Когда вылетает птичка

 Весна 2024 года

Я смял в руке очередную опустевшую чёрную с золотом узкую жестяную баночку и запустил в стоявшую посреди комнаты мусорную корзину. Попал.

— Три — ноль, — собственный голос после бессонной ночи, опустевшей пачки сигарет и нескольких энергетических напитков напоминал хриплое карканье.

Аккуратно закрыл уснувший навеки ноутбук и от души потянулся. Я был счастлив, хоть в голове звенело, а в тесной съёмной комнатке можно было смело вешать топор. Эту квадратную комнатушку, размером больше напоминающую коробку, только со спускающейся с крышки одинокой лампочкой Ильича, я снял два дня назад, перед тем, как выполнение задачи вступило в финальную стадию. Комнатка располагалась в общаге на окраине небольшого городка Алексеевска.

Как меня сюда занесло? Да я в принципе человек очень мобильный.  Настолько мобильный, что в свои неполные двадцать пять лет не имею привязки абсолютно ни к какому месту на всём Земном шаре. Ну разве что прописан, в соответствии с документами, в одном из отдалённых районов краевого центра. Тоже в общежитии, только не в таком убогом, как это, а в так называемой малосемейке.

Мы жили там когда-то давно вдвоём с мамой. Мама родилась в тысяча девятьсот восьмидесятом году. В разгар Олимпиады, как любила шутить она. Выросла в детском доме, а комнату получила от государства, когда стала совершеннолетней. Почему и как оказалась в детдоме, мама не знала, и разумеется, не имела представления о предыстории своего появления на свет. После выпуска из детского дома работала швеёй в мастерской у частника. В девятнадцать лет родила меня, и после мы всегда жили вдвоём.

Конечно, ей приходилось очень тяжело, ведь помогать было некому. Целыми днями мама шила на дому, и передо мной постоянно мелькали лица её заказчиц. В детский сад я не ходил, поскольку родился очень болезненным и на лету схватывал все вирусы, потому на одних лекарствах можно было разориться.

Когда мне исполнилось пять лет, мама начала подрабатывать уборщицей по вечерам, чтобы иметь хоть какой-то стабильный заработок.   Как швея мама выполняла довольно простые заказы, потому и заработки имела неравномерные. Тогда я и привык проводить большую часть вечеров в одиночестве.

Лет в двенадцать я и сам начал подрабатывать: мыл машины, раздавал листовки, расклеивал объявления. Всё мечтал устроиться в городской парк на аттракционы, чтобы вдоволь там накататься, но туда на работу принимали только с восемнадцати лет.

Когда мне исполнилось четырнадцать, в моей жизни появился первый игровой ноутбук. Я копил на него больше года, плюс мама добавила. Купил подержанный,  но хорошего качества. Спасибо мужикам, работающим в мастерской по ремонту компьютеров, расположенной в соседнем доме.

В мастерскую я впервые попал случайно, пришёл спросить, не нужен ли им промоутер или расклейщик объявлений. Меня попросили сбегать за шаурмой и за пивом, подсказав, в каком магазине точно не станут проверять мой возраст. Сами работники выполняли какой-то срочный заказ, потому им было некогда отвлекаться. Я справился с заданием и получил двести рублей. Также меня попросили оставить номер своего телефона на случай, если понадобится промоутер.

Позвонили через пару недель, и после этого я довольно часто раздавал рекламные листовки на улице или раскладывал их в почтовые ящики. Потом в мастерской мне и подогнали ноутбук. И после этого понеслось...

Я не знаю, как и почему происходят подобные вещи, но я словно видел всё насквозь, и в голове моей сами собой стали появляться не только программы, но и рождались странные экспериментальные схемы. На последних я старался не зацикливаться, поскольку в мои планы не входила дальняя дорога в казённый дом.

Но жизнь рассудила по-своему, меня не спросила. Мне было семнадцать лет, и я учился на втором курсе радиотехнического колледжа, когда заболела мама. Лечение требовало огромных вложений, и тогда я взялся за первый «заказ». Кстати, подогнал мне его опять же один из работников той самой мастерской. Не знаю, как его зовут в самом деле, все называют его просто Джим, как собаку. Именно Джим заметил мой интерес к особого рода программам и взялся меня «обучать».

Со временем получилось так, что ученик превзошёл своего учителя. Но это уже потом, много позже.

Мамы не стало, когда мне было девятнадцать. В армию меня призвали позже, поскольку до этого я ухаживал за ней. Четыре года назад я демобилизовался, вернулся в родную малосемейку и... запил от безысходности и одиночества. Почти на две недели выпал из жизни, пока случайно не встретился на улице с Джимом.

Вроде, и не было больше причины «брать заказы», не для кого стараться, но я взял, чтобы отвлечься. А когда получил вознаграждение, в моей голове начала формироваться идея, сначала показавшаяся мне дикой. Но чем больше я думал, тем сильнее увлекался появившейся мечтой.

