Когда вылетает птичка

 Весна 2024 года

Я смял в руке очередную опустевшую чёрную с золотом узкую жестяную баночку и запустил в стоявшую посреди комнаты мусорную корзину. Попал.

— Три — ноль, — собственный голос после бессонной ночи, опустевшей пачки сигарет и нескольких энергетических напитков напоминал хриплое карканье.

Аккуратно закрыл уснувший навеки ноутбук и от души потянулся. Я был счастлив, хоть в голове звенело, а в тесной съёмной комнатке можно было смело вешать топор. Эту квадратную комнатушку, размером больше напоминающую коробку, только со спускающейся с крышки одинокой лампочкой Ильича, я снял два дня назад, перед тем, как выполнение задачи вступило в финальную стадию. Комнатка располагалась в общаге на окраине небольшого городка Алексеевска.

Как меня сюда занесло? Да я в принципе человек очень мобильный.  Настолько мобильный, что в свои неполные двадцать пять лет не имею привязки абсолютно ни к какому месту на всём Земном шаре. Ну разве что прописан, в соответствии с документами, в одном из отдалённых районов краевого центра. Тоже в общежитии, только не в таком убогом, как это, а в так называемой малосемейке.

Мы жили там когда-то давно вдвоём с мамой. Мама родилась в тысяча девятьсот восьмидесятом году. В разгар Олимпиады, как любила шутить она. Выросла в детском доме, а комнату получила от государства, когда стала совершеннолетней. Почему и как оказалась в детдоме, мама не знала, и разумеется, не имела представления о предыстории своего появления на свет. После выпуска из детского дома работала швеёй в мастерской у частника. В девятнадцать лет родила меня, и после мы всегда жили вдвоём.

Конечно, ей приходилось очень тяжело, ведь помогать было некому. Целыми днями мама шила на дому, и передо мной постоянно мелькали лица её заказчиц. В детский сад я не ходил, поскольку родился очень болезненным и на лету схватывал все вирусы, потому на одних лекарствах можно было разориться.

Когда мне исполнилось пять лет, мама начала подрабатывать уборщицей по вечерам, чтобы иметь хоть какой-то стабильный заработок.   Как швея мама выполняла довольно простые заказы, потому и заработки имела неравномерные. Тогда я и привык проводить большую часть вечеров в одиночестве.

Лет в двенадцать я и сам начал подрабатывать: мыл машины, раздавал листовки, расклеивал объявления. Всё мечтал устроиться в городской парк на аттракционы, чтобы вдоволь там накататься, но туда на работу принимали только с восемнадцати лет.

Когда мне исполнилось четырнадцать, в моей жизни появился первый игровой ноутбук. Я копил на него больше года, плюс мама добавила. Купил подержанный,  но хорошего качества. Спасибо мужикам, работающим в мастерской по ремонту компьютеров, расположенной в соседнем доме.

В мастерскую я впервые попал случайно, пришёл спросить, не нужен ли им промоутер или расклейщик объявлений. Меня попросили сбегать за шаурмой и за пивом, подсказав, в каком магазине точно не станут проверять мой возраст. Сами работники выполняли какой-то срочный заказ, потому им было некогда отвлекаться. Я справился с заданием и получил двести рублей. Также меня попросили оставить номер своего телефона на случай, если понадобится промоутер.

Позвонили через пару недель, и после этого я довольно часто раздавал рекламные листовки на улице или раскладывал их в почтовые ящики. Потом в мастерской мне и подогнали ноутбук. И после этого понеслось...

Я не знаю, как и почему происходят подобные вещи, но я словно видел всё насквозь, и в голове моей сами собой стали появляться не только программы, но и рождались странные экспериментальные схемы. На последних я старался не зацикливаться, поскольку в мои планы не входила дальняя дорога в казённый дом.

Но жизнь рассудила по-своему, меня не спросила. Мне было семнадцать лет, и я учился на втором курсе радиотехнического колледжа, когда заболела мама. Лечение требовало огромных вложений, и тогда я взялся за первый «заказ». Кстати, подогнал мне его опять же один из работников той самой мастерской. Не знаю, как его зовут в самом деле, все называют его просто Джим, как собаку. Именно Джим заметил мой интерес к особого рода программам и взялся меня «обучать».

Со временем получилось так, что ученик превзошёл своего учителя. Но это уже потом, много позже.

Мамы не стало, когда мне было девятнадцать. В армию меня призвали позже, поскольку до этого я ухаживал за ней. Четыре года назад я демобилизовался, вернулся в родную малосемейку и... запил от безысходности и одиночества. Почти на две недели выпал из жизни, пока случайно не встретился на улице с Джимом.

Вроде, и не было больше причины «брать заказы», не для кого стараться, но я взял, чтобы отвлечься. А когда получил вознаграждение, в моей голове начала формироваться идея, сначала показавшаяся мне дикой. Но чем больше я думал, тем сильнее увлекался появившейся мечтой.

Начал «работать» днями и ночами, оброс клиентской базой. В малосемейке больше не живу, постоянно меняю локации, устройства и IP-адреса. Женщины в моей жизни тоже только приходящие. Единственное, что у меня осталось, — это память о маме и собственное имя. Я Субботин Егор Вадимович. Фамилия мамина, полученная в детском доме, а отчество, скорее всего, настоящее. И дата рождения: восемнадцатое июня тысяча девятьсот девяносто девятого года.

