность, которая не давала ей смолчать. Лицо её, только что страдавшее и плакавшее о гресех, побледнело было, а теперь снова начало заливаться краской.

- Да, конечно, говорите…

- Да я, вообщем-то и не хотела говорить. Но мы вас, батюшка, любим, сердце наше о вас кровью обливается. Матушку вчера соседка видела на бульваре с каким-то мужчиной. Она сама хотела сказать, но не решилась, а я уж, простите меня, дуру грешную, спрошу: ведь это супруга ваша, должно быть, по делам милосердия куда направлялась?

- Не сомневайтесь, - последовал ответ самым простым и спокойным голосом. - именно по делам милосердия.

- Ага, всё- всё, покойны мы тогда! Ну сами посудите, не должно матушке себя так вести… Она же пример для всех нас, баб.

- Несомненно, Агафья, благодарю за бдительность!

Агафья колобочком откатилась в глубину храма, где её ждала такая же дородная, как она, подружка. Подобострастно наложив на свои пышные груди широкое крестное знамение, они поспешно вышли из храма, так как были последними на исповеди и работники уже начали гасить свечи.

- Батюшка сказал, что они направлялись по делам милосердия, - многозначительно произнесла Агафья и закивала головой, видимо, - в знак огромного доверия к словам любимого батюшки. Ох, как хотелось его защитить от всего дурного, ведь он такой молодой, хоть и грамотный, и учёный. Прижать его к себе, оградить мощными руками от всех дьявольских козней, накормить чем-нибудь вкусненьким.

«Накормить» - извечно было, есть и будет наивысшим проявлением любви у баб, пока бабы не переведутся на земле. Ведь какая же это радость - возможно, даже единственная из доступных этим женщинам, дородным, неграмотным, но все-все постигающим сердцем, -  таким же, наверное, широким, как и их грудь.

Что может, когда не знаешь красивых, высокопарных слов, лучше рассказать о переполняющей тебя любви, нежности и жалости? Конечно же, тёплый хлеб, давеча вынутый из печи, отдохнувший под белоснежным рушником, но еще хранящий тепло под толстой, хрустящей корочкой. Каша с маслом из котелка, молоко свежей дойки, старательно выжатое пухлыми пальцами хозяйки, без устали ухаживающими за всеми и за вся, но не знающими ухода. Вот они: большие, широкие, с черными луночками под желтоватыми ногтями. А с мизерными, ювелирными ладошками разве к корове подойдешь, - треснут и обломятся!

Смажут бабы перед тем, как на печку или лавку забираться, свои руки сметаной или сливками - вот и весь уход. Зато сколько всего успевают эти проворные пальцы - диву даешься, откуда в них столько гибкости и юркости! Огурчики засолят, яблоки замочат, капустку нашинкуют, курников налепят, ушного запекут.

Ждут бабы своих иванов, к вечеру обмоются в лохани, приоденутся, и только уронят на резной наличник окошка свои пышные груди, только вздохнут от тягот дня, как уже встречай, хлопочи по-новой, на руки полей, полотенце подай, встреть-приветь. И куда идут иваны прежде всего? Правильно, - к столу, - с избытком получать ту любовь, которая готовилась для них весь день, вызревала, засаливалась, лепилась, выпекалась…

Воистину, солнце мира закатится, когда женщина своему супругу подаст горошину на блюде, - не от пустых закромов, и даже не от пустого сердца, а от сердца, занятого тысячей бесполезных дел и никому не нужных мелочей. Канет в лету самое действенное - смазать сметанкой и быть желанной и любимой. Супруги будут хвалиться своими женами, втайне изнывая от голода. Дети будут лакомиться пирогами, приготовленными чужими руками, и смутно подозревать своих родительниц, - сами не зная, в чем. Наверное, тепло передается не только от печи, оно должно сначала выйти из сердца. Земля, осиянная солнцем, произростила злак из любви. Чтобы злак стал хлебом, нужна любовь человеческая…

