Не распаковывай

Не пришей кобыле хвост. А пришей обратно пуговички к своей старой рубашке. А то вот совсем распоясался.

Вы видели пьяного с бутылкой в руке, идущего посреди улицы от забора к забору и при этом что-то орущего? Это – публицистика. Желание выражаться. Сказать что-нибудь, прошептать, заорать или вывести в формулу. Наука вся – это тоже публицистика. И культура – такая же. У каждого есть тяга дать своё объяснение, приставать к ближним и даже к чужим, потому что скучно, и чего-то хочется такого. Придумать лозунг, дать имя эпохе, послать куда-нибудь или просто махнуть рукой. Сказали вот был Модерн, вот это да! А теперь Постмодерн. То же самое «да», только вывернутое наизнанку. И шарахаются с бутылкой в мозгах, стучатся в двери конторы «Мосгаз» и бормочут что-то про цивилизацию Ваала. Ну, никак без этого. Без беспокойства, то есть без публицистики. Ненасытность ума, неизгладимость натуры – это требует чего-то такого, выражения сугубо личного, это как плоскогубцами зуб вырывать у товарища по несчастью, еще утром писавшего стихи про унитаз, а потом стучавшего пустым стаканом по столу на кухне. И магазин еще закрыт. А выражаться надо. Неисчерпаема воля к публицистике, порождает не только чудовищ, но и сон, после которого все равно не удается проснуться. И тогда им мало Бога. Ибо кажется, нутром самим чувствуется, что после Бога есть что-то еще. А что там, за Ним? Это тянет, волнует и зовет чернотой. И где же здесь человек?

Панкрат едет в аэропорт встречать Анисию

Не распаковывай. Оно ведь уже хорошо слежалось, притихло. Не надо тревожить и зря ворошить. Это может быть больно и сейчас совсем ни к чему. Панкрат разговаривал сам с собою. Он говорил о чувствах. И конечно после этих событий очень сильно помятых, но упакованных, спрятанных где-то в особых секциях души, может быть, как раз для того, чтобы лучше сохранилось и не загромождало память.

В лето Господне тридцать четвертое, после такого же количества своих зим и вёсен на грешной Земле Панкрат Осокин весело катил прямиком в путымский аэропорт Далдыкель видавшую виды шикарную «Чайку», лимузин для молодоженов и министров. Катил по извилистой трассе среди тундры, а это почти что шестьдесят километров ломаного асфальта от самого Путыма.
Раритетную «Чайку» он получил в прокат от пенсионера Виктора Кузьмича, случайно попавшемуся Панкрату во дворе пятиэтажки, когда тот неторопливо складывал в просторный салон красные кирпичи.
- Ой, Виктор Кузьмич, здравствуйте! – весело поприветствовал Панкрат соседа и полюбопытствовал: - А что это вы в такой роскошной и легендарной машине стройматериалы возите?
- Здравствуй, здравствуй, Паня-Панкратий! – отозвался Кузьмич. – Видишь ли, печку хочу отремонтировать, а то и обновить. Да, ты же знаешь, у нас домик стоит на Элдене у самого озера. Скоро голец пойдет, хочу рыбки половить, душу отвести на природе… Да, а ты сам-то куда? Спешишь что ли?
- Эх, Виктор Кузьмич! – Панкрат озадачился. – В самом деле, спешу. Еще как спешу! В аэропорт мне срочно надо.
- Что ли встречать кого-то собрался? Начальство? Или…
- Да, Виктор Кузьмич, угадали. Так и есть! «Или»… Наверное, супругу будущую, ну, значит, это – возможно, невесту встречать надо! Сегодня прилетает. А тут, как назло, машина моя в мастерской, мост починить требуется. Ребята знакомые из авиаотряда обещали на вертушке за пятнадцать минут по пути забросить и вот только что узнал, им вообще почему-то запретили на сегодня вылеты…
Так слово за словом, Осокин разжалобил Кузьмича и тот сам предложил по такому важному случаю выручить молодого соседа, кстати, известного в городе и в тундровых поселках государственного инспектора природоохраны.
Панкрат получил «Чайку» до вечера, чтобы съездить в Далдыкель, в тот самый путымский аэропорт.