Начал «работать» днями и ночами, оброс клиентской базой. В малосемейке больше не живу, постоянно меняю локации, устройства и IP-адреса. Женщины в моей жизни тоже только приходящие. Единственное, что у меня осталось, — это память о маме и собственное имя. Я Субботин Егор Вадимович. Фамилия мамина, полученная в детском доме, а отчество, скорее всего, настоящее. И дата рождения: восемнадцатое июня тысяча девятьсот девяносто девятого года.

И вот сегодня мой путь длиной в несколько лет вплотную подошёл к логическому завершению, а я — к осуществлению задуманного. Билеты куплены, вылет через семь часов, а завтра вечером я уже буду там, где круглый год солнечно и тепло. Там, где меня никто не знает и никто не найдёт, а Егор Вадимович Субботин перестанет существовать. У меня будет новое имя.

Я быстро собрал в рюкзак свои пожитки, надел куртку, по привычке проверил карманы, чтобы ничего не забыть, и осторожно вышел в общий коридор. Комнату запирать не стал, как и выключать свет. Шторы были по-прежнему наглухо задвинуты, так их и оставил.

Арендованная в неофициальной конторе машина была припаркована за углом, почти в зарослях сирени, которая ещё не то что не цвела, а листьями-то не успела покрыться. Конец апреля выдался прохладным, да и май, кажется, обещал быть таким же.

Раннее первомайское утро было тусклым и унылым, будто в октябре. Устроившись в старой тачке, я завёл мотор, включил печку и бросил последний взгляд на приютившую меня ветхую общагу. Через несколько минут автомобиль уже петлял по улочкам, ведущим к автодорожному мосту. За мостом начиналась развязка, а дальше — трасса в сторону краевого центра. Аэропорт расположен как раз по пути, на несколько километров ближе большого города.

Багажа у меня как такового нет. Если уж я имя с собой брать не собираюсь, то барахло мне не нужно и подавно. Всё, что мне нужно в моей новой жизни, находится в карманах куртки и в голове. Осталось только сбросить в реку ноутбук, который я полностью «обезвредил», превратив в бесполезную железяку.

То ли проведённая без сна ночь всё же сыграла со мной злую шутку, то ли я расслабился раньше времени, но довольно мощную полностью тонированную машину, которая ехала по пятам, заметил не сразу, а уже тогда, когда въехал на мост.

Всё-таки решили не отпускать меня, а значит, вели с самого начала моей работы... Слишком многое я узнал, получается? Не зря это задание сразу казалось мне подозрительным, слишком рискованным. Нужно было прислушаться к интуиции, однако желание одним махом всё закончить и сделать гигантский шаг к осуществлению мечты оказалось громче голоса разума.

Времени и места для манёвра уже не оставалось, и чёрный монстр начал теснить меня к ограждению.

Стараясь особо не задумываться о слишком большой разнице в мощностях двух машин и не слишком паниковать, я вдарил по газам в надежде оторваться. Впереди пост, до него меньше километра. Видимо, водитель тонированного внедорожника тоже был в курсе этого, поскольку решился протаранить меня. Я успел подумать о том, что шансы спастись из машины, упавшей в реку, не просто ничтожно малы. Они приближаются к отрицательному значению.

А потом наступила невесомость. Вот и всё.

...— У него ресницы дрожат, отвечаю!

Голос, который отдавался в моей тяжёлой, словно набитой ватой голове, явно принадлежал подростку.

— Живой, — удовлетворённо подтвердил мужской голос. — Молодец, живучий!

— Господи, а воды столько вышло, я уж думала, не откачаем, — скороговоркой пробормотала женщина.

— Сейчас придёт в себя, и поедем в больницу. Глаза уже почти открыл, — снова вступил мужчина.

Тонкая полоска яркого света резанула по глазам. Так я что же, живой?!

Глава вторая
Утро красит нежным светом

Стены древнего Кремля,

Просыпается с рассветом

Вся Советская земля.

Холодок бежит за ворот,

Шум на улицах сильней.

С добрым утром, милый город, —

Сердце Родины моей!..

Разноголосый хор вторгся в реальность, заглушая остальные звуки внешнего мира, и я слушал песню, прикрыв глаза, которые начал было открывать. Бодрая и оптимистичная композиция звучала, казалось, откуда-то сверху и сбоку.

Даже в своём странном состоянии, с гудящей головой и невозможностью сделать нормальный вдох, в холодной и мокрой, прилипшей к телу одежде, я с удовольствием слушал песню, полностью проникся радостью и оптимизмом раннего майского утра.

Потом почувствовал, как меня взяли за плечи, за спину и за ноги и куда-то переложили. Видимо, на носилки. А после понял, что оказался в салоне довольно большого автомобиля.

— В училище музыку включили, — причитал незнакомый голос, явно принадлежащий пожилой женщине. — Ребята должны были на демонстрацию собираться, а тут такое... Эх...