Вот о чем думал Михаил, кончиком пальца водя по граням лежащего перед ним распятия. Он вошёл в алтарь, снял облачение, приготовил необходимое к утрене. И хотя ему нужно было, как обычно, бежать, сегодня торопиться не было никакого желания. Проверить уроки у Матвея, побеседовать с детьми, узнать, как провели они этот день, о чем спрашивали себя, о чем спросят его… Хорошо, что облачение ему готовит сердобольная трудница свечного ящика, хотя сама уже в годах и то и дело болеет. Как хорошо, что дома есть экономка, которая сходит за хлебом и на базар. Как хорошо, что Господь посылает ему добрых людей, а через них - утешение его мятущемуся и восстающему сердцу.

Михаил решил пройтись, хотя было не лучшее время года и не лучшее время суток для прогулок. Последние светочи отгорели над акваторией и пеплом осыпались за горизонт. На липком небе осталось что-то, напоминающее разорванное чёрное кружево. Нужно было размять ноги после долгой службы, - а они предательски не слушались, не хотели идти. Так и застыла фигура Михаила возле чугунной решетки набережной, вглядываясь в пустоту весьма бессмысленно, - потому что в ней ничего нельзя было рассмотреть. Ни единого ответа на многочисленные вопросы. Для его служения необходимы были ясный ум и железная воля, - люди должны чувствовать импульс в том, кто вызвался наставлять их в духовной жизни, а сейчас импульс его еле теплился, как затухающая свеча, и сам он нуждался в наставлении.

Отправиться к отцу Владимиру? Но как примет его духовник после столь частых и настойчивых эпизодов непослушания? «Зачем идёшь за советом, если все равно собираешься поступить по своей воле? Какое утешение строптивому, кроме боли от собственных шишек?

Олимпиада, конечно, не дома. Забавно было бы встретить ее прямо здесь, на набережной, беззаботно прогуливающуюся в компании мужчины, вызвавшего негодование местных кумушек. Вот ведь Агафья и ей подобные, - святая простота! Разве объяснишь им, - которые всем сердцем принимают извечное, суровое, но веками стоящее на крепком основании «нельзя», - поступок Олимпиады? Разве растолкуешь про тонкую душевную организацию, сложно-сплетенную и хитро-спутанную, которая переливается, как северное сияние и знает так много оттенков и полутонов «нельзя» и «можно»?»

Несколькими часами ранее, а, именно, когда отец Михаил служил в алтаре, Мстислав Урванцев сидел в кабинете главного редактора «Знания и искусства» и с трудом скрывал удовольствие на своем лице. Удовольствие обезоруживало его, раздевало, делало глухим, слепым и податливым, как кот, которого почесывают за ухом. Сам он не просил никаких нежностей, ибо прекрасно знал, что они вытаскивают на свет все его слабости. Но так как нежили его настойчиво и в самых лестных выражениях, Мстислав против своей воли начал подтаивать.

- Господин Урванцев, я с большим удовольствием составил это ходатайство к Принцу Ольденбургскому. Надеюсь, его Высочество нам не откажут! Я наслышан о нём, как о человеке высоконравственном и прогрессивном, любящим науку и уважающем медицину. Ну а вы - вы просто душка! Вы ухватились за нерв! - и если вам удастся развить ситуацию, мы поднимем интерес и численность нашей аудитории на очередную высоту. Об этом, конечно, будут читать, в этом захочется разобраться каждому, и не только учёным, но и простому обывателю. Кронштадтцы, несомненно, захотят разъяснений, да и до Петербурга - рукой подать! Надо будет подумать о количестве экземпляров - возможно, есть смысл увеличить тираж! Но я тороплюсь, ох как я тороплюсь, виновато мое извечное нетерпение! Скажите, милейший, как пришла к вам эта идея? До вас дошли слухи или это, так сказать, наверняка?..