Анисья однажды уже прилетала в Путым на краевую конференцию экологов, а встретились они первый раз и познакомились на материке, почти год назад, в Краснодаре, когда Панкрат получил трехмесячный северный отпуск.
И Анисья там оказалась тоже в отпусках, заехала погостить у родителей. А Панкрат в это же время с друзьями однокурсниками гулял-встречался, на море отдыхал, на курорт ездил. 
«Хмельной повар», кафе-бар, что на улице Сергея Есенина их и свел. Анисья зашла туда с подругой, их раззадорило прикольное название заведения и, оказалось, там еще есть и музыка. Она, выпускница Кубанского университета, сотрудница затерянной где-то во льдах метеостанции и Панкрат, крепкий северянин с живым чувством юмора, нашли друг друга за одним столиком.
Она, как геофизик, могла говорить часами о тектонических плитах и геохимических процессах, а он — о природе Таймыра, о том, как важно сохранять его первозданную красоту. Их разговоры, начавшись как шутливый и теплый обмен впечатлениями о жизни в Заполярье, дали быстрые ростки дружелюбия, а затем и включили тайный магнетизм взаимной симпатии.
Анисья понравилась Панкрату не просто статью и естественной такой кубанской красотой, а еще и крепостью ног и тем, что на ней скромное летнее платье. Понятно, что большинству мужчин у женщин нравится то, что повыше. А Панкрату, как человеку практичному, предусмотрительному, глянулись Анисины лодыжки.  Что на каблуках, что босая, а эта часть ее ног все равно изящная и как бы волнующая его впечатлительность. Может быть, оттого что с такими ножками можно и до Путораны дойти и много еще дорог преодолеть по весям таймырским и, вообще, житейским. Это, значит, таким образом и в таких красках он видел семейное счастье.И это да, многое, что еще ему нравилось в ней, и что веселило, и услаждало его взор, но всего так сразу не расскажешь и не опишешь.
Да. На сей раз Анисья летела в Путым не просто за ради встречи с Панкратом. Здесь ее уже ждала новая работа начальником лаборатории в центре по гидрометеорологии и мониторингу окружающей среды - филиале Росгидромета.
— Я ведь заодно буду следить и за тобой, — пошутила она, когда сообщила Панкрату о своем предстоящем переезде в Путым. — Чтобы твои инспекции были безопасными и безупречными!

Шестьдесят километров надежды
Ломаный асфальт, накинутый на каменистые плечи тундры делал каждую минуту поездки испытанием. "Чайка" то и дело вздрагивала на трещинах, колбодинах, кочках, но Панкрат продолжал ехать с твёрдой уверенностью: время еще есть и он успеет к самолету.
В его голове всплывали и качались на волнах воображения сцены из их первых встреч, разговоров о мечтах, планах, о будущем. Анисья была для него не только спутницей жизни, но и партнёром, человеком, который понимал его стремление сделать этот мир немного лучше.
«Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам», – живенько так звучало в салоне из мультимедийки, которую встроил в допотопный автомобиль его хозяин, то есть сам Кузьмич. И Панкрат, следя за дорогой, поглядывая на поржавевшую и потемневшую бескрайнюю тундру, готовую со дня на день вступить в осень, в самом прекрасном расположении духа между делом слушал хозяйскую музыку. Вот-вот, через час, ну, два или три, он встретится с Анисьей.
«Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним и отчаянно ворвёмся прямо в снежную зарю», – задорно и весело неслось из динамиков.
Да, сейчас так никто не поёт и не играет. Сейчас совсем другие ритмы, другие трэп-биты. Сейчас и слов-то особых нет, а все какие-то охи, ахи, сюсюки, хмыки, отрыжки, чмоки и беспрерывные, лихорадочные постукивания с дичайшим произволом электронного баса. Говорят, что это искусственный интеллект выступает теперь за композиторов и песенников. Он-то знает, за какие нейро-струны нужно дергать современного и малость свихнувшегося человечка и как, и чем услаждать ему чувства.
Ехал Панкрат, ехал и кроме него никто не знал, что задумал он вытворить в аэропорту прямо у входа на ступеньках и не стесняясь массового стечения народа вокруг. Секрет лежал во внутреннем кармане его тёплой куртки.
Кто о чём, а он о своём.
И этот о своём. И тот о своём. А кто же напишет о нашем? О всеобщем? Что сегодня важно для всех и для каждого. Вот о чём нужно говорить.

На широкой площади перед главным входом в аэровокзал, заставленной по бокам контейнерами и какими-то времянками, в беспорядке стояли десятки самых разных машин: здесь и легковушки, и тентовые грузовики, автобусы, трэколы-болотоходы и даже гусеничная техника.
Панкрат не нашёл свободного места поближе к терминалу и вынужденно припарковался на небольшой горке у забора из металлической сетки, пристроился между большим автобусом и неприлично навороченным чьим-то тёмно-зелёным внедорожником, увешанным обильно разнокалиберными фарами, запасными колёсами на крыше и хромовым кенгурятником на переднем бампере. Это и хорошо. Анисия увидит прибывшую за ней «карету» не сразу, а как увидит, то и получит эффект приятной неожиданности.