И вот сегодня мой путь длиной в несколько лет вплотную подошёл к логическому завершению, а я — к осуществлению задуманного. Билеты куплены, вылет через семь часов, а завтра вечером я уже буду там, где круглый год солнечно и тепло. Там, где меня никто не знает и никто не найдёт, а Егор Вадимович Субботин перестанет существовать. У меня будет новое имя.

Я быстро собрал в рюкзак свои пожитки, надел куртку, по привычке проверил карманы, чтобы ничего не забыть, и осторожно вышел в общий коридор. Комнату запирать не стал, как и выключать свет. Шторы были по-прежнему наглухо задвинуты, так их и оставил.

Арендованная в неофициальной конторе машина была припаркована за углом, почти в зарослях сирени, которая ещё не то что не цвела, а листьями-то не успела покрыться. Конец апреля выдался прохладным, да и май, кажется, обещал быть таким же.

Раннее первомайское утро было тусклым и унылым, будто в октябре. Устроившись в старой тачке, я завёл мотор, включил печку и бросил последний взгляд на приютившую меня ветхую общагу. Через несколько минут автомобиль уже петлял по улочкам, ведущим к автодорожному мосту. За мостом начиналась развязка, а дальше — трасса в сторону краевого центра. Аэропорт расположен как раз по пути, на несколько километров ближе большого города.

Багажа у меня как такового нет. Если уж я имя с собой брать не собираюсь, то барахло мне не нужно и подавно. Всё, что мне нужно в моей новой жизни, находится в карманах куртки и в голове. Осталось только сбросить в реку ноутбук, который я полностью «обезвредил», превратив в бесполезную железяку.

То ли проведённая без сна ночь всё же сыграла со мной злую шутку, то ли я расслабился раньше времени, но довольно мощную полностью тонированную машину, которая ехала по пятам, заметил не сразу, а уже тогда, когда въехал на мост.

Всё-таки решили не отпускать меня, а значит, вели с самого начала моей работы... Слишком многое я узнал, получается? Не зря это задание сразу казалось мне подозрительным, слишком рискованным. Нужно было прислушаться к интуиции, однако желание одним махом всё закончить и сделать гигантский шаг к осуществлению мечты оказалось громче голоса разума.

Времени и места для манёвра уже не оставалось, и чёрный монстр начал теснить меня к ограждению.

Стараясь особо не задумываться о слишком большой разнице в мощностях двух машин и не слишком паниковать, я вдарил по газам в надежде оторваться. Впереди пост, до него меньше километра. Видимо, водитель тонированного внедорожника тоже был в курсе этого, поскольку решился протаранить меня. Я успел подумать о том, что шансы спастись из машины, упавшей в реку, не просто ничтожно малы. Они приближаются к отрицательному значению.

А потом наступила невесомость. Вот и всё.

...— У него ресницы дрожат, отвечаю!

Голос, который отдавался в моей тяжёлой, словно набитой ватой голове, явно принадлежал подростку.

— Живой, — удовлетворённо подтвердил мужской голос. — Молодец, живучий!

— Господи, а воды столько вышло, я уж думала, не откачаем, — скороговоркой пробормотала женщина.

— Сейчас придёт в себя, и поедем в больницу. Глаза уже почти открыл, — снова вступил мужчина.

Тонкая полоска яркого света резанула по глазам. Так я что же, живой?!

Глава вторая
Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город, —

Сердце Родины моей!..

Разноголосый хор вторгся в реальность, заглушая остальные звуки внешнего мира, и я слушал песню, прикрыв глаза, которые начал было открывать. Бодрая и оптимистичная композиция звучала, казалось, откуда-то сверху и сбоку.

Даже в своём странном состоянии, с гудящей головой и невозможностью сделать нормальный вдох, в холодной и мокрой, прилипшей к телу одежде, я с удовольствием слушал песню, полностью проникся радостью и оптимизмом раннего майского утра.

Потом почувствовал, как меня взяли за плечи, за спину и за ноги и куда-то переложили. Видимо, на носилки. А после понял, что оказался в салоне довольно большого автомобиля.

— В училище музыку включили, — причитал незнакомый голос, явно принадлежащий пожилой женщине. — Ребята должны были на демонстрацию собираться, а тут такое... Эх...

— Вы бы, мать, лучше собирали вещи и уезжали. В районе ремонтного завода дамбу прорвало, топит вовсю, — уже знакомый недовольный и тревожный голос принадлежал доктору. — И тут река из берегов выйдет, вопрос времени.

— Собралась уже, милок! Зять за машиной ушёл, скоро поедем, — пожилая женщина совсем не обиделась на резковатый тон врача. — Вот, фотоаппарат возьмите, он у парня с собой был.

— Точно его? — усомнился доктор.

— Точно, точно! Он, парень-то, бродил тут, фотографировал берег и высокую воду, когда тот мальчишка в воду упал. Парень фотоаппарат бросил, нырнул. Вытащил мальчонку-то, и тому хоть бы что, а сам упал без сознания! И куда родители смотрят, зачем ребятишек в такое время одних отпускать...

— Ладно, мать, пора нам. Сейчас милиция приедет, передадите им фотоаппарат и вот эту выписку. Тут всё написано о том, что случилось, и куда мы увезли героя. Они всё равно будут беседовать со всеми, и с ним тоже, когда он в себя придёт.

Кто герой, я?! И что за фотоаппарат? Если я когда-то что-то и фотографировал, то максимум на смартфон...

Но додумать эту мысль я не успел. Двери захлопнулись, машина взяла с места, а я опять провалился в темноту и безвременье.