Мстислав судорожно соображал, как ответить на этот вопрос. Ему не захотелось умалять своей на самом деле ничтожной роли в этом деле, отчего высказался он уклончиво:

- У меня есть информаторы, которым я доверяю. И потом, вы же знаете, журналисты - те же ищейки! Это - наша доля, разбираться в слухах и решать, какие из них сделать реальностью.

Собеседники заговорщически рассмеялись, но почти сразу главный редактор откашлялся и принял самый серьёзный вид.

- Мстислав Владимирович, мы с вами трудимся в уважающем себя издании, главное кредо которого - нести в массы знания, рассказывать о последних научных открытиях, передовых изобретениях… без всяких намёков на сенсации и псевдонаучную ерунду.

Мстислав внутренне вздохнул: честно сказать, в его ремесле его привлекал именно процесс создания статей, а не скрупулезное знание предмета, о котором велась речь. И да, он любил и соль, и перчинку, и иронию, и интригу, и его тяготило то обстоятельство, что он не всегда мог пользоваться этими приемами, потому что «направленность журнала строго регламентировала подачу материала». Самому Урванцеву нравилось читать статьи и эссе, содержащие критическую точку зрения, отражающие человека, ход его мыслей и его умозаключения, владеющего словом и имеющего это слово высказать без оглядки на всякие регламенты. Чисто научные статьи навевали на него смертельную скуку, а вот произведения, поднимающие острые социально-политические вопросы, всегда встречались на ура.

Но приходилось держать себя в рамках, рассказывая налево и направо о беспристрастности и аполитичности «Знания и искусства», и делать вид, что он  неимоверно гордится этим. На деле же - писать усредненные статейки, при этом не всегда превосходно владея освещаемым предметом. Те статьи, которые выходили из-под его пера, обтесывались настолько, что, в конце концов, крайне отличались от оригинала. А потом, полинялые, бесцветные, они ложились на стол к главному редактору и получали свои овации. Все муки творчества и страдания, которые испытывает всякий автор, работая над произведением, сливались в отхожее место, словно «воды у роженицы».

Но Мстислав терпел.

- Не волнуйтесь, Фавст Сергеевич, мы в любом случае останемся в выигрыше. Должно все хорошенько разведать. Гибель доктора налицо, но вот при каких обстоятельствах она произошла и что стало причиной?… Если слухи не оправдаются, мы будем первыми, кто их развенчает. Я обещаю вам самую что ни на есть научность в обращении с этим материалом! Мы опросим всех свидетелей, пусть ученые сами дадут оценку происходящему. Если же гибель Турчиновича произошла вследствие заражения чумой, то мы будем первыми, кто открыто заговорит об этом. К тому же ещё и героями - рискующими собою для просвещения масс, - и тут Мстислав осознал, что говорит словами Олимпиады, - вы совершенно справедливо заметили, что новость эта затрагивает не только матросов, но как раз и самую просвещенную прослойку общества. Тема инфекционных заболеваний - это передовая тема современного общества, потому что инфекции не выбирают себе жертв: ими могут стать и стар, и млад, и матрос, и чиновник, и даже мы с вами…

Фавст Сергеевич слушал эту тираду, как оглушенный, а в конце даже сглотнул набежавшую в пересохший рот слюну. Если бы он не носил бородку клинышком, то можно было бы увидеть, как заходил вверх-вниз по шее его выпирающий кадык. Будучи от природы человеком впечатлительным, он живо примерил на себя всю ситуацию и внутренне ужаснулся.

- Да-да, конечно! Вы берете на себя очень важную миссию, и я…преклоняюсь перед вашим бесстрашием! Да, именно так! Но скажите мне, кто собирается вас сопровождать? Эйзен, кажется? Мне это имя ни о чем не говорит, или я… запамятовал?

- Илья Эйзен? О, не волнуйтесь, - Мстислав почувствовал, как на его лбу в вообщем-то не жарком кабинете руководителя проступают микроскопические капельки пота, - это - наш внештатный сотрудник.