Аэропорт Далдыкель в такие дни казался местом между мирами. С одной стороны — обычная рутина: диспетчерская, запах керосина, мокрая фанера в коридоре, чай в гранёных стаканах. С другой — тундра, открытая как ладонь: ветер гладит траву, низкие облака перетирают небо, а вдали уже мерещится то ли дымка, то ли светлая полоса будущего ненастья. Далдыкель жил короткими волнами. Прилетели — ожил. Улетели — снова пусто, только ветер обрывки газет гоняет, расшатывает столбы и позвякивает жестяными табличками.
Василий Песуков прибыл на служебной машине первым. Водитель — молчаливый мужик из гаража администрации — остановился у самого входа, чтобы Вася мог выйти, как человек при должности, не делая лишних шагов по гравию.
Песуков был сегодня особенно собран. В светлой рубашке, при галстуке, хоть и чуть ослабленном: на Севере галстук — больше знак, чем необходимость. Волосы уложены, кудри на затылке всё равно жили своей жизнью. Он держался так, будто приехал сюда по великому государственному делу. И в каком-то смысле — так и было. Потому что утром Талызин коротко приказал:
— Съезди в Далдыкель. Там должны быть гости. Журналисты. Делегация.
Песуков кивнул, как будто это он сам придумал поездку, сам её организовал и вообще давно руководит всем Таймыром вместе с его непокорной погодой. Но красивой встречи делегации не получилось. Ещё по дороге ему позвонили из аэропорта — кто-то из своих, из тех, кто не любит лишних вопросов.
— Твои московские… — сказали вполголоса, как будто сам воздух мог подслушать. — Сбежали.
— В смысле?
— На вертолёте. В Усть-Авам. Сказали: «нужен репортаж, местный колорит». И улетели. Всё.
Песуков молчал секунды две. На таком молчании иногда держатся карьеры.
— Понял, — сказал он наконец. — Спасибо.
Он убрал телефон и улыбнулся сам себе. Не злой улыбкой — а той, в которой уже заранее приготовлены слова для начальства: «это даже хорошо, они инициативные, они хотят глубже раскрыть тему, я всё контролировал».
Но главное было не это. Главное было то, что он теперь мог ждать в Далдыкеле совсем другой рейс. И он ждал. Не суетясь. Не маяча. Просто стоял у окна в зале ожидания и делал вид, что читает объявления на стенде. Время от времени поглядывал на табло — будто бы исключительно из служебного интереса.
Водитель курил возле машины, плевался под ноги и щурился на ветер.