* * * * * * *

Очнулся ещё в реанимации, в тот же день, ближе к вечеру. После меня перевели в палату интенсивной терапии, где я, по ощущениям, провёл ещё пару дней. Думать и размышлять было особо некогда, а чувствовал я себя неважно. Заново учиться дышать, как выяснилось, не слишком приятно и ни разу не романтично. Да ещё тяжесть в голове не отступала.

А потом стало как-то резко легче, и вскоре меня перевели в неврологию, под наблюдение.

В течение всего этого времени я не мог отделаться от мысли, что как будто нахожусь в старом советском кино. Меня смущали ретро-обстановка в больнице, медицинское оборудование, униформа врачей и персонала. Кроме того, я никак не мог понять, с какой стати та бабушка говорила о фотоаппарате, и почему меня назвали героем.

Как меня извлекли из затонувшей арендованной машины, и куда делись мои преследователи? Хотя... С ними-то как раз всё ясно, дело сделали и свалили. Но получается, что были свидетели произошедшего?

А ещё меня тут, в больнице, уже несколько раз назвали Валерием Александровичем.

Разумеется, я делал вид, что ничего странного со мной не происходит, и не задавал вопросов. Решил молча вести наблюдение и собирать информацию, иначе врачи сочтут, что у меня когнитивные нарушения, и тогда можно загреметь совсем в другое место.

В общую палату в неврологии меня привезли на каталке, но доктор, — суровая дама средних лет в очках с толстыми стёклами и со старомодной причёской, — сказала, что я могу потихоньку вставать и ходить. Что я и сделал, решив, что пора уже самостоятельно наведаться в отхожее место, ибо я не немощный.

— Помочь?

Увидев, что я сел, с соседней кровати приподнялся молодой и светловолосый вихрастый парень. Его круглые голубые глаза светились   сочувствием.

— Нет, спасибо, — помотал я головой.   — Врач разрешила, значит, нужно пытаться самому.

Я впервые за прошедшие дни отважился на столь длинную фразу и окончательно убедился, что мой голос звучит по-другому. До этого только подозревал. По-прежнему хрипловато, да. Но раньше эта хрипотца была особенностью тембра, а теперь казалась временной, следствием произошедшего со мной. И в целом голос казался чуть выше и звонче, хотя по-прежнему оставался баритоном.

Держась за стену, я добрёл до выхода из палаты, открыл старомодную белую дверь и оказался в коридоре, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет. Но не полностью, не до потолка, а лишь до середины. Дальше стены и потолок были белёными.

К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.

Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и... замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.

Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?

Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.

— Это что ещё за пупсик? — всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.

Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я?! Как такое возможно?

Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.

И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я... Кем я являюсь по жизни? Или являлся...

Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у;же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраттся, что, собственно, происходит.

Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.

Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу,  родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

«Ну это по-любому не моё», — мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.

Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное...

Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.

Стало тревожно и... страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

— Извини, — откашлявшись, я всё же обратился к соседу. — А что там... в городе вообще происходит? И как тебя зовут?

Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.

— Я Лёха, — охотно сообщил он. — А ты Валера, я уже знаю.

К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.

— Учишься? — поинтересовался я осторожно.

— Да, в училище, на сварщика, — кивнул Лёха. — Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!

— А что пропустил?

— Как что? — круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. — Да там такое... Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!

Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно,  кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя... Та бабушка сказала, что я сам выбрался.

Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил... Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит?!

В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.

— Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.

«Час от часу не легче», — обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.

Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой.  Чёрт. И как я должен понять, кто из них — мама, в кто — тётя?! Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.

Глава третья
Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.

К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.

— Сынок! — заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.

А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй. 

— Валерик! — а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо;льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.

В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.

— Как ты? Всё хорошо?

— Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?

Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.

Ведь если здесь сейчас я, то настоящий Валерий Александрович Полетаев, их «Валера» и «Валерик»... он...

И тут я понял, что никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не смогу сказать правду (и не потому, что мне не поверят, сочтут сумасшедшим). Тем более, этим двум женщинам, взирающим на меня с обожанием, невыносимым облегчением и надеждой. Я останусь их Валерой так долго, как мне позволит судьба. К тому же, другого выхода у меня всё равно нет, как и возможности что-либо изменить в лучшую сторону. А в худшую сам не хочу менять. Это слишком  жестоко.

— Сегодня уже всё хорошо... родные мои, — хрипло выдавил я и увидел, как «тётя» смахнула слёзы. — Только голос пока не восстановился. И... я не очень хорошо помню, как всё произошло, так что не пугайтесь, это... норма. Доктор сказала, что мозг не пострадал, потому все функции полностью восстановятся, но не сразу... со временем.

— Вот и ладно, вот и хорошо, — зачастила «мама», кивая и прижимая тёплые ладони к моим щекам.

Лёха смущённо покашлял и тактично удалился из палаты, подмигнув мне от двери.

— Совсем мы тебя заговорили! — воскликнула «тётя» и начала открывать объёмную сумку из коричневой плащовки. — Мы тут принесли тебе... Вот, сначала это, потом остальное.

И перед моим взором появился источник того самого аппетитного аромата: приличных размеров эмалированная миска, накрытая белоснежной марлей.

— Пирожки твои любимые. С зелёным луком и яйцом, а ещё с картошкой и рыбными консервами, — сообщила «мама».

— Спасибо!

Я так и сидел с миской в руках. Вот и узнал, какие пирожки люблю, оказывается. Просто раньше для меня никто и никогда их не пёк; я покупал казённые, в пекарнях и сетевых супермаркетах. Мама умела готовить только самые простые блюда, а сам я вообще не имею склонности к кулинарии.

