Пядь земли

Недавно побывал у памятника Расстрелянному вагону. История возникла в голове сама собой.


Сентябрь сорок второго. Новороссийск горел. Горел порт, горели элеваторы, горела земля под ногами.

Лейтенант Шестаков лежал за грудой битого кирпича, сжимая в руках пустой автомат. Рядом, привалившись к ржавому рельсу, тяжело дышал старшина Кочетков. Ещё двое - молодые, контуженные, с остекленевшими глазами - сидели в сырой воронке, перематывая друг другу руки.

- Ну, лейтенант, - Кочетков сплюнул кровью, - какие будут команды?

Вокруг полыхало. Немцы уже взяли элеватор, продавили оборону у цементного завода. За их спинами, в сторону перевала, уходила последняя группа гражданских. Женщины, старики, дети. Те, которые не успели эвакуироваться раньше.

- Держать строй, - Шестаков перезарядил диск, голос его звучал глухо, как сквозь вату. - Нам нужно продержаться ещё немного.

- Строй уже давно никто не держит, товарищ лейтенант, - Кочетков кивнул на воронку, где двое парней, ещё вчера бывшие его отделением, сейчас сидели без сил, в состоянии, которое позволяло едва поднять головы. - Нас осталось четверо.

Они не понимали, для чего и сколько времени им надо было еще держаться. Может, десять минут. Может, час. Командир роты упал на подступах к элеватору, связь с батальоном прервалась. Город был уже почти полностью оккупирован, немцы рыскали по развалинам, выкуривая последних защитников. Смысла в их обороне не было.

- А ты знаешь, что там? - Шестаков вдруг мотнул головой в сторону порта.

Кочетков пожал плечами.

- Там за молом, в разбитом цехе, - Шестаков говорил медленно, как по слогам, - группа детей. Детдомовцев. Их должны были вывезти морем, но бомбёжка началась раньше.

Тишина на мгновение повисла над развалинами. Слышно было только, как совсем рядом иногда раздавались одиночные выстрелы, и где-то далеко, со стороны Мысхако, ухают дальнобойные орудия.

- Их осталось человек сорок, - добавил Шестаков. - И одна воспитательница.

Кочетков не ответил. Достал из кармана кисет, свернул цигарку, закурил.

- Воспитательница их вывела, когда началось, - продолжал Шестаков. - Но у мола наши держали оборону, а потом пришёл приказ на прорыв. А они застряли. Сейчас немцы уже в порту. Если мы уйдём, их найдут через час.

Кочетков затянулся, выпустил дым сквозь зубы.

- И что предлагаешь? Лейтенант? - он посмотрел на Шестакова. В глазах старшины не было страха — лишь злость и тяжелая решимость.- Предлагаю дать им время, - сказал Шестаков. - Пока не стемнеет. А потом, может, морем…

- Понял, - Кочетков кивнул и повернулся к воронке. - Эй, орлы! Кончай перевязки! Патроны есть у кого?

Молодые подняли головы. У одного, кажется, его звали Савельев, в руке была граната. Второй, Лях, молча достал из-за пазухи две последние обоймы.

- Хватит, - сказал Кочетков, вставая. - Держитесь ближе, ребята. И цельтесь лучше.

Их было четверо. Против роты егерей, которые уже прочёсывали квартал за кварталом.

-

Дети выбрались к морю только к полуночи. Их нашёл катер, посланный за ранеными. Воспитательница, ещё молодая женщина, в разорванном платье, с перевязанной головой, молча пересчитала своих - всех до одного.

Катер развернулся и ушёл в темноту.

А на разбитой набережной, среди обгоревших вагонов и разбитых орудий, лежали четверо. Мёртвые. Но они не отступили ни на шаг. Они дали детям эти часы.

-

Немцы вошли в порт, когда небо на востоке уже начинало светлеть. Комендантский час давно истёк, но на улицах всё равно никого не было. У железнодорожной ветки, у разбитого вагона, они нашли останки последних защитников.

На груди у одного - старшины - лежала пустая обойма. На той стороне вагона, обращённой к морю, кто-то выцарапал штыком: «40 душ. Прощайте».

Комендант приказал их закопать. Там же, у насыпи.

Хоронить было некому. Хоронила земля. Та самая, за которую они стояли насмерть. Пядь за пядью.

-

Уже после войны, когда город подняли из руин, на месте той насыпи поставили Памятник Расстрелянному вагону. Жаль, что не сажают там цветов. Только пыль и камень.

И каждый год, в сентябре, к памятнику приходят женщины с седыми волосами. Они не плачут. Они молчат. Потому что те, кто их спасли, уже никогда не скажут: «Держать строй».

Строй держат они. Все эти годы.