А потом у входа раздался хруст гравия. К аэропорту подъехала другая машина — старая, чужая, явно не из администрации. Она ворчливо остановилась сбоку, будто стесняясь собственного шума. Из неё-то и вышел Панкрат Осокин.
Крепкий, широкоплечий, куртка застёгнута до подбородка, лицо чуть красное от ветра. Он ступил на гравий так, как ступают люди, которые не играют в прибытие — они просто приходят. Песуков заметил его первым — и внутри у него неприятно щёлкнуло. Неприязнь. Нет, скорее — досада. Как будто кто-то без спроса вошёл в его сценарий.
Панкрат тоже увидел Песукова. На секунду замедлил шаг. Взгляд — прямой, внимательный. Не дружеский и не враждебный. Рабочий.
— О, — сказал Песуков, как будто удивился искренне. — Опять ты, Панкрат! А ты это… чего тут?
Панкрат пожал плечами. Ответил нейтрально:
— Дела.
Песуков поморщился, усмехнулся. Слово «дела» он терпеть не мог: оно как-то сразу отрезало разговор.
— Какие ещё дела? — спросил он, будто бы между прочим. — Ты ж вроде… по тундре больше.
Панкрат глянул на него спокойно.
— А ты чего тут?
Песуков улыбнулся шире. Вот она, его стихия: вопросы, реплики, обмен лёгкими уколами.
— Делегацию встречаю, — сказал он с достоинством. — Московских. Журналистов. Праздник же скоро. День народов Севера. Надо, чтобы всё красиво было, чтобы правильно показали.
Панкрат кивнул, как кивают человеку, который в принципе может говорить что угодно — лишь бы не мешал.
— Ну, и где твои московские? По-моему рейс их уже давно прибыл…
Песуков даже не моргнул.
— Уже на месте. — И тут же добавил, как будто уточняя сам себе: — Почти. Они… решили ещё кое-что снять. В Усть-Авам махнули. И правильно. Там жизнь настоящая. Глубинная.
Он произнёс это бодро, даже вдохновенно. Но Панкрат увидел в этой бодрости лишнее напряжение.
— То есть ты приехал встречать московских, а они улетели, — ровно сказал Панкрат.
Песуков рассмеялся. Слишком быстро.
— Да что ты, Панкрат! Это у них такая программа. Всё согласовано. — Он махнул рукой. — А я тут… в целом по аэропорту. На случай. Мало ли.
Панкрат снова пожал плечами. Словно ему было всё равно. Но взгляд у него стал чуть внимательнее.
— Мало ли кто? — спросил он.
— Мало ли кто, — повторил Песуков и снова улыбнулся. — Ты же знаешь: жизнь богата на сюрпризы.
Они стояли друг напротив друга, и между ними уже была натянута незримая нитка — тонкая, как струна на старой гитаре. И эта струна звучала не словами. Она звучала паузами. Песуков вдруг сделал вид, что ему пришло срочное сообщение. Достал телефон, посмотрел, нахмурился. Чистая игра — но игра профессиональная.
— Слушай, — сказал он, убирая телефон. — У меня тут… надо уточнить кое-что у диспетчеров. Ты не стой на ветру, простудишься. Ты же у нас экологический ценный кадр.
Панкрат усмехнулся едва заметно.
— Спасибо за заботу.
Песуков прошёл к окошку диспетчерской. Поговорил там с кем-то через стекло, наклонив голову, как будто обсуждал вопросы национального масштаба. Кивнул. Ещё раз кивнул. Потом вернулся — уже чуть иначе: будто бы решение принято.
— Ну что, — сказал он Панкрату, поправляя галстук. — Похоже, сегодня всё тихо. Рейсы по расписанию. Я поеду обратно. Талызину доложить, да и других дел полно.
— Езжай, — коротко ответил Панкрат.
Песуков задержался на секунду. Посмотрел на Панкрата так, словно пытался понять, что стоит за его «делами». Не понял. И это его раздражало.
— Ты надолго тут? — спросил он всё-таки.
Панкрат посмотрел мимо него, в сторону полосы.
— Пока надо.
— Ну-ну, — сказал Песуков и улыбнулся ещё раз. На этот раз — совсем светло, почти дружелюбно. — Смотри сам… не скучай.
Он пошёл к машине. Водитель уже затушил сигарету, сел за руль. Двигатель завёлся с хрипом, машина тронулась и покатилась обратно в сторону Путыма, оставляя за собой короткий след пыли и дыма клочками по гравию.
Панкрат остался один. В зале ожидания пахло керосином и чаем. Диспетчерша где-то за стеной щёлкала клавишами, будто считала чужие судьбы. Панкрат сел на лавку у окна, снял перчатку, посмотрел на телефон, на экран без новых сообщений — и снова убрал его в карман. Он не выдавал своих планов. Тем более — Песукову. Но в этой встрече было что-то неправильное. Недоговоренное. Не опасное — ещё нет. Просто — как первая дрожь той самой тонкой струны, которую кто-то случайно задел пальцем.
Снаружи по-над тундрой и за далекими горными вершинами шевельнулось небо. Словно проверяло, на месте ли всё то, что ещё вчера было устойчивым. И где-то далеко, очень далеко, в стороне Горнильска, будто бы родилась невидимая вспышка будущего — ещё без света, без огня, без звука. Пока что — только напряжение. Тонкое. Едва различимое. Но уже настоящее.

Внутри аэровокзала самолёта с Анисией на табло в общем списке ожидаемых рейсов не оказалось. Панкрат не удивился, он знал, что гражданские суда на мыс Косыгина не летали: не слишком подходящие условия аэропорта, довольно узкий и скромный пассажиропоток. Вертолётчики — да, они могли бы добраться, но с дозаправкой, то есть с обязательной промежуточной посадкой в Хатанге. Анисия летела спецрейсом.
В окошке «Информация» девушка в тёмно-синей форме подтвердила, что косыгинский борт уже вылетел, но точное время прибытия пока неизвестно.
— Вот-вот должна поступить информация о проходе перевозчиком промежуточного контрольного пункта, — добавила она доверительно. Из этих слов Панкрат понял, что борт не прошёл ещё и половины пути. Контрольный пункт — это поворотная точка на ломаной линии маршрута.
— Значит, летит через Хатангу, а от неё до Путыма часа два, не больше, — рассудил Панкрат и решил, пока есть время, перекусить в местном кафе.
Народу в шумном аэропорту, как всегда, было битком — это, конечно, вахтовики, отпускники, туристы и вольные путешественники, ожидающие своих рейсов на материк.

СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ. ПУСТАЯ СЦЕНА

Панкрат пробирался сквозь толпу, вдыхая запахи жареной рыбы и свежего хлеба. В кафе было тесно, но он нашел свободный уголок у окна. Садясь за столик, он потянулся за внутренним карманом куртки, проверяя, что все на месте. Сердце забилось быстрее при мысли о том, что он задумал.
На столе перед ним стояла чашка горячего чая, а на соседнем столике несколько вахтовиков обсуждали предстоящий отпуск и делились планами. Панкрат прислушивался к разговору, пытаясь отвлечься от своих мыслей. «Вот бы и мне отпуск! Но сначала нужно сделать то, что я задумал», – мелькнуло у него в голове.
Он посмотрел на часы: время шло, но информации о рейсе по-прежнему не было. «Анисия уже должна быть в пути», – думал он. Заметив, как девушка в темно-синем униформе вновь проходит мимо, Панкрат поднял руку и спросил:
– Извините, а можно узнать, когда ожидается следующий борт?
– К сожалению, пока нет точной информации. Но мы сообщим вам сразу же, как только она появится, – ответила она с улыбкой и исчезла в толпе.
Панкрат вернулся к своим мыслям и взглянул на окно. За стеклом откуда не возьмись разразилась метель. Белый снег закружился в воздухе, завуалировав серые здания аэропорта. «Как символично», – подумал он. Время идет, а жизнь продолжается своей чередой даже здесь, в этом удаленном уголке земли.

...Закончив свой чай, Панкрат решил прогуляться по аэропорту и осмотреться. Он вспомнил о сюрпризе для Аниссии и почувствовал прилив энергии. Он подошел к витрине с сувенирами и стал изучать экспонаты: олени из дерева, магнитики с изображением местных достопримечательностей и традиционные украшения из бисера.
Ему попалась на глаза небольшая фигурка оленя — она была выполнена с такой тщательностью и любовью, что прямо притягивала взгляд. Панкрат решил купить ее в подарок Аниссии — это будет напоминанием о тундре.
Затем от нечего делать присел и стал наблюдать за людьми вокруг себя — кто-то спешит на выход, кто-то ждет свою половинку с яркими цветами — Панкрат улыбнулся: все мы ищем своего счастья. Его сердце наполнилось надеждой: вот совсем уже скоро он встретится с Анисьей и сможет поделиться с ней тем, что держал в секрете так долго.
В это время его мобильник вибрировал в кармане куртки. Панкрат вытащил его и увидел сообщение от коллеги из Путыма:
«Говорят, аэропорт закрывается! Не переживай, скоро будут новости».
Стиснув телефон в руке, он почувствовал прилив волнения и ожидания. Но ничего не понял. Какие еще новости? И откуда эта информация про то, что аэропорт закрывается? Переменилась погода? Это всего лишь временный шторм; скоро все устаканится. Он снова посмотрел на часы — время всё шло вперёд, а вместе с ним приближалась встреча.
«Увезу тебя я в тундру…» — слова песни звучали у него в голове вновь. И он понимал: эта песня больше не просто мелодия; она станет символом того дня, когда их жизни пересекутся вновь под снежным небом Заполярья.
«Снег – это не просто холод. Это белый лист, на котором мы можем писать свою историю», – шептал он себе, вспоминая слова Анисьи. Она всегда искала волшебство даже в самых обыденных вещах. Их совместные поездки по тундре, в морозный вечер, когда небо наполнялось звездами, казались не такими уже невероятными фантазиями.

Тут его размышления прервали щелчки в динамике, через который диктор сообщал о прибытии рейсов. Панкрат увидел или так ему показалось, люди перенаправились к выходу. Может, это её рейс? Несколько мгновений ожидания показались ему вечностью.

...И в заполярном аэропорту было по-прежнему людно. Прилетели сразу два рейса: один из Красноярска, другой – из Москвы. Народ задвигался нескончаемым потоком, перегруженный чемоданами, ящиками с фруктами и овощами, внушительными мешками и баулами. По этой нехитрой примете в любом аэропорту России всегда можно найти северян, стоящих упорно к стойкам регистрации и обычно азартно, а то еще и нагло атакующих обслуживающий персонал или ту же раскрасневшуюся девицу из справочного бюро. Но Панкрат ничего сейчас вокруг себя не видел. Он видел только одну фигуру. В её руках был скромный букет из тундровых цветов. Она улыбалась так, как он и представлял. И шла ему навстречу.
Он остановился на ступеньках, внезапно почувствовав, как волнение от горла перекатывается в живот. Он вытягивал шею, он наполнялся радостью. А руки сами собой беспорядочно хлопали по карманам его куртки, и вот он достал малюсенькую, нагретую темно-малиновым бархатом коробочку. Он красиво, как в старинных романах про рыцарей, опустился на одно колено.
— Анисья, — начал он, не обращая внимания на изумленных и ошарашенных людей вокруг. — Знаю, скажут, не время, не место, и век сейчас совсем не тот. Но ты… Ты мой Север. Ты мой дом. Согласна ли Ты стать моей женой?
Она рассмеялась, и в её смехе не хватало только арфы и барабанной дроби и марша Мендельсона, а так-то было все, и звон колокольчиков, и радость контрабаса — и непременно задор, восторг и свобода, словно свежий ветер, раздувающий паруса бригантины, несущейся по волнам человеческой мечты и надежды.
— Конечно, согласна, Панкрат! – Почудилось ему, будто бы он услышал ее ответ. И на самом даже глухом и дальнем донышке души его стало так мило, забавно, приятно...
Да вот загвоздка. Ничего из этого на самом деле не было. В аэропорт среди безмолвной и чуждой к человеческим страстям тундры за это время не село ни одного самолета, а борт с Анисьей просто пропал, вообще! В окошке информации на него посмотрели жалостливо, как будто видели отчаяние и недоумение, испортившие мужественность его растерянного лица. Ему так и сказали: «Нет связи. Перевозчик не отвечает». Все то, что он пережил только что, минуту назад, это были лишь грезы. И горечь, осадившая ему горло, зажала рот, и задрожали его губы от нехорошего предчувствия, и нечаянная слеза на реснице повисла. Вот тебе и сильный, закаленный в житейских бурях мужчина!