— Поставь на тумбочку, ешь, пока тёплые, — распорядилась «тётя». — Жаль, не получится поесть как ты любишь, с растопленным сливочным маслом и солью. Ну ничего, потом, когда вернёшься домой, всё наверстаешь!

С растопленным маслом и солью? Обалдеть!

Я убрал марлю, взял небольшой румяный пирог и откусил. Внутри него оказалось пюре с консервами и луком, но это было настолько вкусно, что мне стоило огромных усилий не зарычать от восторга.

Память вернулась, когда в моей топке исчезли четыре пирога.

— Вы тоже ешьте! Что я в одного-то?

— Мы дома поели, — махнула рукой «мама», с нежностью глядя на то, как я жру.

А я именно жрал, не мог остановиться.

— С соседом поделись, если самому много будет, — посоветовала «тётя».

— Угу, — неопределённо кивнул я, зажёвывая очередной пирог.

У меня были большие сомнения в том, что мне «самому много будет», но озвучивать это я не стал.

— Вот тут кефир и молоко, завтра ещё принесём, — «мама» выставила на тумбочку две стеклянные бутылки.

Одна бутылка была с крышкой из зелёной фольги, а вторая — из серебристой.

— Ещё завтра принесём бульон, отварную курочку и чайный гриб, как раз готов будет.

Чайный гриб? То есть, он реально существует? Это не прикол из инета? Кажется, я уже начал ждать завтрашний день.

— Вот тут одежда, два полотенца чистых, мыло в мыльнице, зубная паста и щётка. И бритва твоя.

Я уставился на плоскую коробочку с надписью «Агидель». В смысле? Валера брился электрической бритвой? У меня никогда не было ничего подобного, всегда только станок и триммер. Что ж, придётся осваивать нечто новое... Точнее, хорошо забытое старое.

— Спасибо, — я постарался улыбнуться как можно более тепло и искренне, а моя рука как-то сама собой потянулась к бутылке с молоком.

— Как в городе обстановка? — осторожно поинтересовался, когда молока осталось наполовину.

— Низ весь затопило, — вздохнула «мама». — Все сюда перебрались, на гору, в верхнюю часть города.

— А у нас как?

— Нормально, — кивнула «тётя». — Сюда-то не поднимется уж.

— А почему так получилось? Не предотвратили наводнение почему? — спросил я, чтобы поддержать разговор и избежать опасных для меня тем.

— Строили дамбы и укрепляли ещё потом, ты ведь знаешь, но всё прорвало, — охотно пояснила «тётя». — Хорошо хоть без жертв!

— Зима-то ведь какая была! — подхватила «мама».

— Да-а-а, зима-то, конечно... — промямлил я, абсолютно не представляя, какой же была зима.

— В новый год, помнишь, минус сорок девять было? — «мама», к счастью, не почувствовала моего замешательства. — Земля промёрзла. А потом, весной, резко потеплело, и всё...

Повисла пауза, но я, хоть и был увлечён поеданием очередного пирога, заметил, как мои гостьи нерешительно переглянулись.

— Я к Ане в парикмахерскую ходила, — видимо, всё же решилась «мама». — Рассказала, что с тобой случилось. Да и в газете писали о твоём поступке, в «Искре». Ты же подрабатываешь у них.

Так. Час от часу не легче! Оказывается, я подрабатываю в газете, да ещё и стал героем какой-то публикации! Но даже не это самое удивительное, а присутствие в моей нынешней жизни некоей Ани из парикмахерской.

— И что Аня? — неопределённо поинтересовался я.

— Да ну её! — «тётя» схватила меня за руку. — Не нужна тебе эта вертихвостка! Было бы, из-за кого переживать! Хлебнёт ещё! Где она найдёт другого такого, как ты? Непьющего, некурящего? Порядочного? И человека ты спас! Тем более, ребёнка!

Ага. Значит, Аня не оценила Валеру, ясно. И он переживал. Интересно, что за Аня? Стоит ли она тех переживаний? Сомнительно. Я в принципе никогда не переживал ни из-за одной женщины, кроме мамы. А тут ещё, говорят, «вертихвостка» какая-то...

Вдруг я замер, не додумав мысль. Понял вдруг, что нахожусь в больнице уже несколько дней и... совсем не хочу курить. А раньше полторы пачки в сутки были моей реальностью!

Что же получается? Зависимость была физиологической, а не психологической? И теперь, оказавшись в чужом организме, я избавился от неё? Ну и ну!

Совершение мной открытия в прямом эфире было прервано появлением ещё одного действующего лица. В дверях возник... нет, не полицейский. Это был милиционер, как раз такой, каких мне доводилось видеть в старых фильмах.

— Добрый день, — хорошо поставленным, но совсем молодым голосом отрапортовал визитёр. — Старший лейтенант Коньков. Мне сказали, что я уже могу побеседовать с вами, Валерий Александрович!

— А можно мы тоже поприсутствуем? — спросила более бойкая «тётя». — Я тётя Валерия, Полетаева Алевтина Феоктистовна. А это его мама, Полетаева Наталья Феоктистовна.

— Можно, конечно, — кивнул старший лейтенант, снял фуражку, прошёл в палату и сел на стул неподалёку от кровати. — Вот, Валерий Александрович, возвращаю ваш фотоаппарат.

Он снял с плеча тонкий коричневый ремень, к которому был прикреплён довольно объёмный футляр.

— Спасибо, — откашлявшись, я взял футляр и почувствовал вдруг, что делал это тысячи раз.