— Вы бы, мать, лучше собирали вещи и уезжали. В районе ремонтного завода дамбу прорвало, топит вовсю, — уже знакомый недовольный и тревожный голос принадлежал доктору. — И тут река из берегов выйдет, вопрос времени.

— Собралась уже, милок! Зять за машиной ушёл, скоро поедем, — пожилая женщина совсем не обиделась на резковатый тон врача. — Вот, фотоаппарат возьмите, он у парня с собой был.

— Точно его? — усомнился доктор.

— Точно, точно! Он, парень-то, бродил тут, фотографировал берег и высокую воду, когда тот мальчишка в воду упал. Парень фотоаппарат бросил, нырнул. Вытащил мальчонку-то, и тому хоть бы что, а сам упал без сознания! И куда родители смотрят, зачем ребятишек в такое время одних отпускать...

— Ладно, мать, пора нам. Сейчас милиция приедет, передадите им фотоаппарат и вот эту выписку. Тут всё написано о том, что случилось, и куда мы увезли героя. Они всё равно будут беседовать со всеми, и с ним тоже, когда он в себя придёт.

Кто герой, я?! И что за фотоаппарат? Если я когда-то что-то и фотографировал, то максимум на смартфон...

Но додумать эту мысль я не успел. Двери захлопнулись, машина взяла с места, а я опять провалился в темноту и безвременье.

* * * * * * *

Очнулся ещё в реанимации, в тот же день, ближе к вечеру. После меня перевели в палату интенсивной терапии, где я, по ощущениям, провёл ещё пару дней. Думать и размышлять было особо некогда, а чувствовал я себя неважно. Заново учиться дышать, как выяснилось, не слишком приятно и ни разу не романтично. Да ещё тяжесть в голове не отступала.

А потом стало как-то резко легче, и вскоре меня перевели в неврологию, под наблюдение.

В течение всего этого времени я не мог отделаться от мысли, что как будто нахожусь в старом советском кино. Меня смущали ретро-обстановка в больнице, медицинское оборудование, униформа врачей и персонала. Кроме того, я никак не мог понять, с какой стати та бабушка говорила о фотоаппарате, и почему меня назвали героем.

Как меня извлекли из затонувшей арендованной машины, и куда делись мои преследователи? Хотя... С ними-то как раз всё ясно, дело сделали и свалили. Но получается, что были свидетели произошедшего?

А ещё меня тут, в больнице, уже несколько раз назвали Валерием Александровичем.

Разумеется, я делал вид, что ничего странного со мной не происходит, и не задавал вопросов. Решил молча вести наблюдение и собирать информацию, иначе врачи сочтут, что у меня когнитивные нарушения, и тогда можно загреметь совсем в другое место.

В общую палату в неврологии меня привезли на каталке, но доктор, — суровая дама средних лет в очках с толстыми стёклами и со старомодной причёской, — сказала, что я могу потихоньку вставать и ходить. Что я и сделал, решив, что пора уже самостоятельно наведаться в отхожее место, ибо я не немощный.

— Помочь?

Увидев, что я сел, с соседней кровати приподнялся молодой и светловолосый вихрастый парень. Его круглые голубые глаза светились   сочувствием.

— Нет, спасибо, — помотал я головой.   — Врач разрешила, значит, нужно пытаться самому.

Я впервые за прошедшие дни отважился на столь длинную фразу и окончательно убедился, что мой голос звучит по-другому. До этого только подозревал. По-прежнему хрипловато, да. Но раньше эта хрипотца была особенностью тембра, а теперь казалась временной, следствием произошедшего со мной. И в целом голос казался чуть выше и звонче, хотя по-прежнему оставался баритоном.

Держась за стену, я добрёл до выхода из палаты, открыл старомодную белую дверь и оказался в коридоре, стены которого были выкрашены в бледно-зелёный цвет. Но не полностью, не до потолка, а лишь до середины. Дальше стены и потолок были белёными.

К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.

Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и... замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.

Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?

Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.

— Это что ещё за пупсик? — всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.

Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я?! Как такое возможно?

Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.

И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я... Кем я являюсь по жизни? Или являлся...

Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у;же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраттся, что, собственно, происходит.

Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.

Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу,  родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.

«Ну это по-любому не моё», — мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.

Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное...

Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.

Стало тревожно и... страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.

— Извини, — откашлявшись, я всё же обратился к соседу. — А что там... в городе вообще происходит? И как тебя зовут?

Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.

— Я Лёха, — охотно сообщил он. — А ты Валера, я уже знаю.

К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.

— Учишься? — поинтересовался я осторожно.

— Да, в училище, на сварщика, — кивнул Лёха. — Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!

— А что пропустил?

— Как что? — круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. — Да там такое... Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!

Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно,  кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя... Та бабушка сказала, что я сам выбрался.

Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил... Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.

Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит?!

В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.

— Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.

«Час от часу не легче», — обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.

Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой.  Чёрт. И как я должен понять, кто из них — мама, в кто — тётя?! Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.