...В аэропорту на краю света царила особая атмосфера. Здесь, среди гудящих потоков людей, требующих немедленного допуска к пунктам назначения, ощущалась неторопливость природы, как будто каждый шаг и каждое дыхание были частью большой, не спеша разворачивающейся индустриальной, городской и вполне эпической картины. В которую, конечно, не все вмещались. А некоторых людей, как и их вещи, вообще, художник оставил за кадром.
Панкрат, постоял на широких ступеньках, отвернул взгляд от суеты вокруг и тихо побрел к высокой стене и забору из сетки, открывающие летное поле и взлетно-посадочную полосу. Он погрузился в свои размышления. Это они и подсовывали ему никогда прежде не виданные картины и сцены.
Он видел перед собой зал ожидания, чемоданы, сумки, баулы, перегруженные северными сувенирами из затерянных в тундре чумов и мастерских, и ящики из тонких дощечек с изобилием местных ягод и грибов. Это они создавали ощущение единства человека и здешней природы, которая, несмотря на свои жестокие проявления, всегда поддерживала путешественников, а тем паче, северян и в том числе авиапассажиров. Но когда это было и где это видано – чтобы северяне возили бы с собой ягоду или грибы? Панкрат ничего не понимал. Нет, он все хорошо понял. Смятение, каковое его совсем уже редко навещало в прежнее время, теперь уже полностью овладело им и его мыслями. И тогда он увидел другую, новую картину! Анисья, его мечта, стояла там среди летного поля одна в платье и без вещей, как всё та же тундровая одинокая незабудка среди серых камней. Её воображаемый образ должен был смягчить для Панкрата жесткость и равнодушие окружающей реальности...

Панкрат размышлял о том, как несчастные случайности, часто накрывающие его беспокойную жизнь, порой порождают самые сладкие мечты. Судьба, с её игривым настроением, и раньше, и всегда приготавливала ему много испытаний, однако он неугомонно надеялся, что обстоятельства, закованные и упакованные в сталь непреодолимых препятствий, однажды распахнутся, как двери этого огромного сейфа - аэропорта, и впустят в его жизнь столь желаемый свет, тепло и уют.
А что? Бывало, он и во сне, среди мельчайших деталей, представлял себе Анисью с тундровым букетом, её улыбку в сером мире, заполненном шумом и паникой. В тот момент, когда он среди толпы опустился на одно колено, стало ясно: её присутствие способно растворить всю пустоту, оставленную исчезнувшими самолётами и затмением человеческих чувств.
Но реальность жестока. Ничего из задуманного не реализовалось. Тревога и страх, словно черные тучи, нависли над его душой, и, глядя на беспорядок вокруг, он почувствовал себя снова ничтожным и беспомощным, как тот самый цветок, который пытается выжить в стихиях и бурях полярных широт и под неустанным надзором сильного, а бывает, что и беспощадного ветра.
— Как же так? — шептал он себе, сжимая в руках пустую коробочку, которая больше не имела значения. — Где ты, Анисья?

Аэропорт продолжал жить своей жизнью, а Панкрат оставался в той несбывшейся мечте, где небо чистое и ясное, но теперь серое и мрачное. Тоска об утраченной надежде обвила его, как холодное дыхание Арктики нянчит белых медведей и совсем уже беспомощных птенцов вечно несчастных гагар.
И, возможно, именно в этом разнообразии житейских зигзагов, а бывает, и вывертов судьбы, в трепете человеческих желаний и разрушительных обстоятельствах, заключается настоящая суть всего нашего земного путешествия — на границе между мечтой и реальностью.