Я знаю, что нужно делать с предметом, который оказался в моих руках. Я профессиональный фотограф? А ещё я теперь знаю, как зовут моих маму и тётю. Я мысленно отказался от кавычек. Интересно, а отец у Валерия есть? 

Глава четвертая
Мозг быстро обрабатывал полученную информацию. Алевтина Феоктистовна и Наталья Феоктистовна — явно родные сёстры. Помимо большого внешнего сходства, у них фамилия одна, общая, значит, девичья, данная при рождении. То есть, с большой долей вероятности они обе не замужем, во всяком случае, официально. А ведь Алевтине Феоктистовне наверняка уже за пятьдесят, да и Наталья Феоктистовна ненамного моложе.

Ту же фамилию носил Валерий, а теперь, судя по всему, ношу я. Из этого следует, что отца у меня нет. Во всяком случае, в пределах видимости. Скорее всего, отца в полном смысле этого слова никогда и не было. Выходит, Валерия вырастили мама и тётя?

Женское воспитание, как и у меня. Но ни я, ни он не представляли собой такое распространённое явление, как «сыночка-корзиночка». Я не знал Валерия, но уверен, что слабак и мямля точно не смог бы совершить то, что совершил Полетаев. Даже несмотря на страдания по какой-то мутной и подозрительной Ане, он был настоящим мужчиной.

Коньков встал, положил фуражку на подоконник, вернулся и, вновь устроившись на старом деревянном  стуле, открыл замок на тёмно-коричневой дерматиновой папке.

— Вот, Валерий Александрович, — откашлявшись, с некоторой торжественностью в голосе заговорил он, — благодарность за ваш геройский поступок.

Он протянул мне тонкую картонную папку, и мама опять начала плакать.

— Всё, что могу в пределах своих полномочий, — продолжил Коньков. — Я ваш участковый. Но в данный момент оформляются документы для награждения вас за спасение утопающего, это точно.

— Да что вы, не надо! — пробормотал я, чувствуя, как моё лицо краснеет.

Неужели мне стыдно и неловко? Мне, человеку, который в принципе не имеет в обиходе таких понятий, как стыд и неловкость!

— Это не я решил, Валерий Александрович! — покрутил круглой головой Коньков.

Он был светловолосым, со светлыми ресницами и бровями и весёлыми голубыми глазами. А по возрасту — мой ровесник, точно не старше. Возможно, даже моложе.

— А как к вам можно обращаться? — поинтересовалась у посетителя дотошная тётя.

— Можно «товарищ старший лейтенант», — пожал плечами Коньков, — а можно Леонид Петрович. У меня простое имя, а вот у вас очень интересное и необычное.

Я с усмешкой посмотрел на участкового: несмотря на молодость и напускную важность, комплименты дамам делать умеет, пусть и не самые изысканные.

— Спасибо, — лицо тёти слегка порозовело от удовольствия. — Да, нашего с Наташей отца так необычно звали: Феоктист. И человеком он был необычным. Родился в прошлом веке, прошёл Японскую и Первую мировую, был одним из первых в городе революционеров, а потом организовал коммуну для беспризорных детей. Женился поздно, в пятьдесят четыре года, да и маме на момент их свадьбы было тридцать шесть. Очень поздно для замужества по тем временам. Ой, простите, заговорила я вас. Вот, Леонид Петрович, угощайтесь!

Тётушка всё же нашла применение моим пирогам! Ну да ладно уж... А вот о том, что рассказ о родственниках закончился, я очень сожалел, — хотелось узнать побольше об истории  моей нынешней семьи.

— Спасибо вам, не откажусь, — скромно ответил Коньков и взял пирожок. — А вы, Валерий Александрович, пока расскажите, пожалуйста, обо всём, что помните о происшествии.

Я в общих чертах воспроизвёл то, что мне удалось почерпнуть из разговоров окружающих. К счастью, мой весьма скудный рассказ ни у кого не вызвал подозрений.

Вскоре старший лейтенант откланялся, а следом за ним начали собираться и мама с тётей.

* * * * * * *

На следующий день мне и вправду принесли бульон в небольшой кастрюльке, обёрнутой полосатым махровым полотенцем, отварную курицу, завёрнутую в фольгу, потрясающего вкуса хлеб и какую-то мутноватую жидкость в стеклянной бутылке. Бутылка была литровая; судя по потёртой этикетке, из-под вермута.

Сначала я с сомнением и недоверием отнёсся к настойке чайного гриба, но когда распробовал его терпкий кисло-сладкий вкус, остановиться уже не мог, и к вечеру всё выпил.

Никакой из самых популярных напитков моего времени и рядом не стоял. Лавандовый раф на альтернативном молоке, тыквенный латте и чай матча нервно курили в сторонке.

...Мама и тётя приходили ежедневно, и постепенно я начал владеть хотя бы базовой информацией о жизни Валерия и его немногочисленной семьи. Например, узнал о том, что мама работает бухгалтером в городском отделе народного образования. Тётя тоже связана с педагогикой, но не опосредованно, как мама, а напрямую: работает воспитателем в яслях. Также в процессе разговоров выяснилось, что мы и вправду живём втроём. Других близких родственников у нас нет, а с дальними практически не общаемся, поскольку они очень уж дальние и по крови, и территориально.

Когда меня выписали, вода почти полностью ушла из затопленных микрорайонов города. Оказалось, что живу я теперь в Алексеевске (который, как выяснилось, мало изменился за прошедшие до моего прежнего времени сорок пять лет), в микрорайоне, именуемом «Стадион».

Стандартная пятиэтажка из белого кирпича, четвёртый этаж. В квартире, состоящей из трёх небольших комнат, идеальный порядок.

Оставшись один в «своей» комнате, я первым делом начал рассматривать фотографии, висящие на стенах. Природа, городские пейзажи, портреты. Всё в чёрно-белом исполнении. И очень даже неплохо. Даже я, будучи полным дилетантом, понимал, что Валерий Александрович был хорошим фотографом, настоящим. Он явно уделял внимание и свету, и композиции, и выразительным средствам.

С одного из портретов на меня смотрела молодая незнакомка. У девушки были светлые волосы длиной чуть ниже плеч и карие глаза, обрамлённые довольно длинными ярко накрашенными ресницами. Небольшой, немного курносый нос, капризный кукольный рот, нежные щёки.

— Это и есть Аня? — скорее констатировал, чем спросил я сам у себя и начал снимать портрет со стены.

Нужно будет осторожно выведать, в каком именно салоне трудится Аня, чтобы встретиться и порвать с ней. Именно так, чтобы Валерий поставил точку в отношениях. Можно было бы, конечно, позабавиться, но я почему-то был уверен, что у Валерия и Анны дела настолько далеко не зашли.

Поскольку я до сих пор находился на больничном листе, много времени посвящал изучению городка, посещал редко (по сравнению с моим временем) встречающиеся магазины и ещё более редко встречающиеся кафе и столовые. Деньги у меня были, в «моей» комнате в одном из шкафов обнаружилось небольшое потёртое портмоне. К тому же, надо было привыкать к новым реалиям и учиться ориентироваться.

То, что портмоне явно принадлежало Валере, подтверждал следующий факт: за прозрачную плотную плёнку была вставлена маленькая фотография всё той же блондинки. Я достал фотографию и закинул в выдвижной ящик письменного стола.

А ещё через пару дней я стоял у синей двери с большой вывеской, гласившей, что за дверью находится парикмахерская «Силуэт».

Глава пятая
За синей дверью была ещё одна, менее внушительная, и далее я оказался в довольно просторном помещении. По левую и по правую руку от меня располагались приоткрытые белые двери, которые вели в мужской и женский залы, а прямо напротив под какими-то абажурами сидели две женщины в пёстрых платьях. Странные конструкции, похожие на гигантские настольные лампы, были, казалось, надеты прямо на головы.

Почему я был уверен, что Анна работает в мужском зале? Сам не знаю, поскольку тётя Аля, от которой я получил информацию о месте работы «моей зазнобы», ничего конкретного о специализации не говорила. Зато это странное словечко «зазноба» выдала именно тётушка. Что ещё за «зазноба»? На занозу похоже...

Судя по всему, парикмахерская пользовалась большой популярностью; в «моём» времени она бы гордо именовалась салоном, не иначе. А на месте дам, сидящих под абажурами, располагался бы ресепшн. А ещё на стене висел бы огромный портрет девушки, похожей на инопланетянку.

Заглянув в женский зал, увидел три кресла, в которых сидели клиентки, и спины трёх мастеров. Плюс две клиентки под абажурами. Нехило!

Одна из мастериц, заметив меня в зеркале, чуть повернулась и стрельнула весёлым взглядом светлых глаз.

— Заблудился, Валерик? Твоей тут нет. Хотя... было бы желание!

Она подмигнула и рассмеялась. Обе её коллеги вторили ей.

— Решил просто пожелать хорошего дня, девочки, — усмехнулся я и подмигнул в ответ.

Смех стих, и на меня уставились три пары удивлённых глаз. Не стал ожидать дальнейшего развития событий, скрылся за дверью.

Итак, судя по их реакции на моё «смелое» заявление, я должен был смешаться и покраснеть, как институтка перед красавцем-студентом.

Ага, сейчас. Отвыкайте, милые! А хотя... как угодно, ведь я появился здесь в первый и в последний раз.

В мужском зале было два кресла, и около одного из них колдовала над чьей-то шевелюрой дородная ярко-рыжая женщина лет пятидесяти. Во втором кресле, закинув ногу на ногу, сидела давешняя крашеная блондиночка с фотографии в комнате Валеры. Анна листала какой-то журнал и не сразу заметила меня.

Вероятнее всего, прекрасно слышала, как надо мной ржали в женском зале, а теперь изображала скучающее равнодушие. Её напарница, кашлянув, тихо сказала:

— Аня, к тебе пришли.

Блондинка вскинула голову, и в её карих глазах отразилась безмерная усталость. Однако эта усталость тут же сменилась удивлением, как только Анна посмотрела на мои руки. Понятно. Не обнаружила в моих руках привычного «веника», состоящего из цветочков? Вот и отлично!

— Привет, Аня! — спокойно кивнул я. — Ты свободна?

— Приве-е-ет, Валера-а-а, — протянула она чуть обиженно и слегка капризно. — Через десять минут придут по записи.

— Я не стричься. Поговорить хочу. Можешь уделить мне пару минут?

Тяжело вздохнув и покосившись на коллегу, Аня грациозно поднялась из кресла, отложила журнал и красиво потянулась. На меня эти манипуляции не произвели ровным счётом никакого впечатления, а у парня, сидящего в соседнем кресле, дёрнулся кадык, и глаза прибавились вдвое.

Мы вышли на улицу, и я решил сразу начать с главного, поскольку всё это шоу успело мне до чёртиков надоесть.

— Аня, я хочу попросить у тебя прощения за своё назойливое поведение. Этого больше не повторится, обещаю.