В аэропорту Далдыкель в это время внезапно пропало все освещение. Народ встрепенулся, завертели головами.
– Ой! Что такое? Кино какое-то? Электрик напился! – В терминале зашумели, поначалу даже захотели шутить, вскочили с чемоданов и кресел, засобирались, засуетились, некоторые, прихватив шапки и куртки, сразу выскочили на улицу. Менее, чем через минуту сначала робко и неуверенно свет в терминале объявился, пару раз пропал и таки включился. Это сработала система аварийного автономного освещения. И тут же включили систему оповещения:
– Внимание! К сведению пассажиров, провожающих и встречающих. В виду сложной метеорологической обстановки наш аэропорт закрывается. Дополнительная информация ожидается в течение двух часов…
– Этого еще не хватало! – Расстроился Панкрат. – Два часа сидеть на иголках? Что-то у них сегодня неладное.
В это же время в аэропорту от обеспокоенных людей со всех сторон уже слышались обрывки разговоров:
– Ой-ой! Как же там наша Дианочка?
– Летят ли? Или где-то уже сели?
– Спасут, если что не так…
– Вот горе-то какое!
– Вы там осторожнее! Не подходите близко, вот-вот взорвется…
Следом за другими пассажирами и встречающими Панкрат вышел наружу и сразу же обратил внимание на оживление и толкучку вокруг автомобилей. А погода конкретно испортилась. Совсем оборзела.
***
Таймырская тундра – это не так, что ветер в поле, куда не глянешь одни только озера да реки, как скатерть-самобранка после знатной гулянки богов, по которой остатки пиршества как попало раскиданы и сплошь мокрые пятна, и потеки от опрокинутых гостями кубков, пиал и стаканов.
Ландшафт этих краев, конечно, специфический, но не до боли зубной унылый, однообразный и скучный. Горы на сотни километров с запада на восток, с юга на север, реки – как оленьи рога, извилистые, многочисленные, озера – круглые, овальные и протяжные, как тарелка для рыбы. И болота, конечно, и холмы, и сопки, кряжи и распадки, овраги и долины.
И лес, коли хочешь, найти таежный можно, и карликовых ив, ольхи да березки сколько угодно, и трав кучерявых, шелковистых, колючих, высоких и низких порядочно.
Но более всего языки развязывает у людей впечатлительных, у тех же писателей и поэтов, это, конечно, небо Таймыра. Оно совсем не такое, как в Москве. И не такое, как на Багамах. Это небо неповторимое. И, наверное, оно тоже, как многое другое на Таймыре, самое древнее и уникальное. Недаром край этот, на заповедники расчерченный,  называют кладбищем циклонов, а еще и кухней погоды.
 И еще ученые совсем недавно новость добавили – говорят, магнитный полюс Земли почему-то из канадской Арктики теперь быстро так к полуострову Таймыр перемещается…

Обездоленным травам, казалось бы, суждено было вечно тянуться к небу с горечью, под его равнодушным взором. Но в их скромных стеблях таилась удивительная сила – соки сладости, способные смягчить любую горечь, и кисель из беспечности, позволяющее забыть о тяготах бытия. И они не скрывали своего веселья, не прятали его от близости земли, которая их питала, и не стыдились радости, которая пробивалась сквозь их зелень. Напротив, крохотными, яркими цветками и нежными лепестками они рукоплескали небосводу, который, как обычно, безучастно следил за всем тем, что происходило на земле. Небо всегда оставалось с открытым ртом, словно застывшее в вечном удивлении или, быть может, в безмолвном ожидании. Оно, как зеркало, отражающее все, что ему показывают, само во все века нуждалось в чем-то большем. Ему не хватало озер, чтобы увидеть свое отражение в глубине, рек, чтобы почувствовать течение жизни, полей, чтобы ощутить плодородие, и перелесков, чтобы услышать шепот ветра. Оно искало сочувствия и понимания, но не находило их нигде. Туманы приходили и уходили, окутывая землю пеленой таинственности, а затем рассеиваясь, оставляя после себя лишь влажный след. Зимы лютые набегали, сковывая мир ледяными объятиями, а затем таяли, уступая место весеннему пробуждению. Но среди всех этих перемен, среди циклов жизни и смерти, среди смены времен года, одно оставалось неизменным – Утешения так и не приходило. Травы, несмотря на свою внутреннюю сладость и беспечность, чувствовали эту пустоту. Они видели, как небо, такое огромное и величественное, остается одиноким. Их маленькие головки, устремленные вверх, казалось, вопрошали: "Почему ты так печально, небо? Почему ты не находишь покоя?"
«Потому что мне трудно, – отвечала небесная твердь. – Я вижу все ваши радости и горести, все ваши взлеты и падения. Я вижу, как вы, травы, тянетесь к жизни, несмотря на все трудности, и как люди страдают, стремясь к счастью. Я вижу бесконечный круговорот бытия, и каждый раз, когда кто-то рождается, кто-то умирает. И я не могу ничего изменить. Я просто наблюдатель, свидетель вечной драмы, разворачивающейся под моим взором. Я чувствую вес всех этих историй, всех этих жизней, и этот вес становится моей ношей».
Травы притихли, словно бы обдумывая слова неба. Они не могли постичь его печаль в полной мере, но чувствовали ее отголоски в каждом своем стебельке. Они понимали, что даже самое величественное и всеобъемлющее существо может испытывать боль и одиночество.
Тогда самая смелая из травинок, самая высокая и сильная, прошептала: «Небо, мы не можем облегчить твою ношу, но мы можем разделить ее с тобой. Мы будем цвести для тебя, мы будем шелестеть на ветру для тебя, мы будем расти и жить для тебя. Пусть наша радость станет маленькой искрой в твоей бесконечной печали».
И небо, услышав эти слова, почувствовало, как что-то дрогнуло в его застенчивом сердце. Маленькая искра надежды пробилась сквозь толщу вечной печали. Оно поняло, что даже в самом одиноком существовании можно найти утешение в искренней любви и сочувствии. И в этот миг связь между небом и травами стала крепче, чем когда-либо прежде, сплетаясь в единую нить, пронизывающую ткань мироздания.