Не очень широкий ясный лоб девушки наморщился, а в тёмных глазах мелькнула растерянность.

— Что? — спросила она.

Похоже, не слишком умна, мягко говоря. Ох, Валера-Валера! Любовь слепа...

— В общем, я пришёл, чтобы попрощаться.

— Ты что, уезжаешь? — почти без жеманства спросила Анна. — Завербовался? Куда?

— Нет, — пожал плечами я. — Вовсе нет. Никто меня не вербовал и не перевербовывал.

— А-а-а, ты обиделся из-за того, что я не приходила к тебе в больницу?

Заговорила увереннее, поскольку нашла удобоваримое для неё объяснение. Мысли о том, что её чары больше не действуют, кажется, даже не допускает.

— Понимаешь, Валера, так всё навалилось, — зачастила Анна. — Брат двоюродный демобилизовался, встречали, приехала целая толпа родственников...

— Аня, я ничуть не обиделся. Странно, с чего бы? Просто больше не буду приходить, потому что не хочу. Прощай!

Кивнув, я быстро зашагал по тропинке и вскоре повернул за угол. Мне совсем не хотелось выслушивать оправдания, даже если они реальные, а не выдуманные. Так спешил избавиться от Ани, что даже отказал себе в удовольствии поглумиться. И слово это: «Прощай!»... Вообще-то я не любитель драмы, но ради памяти Валеры сделал всё честь по чести. А сейчас шёл и вёл с ним мысленный диалог.

«Валера, давай без претензий. Нельзя становиться посмешищем! Даже ради любви. Пусть забавляются за свой счёт, не за твой! И Анюта пусть катится куда подальше. Ну глупа же? Глупа! Пустая. Очень жаль, что ты этого не видел и не чувствовал. Или не хотел замечать, сознательно игнорировал?  Так даже хуже. Это ещё раз подтверждает тот факт, что любовь превращает мужчину в осла. Что «нет»?! Да, Валера, да!»

Я даже не задумывался, куда иду, пока не остановился перед продолговатой, довольно широкой вертикальной вывеской. Крупные чёрные буквы складывались в слово  «Фотография». Итак, ноги сами привели меня к месту работы.

За тяжёлой чёрной дверью оказался маленький «предбанник» и ещё одна дверь, деревянная, покрытая прозрачным лаком. А перешагнув через порог, я словно перестал принадлежать сам себе.

Портреты на стенах и тёмно-коричневая бархатная штора на двери, ведущей в зал, стойка с альбомами... Я видел всё это в многотысячный раз, я это всё знал! И совершенно точно дышал раньше этим воздухом. Знал я и о том, кто сейчас появится из-за длинной и плотной коричневой шторы.

Странно, почему вместе с телом Валерия я получил в наследство его профессию и даже профессиональную «память»? Есть ли в этом какой-то смысл?

Додумать не успел, потому что раздались негромкие и не очень ровные шаги, и штора отодвинулась.

— Здравствуйте, Аристарх Игнатьевич! — произнёс мой рот.

— Валерик! — сухонький старик с густыми седыми волосами и кустистыми бровями поднял на лоб очки, шагнул ко мне, припадая на левую ногу, и обнял меня. — Прости меня, старого пня! Пока собрался к тебе в больницу, тебя выписали, а домой постеснялся идти, беспокоить. Как твои дела? Как здоровье?

— Всё хорошо, Аристарх Игнатьевич! Спасибо вам за заботу. Что мне сделается? Скоро смогу приступить к работе.

— Как я рад! Очень рад! Тяжеловато мне тут одному, возраст, сам понимаешь!

— Да какой там у вас возраст, — улыбнулся я.

Почему-то я не знал наверняка, сколько старику лет, и вообще ничего о нём не знал, кроме имени и профессиональной принадлежности. Он был для меня частью этой студии, в которой, как я понял, была сосредоточена бо;льшая часть жизни Валерия.

Мы ещё немного поболтали с Аристархом Игнатьевичем, и я отправился домой. Сегодня у меня было ещё одно дело. Пока никого нет дома, собирался посмотреть семейные альбомы и документы.

...Жизнь постепенно налаживалась, я почти полностью привык к новому положению вещей. Освоился в Алексеевске сорокапятилетней «давности», почти перестал чувствовать нелогичную вину перед Валерием за то, что купаюсь в любви и заботе его мамы и тётушки. Больше всего меня напрягала перспектива наступления того момента, когда нужно будет приступить к работе, но, как выяснилось, тело Валерия полностью сохранило профессиональные навыки. Я знал, как не засветить плёнку, разбирался в реактивах и был твёрд в соблюдении последовательности действий. А это вам не на смартфон фотографировать... Работа была очень кропотливая, требующая огромной концентрации и повышенного внимания. Но мне это даже нравилось, как и то, что я себе принадлежу и одновременно не принадлежу. Странно, но я начал получать реальное удовольствие от новой жизни и новых возможностей!

Но однажды, спустя недели три после того, как я вышел с больничного, случилось ещё кое-что. Это было одновременно неожиданно  и очень пугающе, но в то же время, необыкновенно взбудоражило и взбодрило меня.

Глава шестая
Было во всех отношениях чудесное летнее утро, но моё настроение оставляло желать много лучшего. Причиной того, что я пребывал не в духе, стало состоявшееся накануне награждение за спасение утопающего. Я получил медаль Валерия, и этот факт вновь заставил меня рефлексировать и грызть себя за то, что я, пусть и не по своей воле, занимаю чужое место.

«Кто и почему распорядился именно так?» — эта мысль на все лады звучала в моей голове, пока я готовил студию к рабочему дню. И чем дольше думал, тем больше приходил к выводу, что я здесь и сейчас нахожусь не просто так. Кажется, у того, кто решает наши судьбы, есть на мой счёт какие-то планы. Вот как узнать, какие именно... И понравится ли мне то, что я узнаю?

Потом начался рабочий день, и меня немного отпустило. Аристарх Игнатьевич ушёл в отпуск, потому сидеть без дела мне точно не приходилось.

С утра в основном шли фотографироваться на документы какие-то хмурые люди, будто не замечающие лета, но после обеда судьба решила улыбнуться мне: пришли фотографироваться три подружки лет двадцати.

Вот они точно были хороши, как летнее утро! Особенно одна из них. Подруги называли её Лёля. У неё были огромные оленьи глаза янтарного оттенка, длинные русые волосы, очень белая кожа и веснушки на носу. Рост чуть выше среднего, стройная фигура, красивая осанка. Подруги тоже были очень милые, но всё же не настолько.

Девчонки без умолку болтали, и я много чего успел узнать. Одна из подружек, блондинка по имени Таня, — студентка Политехнического института, и она приехала на каникулы в Алексеевск. Собственно, по этому поводу подруги и решили запечатлеть себя на фото, — давно не виделись.  Вторая подруга, невысокая рыженькая Катя, работает в магазине «Радиотовары». А третья и самая красивая, та самая Лёля, — медсестра в одной из поликлиник.

Градус моего настроения резко поднялся. Мы с девчонками болтали и перешучивались, и мне даже удалось вспомнить впервые за прошедшие полтора месяца, что я всё-таки мужчина. Раньше, с моих лет семнадцати, в моей жизни всегда было много женщин, даже чересчур, но ни одна из них не задерживалась надолго. И такой чистой радости, которую я чувствовал сейчас, общение с противоположным полом мне точно не приносило.

Выяснилось, правда, что все три девушки несвободны, но моё настроение не омрачило даже это, ведь ничего серьёзного и судьбоносного в плане личной жизни я пока не планировал. А любоваться чисто эстетически, общаться и заряжаться от молодых-красивых позитивом никому не запрещено. Ну мне-то точно.

Вполне предсказуемо у красавицы-Лёли была какая-то загадочная любовная история, на которую намекали подруги. Девушка вроде как ждала друга из армии, но при этом у неё намечался роман с другим мужчиной, более взрослым. Конечно, это не есть хорошо, но и я не полиция нравов, чтобы лезть в чужие дела.

— А как вас зовут? — поинтересовалась бойкая Татьяна, когда я расставлял девушек для очередного снимка.

— Валера, — улыбнулся я, стараясь выглядеть в меру застенчивым и смущённым. — И можно на «ты».

— А почему ты не говоришь: «Внимание, сейчас вылетит птичка»? — кокетливо спросила Лёля.

— Виноват, исправлюсь, — слегка поклонился я.

Кажется, Катя была самой скромной из подруг, поскольку её голоса я практически не слышал, она лишь застенчиво улыбалась.

Мне было даже немного жаль, когда девушки ушли. Они ушли, а хорошее настроение так и осталось со мной до конца рабочего дня.

Вечером посетителей не было, потому я решил заняться проявкой закончившейся плёнки и печатью фотографий. Закрыл студию на полчаса раньше, ушёл в небольшую тёмную комнатку и включил красную лампу.

Когда достал плёнку из фиксажа, промыл и начал просматривать, меня ждал сюрприз: кадров оказалось не тридцать шесть, а тридцать семь. Сначала решил, что ошибся, и пересчитал несколько раз, но результат оказался тот же. 

Что за чертовщина? Я наверняка знал, что было отснято тридцать шесть кадров. Это была та самая плёнка, на которую я сегодня фотографировал троих весёлых подружек.

Установив плёнку на аппарате, начал  на увеличении просматривать каждый кадр в отдельности и когда дошёл до пресловутого тридцать седьмого, внутри у меня всё похолодело, а волосы на голове буквально зашевелились.

Я увидел (в чёрно-белом цвете, разумеется) перевёрнутую машину. Это была «Лада» шестой модели, которую в моём теперешнем времени чаще называют «Жигули». И в одном из окон автомобиля была...  Лёля. По характерной позе, очень бледному лицу и ещё некоторым признакам можно было определить, что эта поездка на «шестёрке» стала для девушки последней.

Мне стало тяжело дышать, а по спине заструился холодный пот. Я убрал плёнку, вышел из комнатки и некоторое время мерил шагами студию. Несколько раз ущипнул себя за руку, хотя в моём положении было максимально странно удивляться чему-либо.

Собравшись с силами, уговорил себя, что моё больное воображение со мной шутит, вернулся в тёмную комнатку и начал печатать фотографии.

Тридцать седьмой кадр не исчез, как бы я ни мечтал об этом. Однако, когда очередь дошла до него, вместо фотографии я увидел пустой белый лист: изображения не было.  Закончив, развесил фотографии для просушки, закрыл студию и ушёл домой.

Я отказывался верить в то, что с головой у меня не всё в порядке, потому приказал себе забыть о сегодняшнем происшествии, и это мне почти удалось.

А через несколько дней одна из трёх подружек, главная хохотушка Таня пришла забирать готовые фотографии, и я едва узнал её в появившейся передо мной осунувшейся девушке с потемневшим лицом и потухшим взглядом голубых глаз.