– Ешкин кот! Только и слышно: «Ах, Таймыр! Ах, Горнильск! Совсем глухой, малоизученный регион! Чудо на краю света. А вокруг – на тысячу верст суровое безмолвие и безлюдье, и ни одной живой души.
– Это точно! Ноль-ноль-четыре человека на квадратный километр. Еще ниже – только в соседней Эвенкии. 
– Да уж! Тут куда не сунься, сразу увидишь: кто-то уже до тебя наследил - дерьма после себя оставил и какую-нибудь надпись из трех букв на столбе или на доисторической скале ножом или гвоздем нацарапал…
– Это точно! Мы с парнями в прошлый сезон попробовали на трэколах прямо из Путыма пройти по маршруту Бегичева, знаменитого путешественника. Так удивлялись такому раскладу – на первые двадцать-тридцать километров – да, никого. А дальше…
– Земля Санникова?
– Ну, там, в одном месте какие-то геологи со своей буровой, вездеходами. В другом – опять геологи – копают что-то. Через верст семьдесят – нефтяники, дальше - промысловая точка, еще проехали – рыбаки на берегу безымянной реки сидят… Так вроде бы и не густо. Но зато этих экстремалов, вольных туристов – как туруханских собак! Нерезанных. На всех маршрутах. Шныряют туда-сюда по каньонам, через плато, по перелескам, горам и рекам! На лодках, катамаранах, джипах и вездеходах…


***
«Перцептуальное пространство и время обозначают психическое восприятие человеком реальных пространственных и временных свойств сущего, а концептуальное - теоретические формы их отражения...». Да, так и пишут. В учебнике для седьмого класса. Когда на самом деле вся реальность, как и эти понятия – суть плод воображения, фабрикация ума, ибо нет науки «вообще», но есть субъективное переложение того, что видят, слышат, трогают, лакают и грызут. Человеческое восприятие выдается за закон Вселенной. «Понятие пространство обозначает свойство вещей обладать размерами и занимать определенное положение по отношению друг к другу». Вот она чистая выделка, готовая шкурка, снятая с пристреленного где-то в кустах Мироздания. То, что возникло в собственном мозгу, то автоматические приписано всему универсуму и названо «свойством». Очевидно, что у так называемой «материи» или у вещей основным и главным свойством может быть (с человеческой точки зрения) вовсе не пространство и время, а именно факт или их способность попадать в поле внимания наблюдателя. И потому есть такие вещи, которые видимы и открыты, и такие, которые остаются в неизвестности. И те, что видимы – они и наделяются прочими и, разумеется, условными свойствами. При том, что современное естествознание в принципе допускает существование 10 и 11-мерных структур и обратимых во времени процессов в микромире, оно упорно держится за так называемый «марксизм» или диалектический материализм. И это в самом деле доисторическое такое получается заблуждение, то есть преднамеренное искажение видимого мира. Таким образом, человек остается в первую очередь зрителем космического бытия, текущего вне и выше его субъективного центра. И лишь постольку, поскольку разнообразные божественные эманации катят свои волны через его индивидуальный мир, человек вместо научных фантазий может осуществлять в полную меру свое призвание быть зрителем, а заодно и соучастником мировой жизни. Поэтому в действительности человек вовсе не царь и не венец Творения, является вторичным началом, относительно бесконечным, пассивно подчинённым первичному Абсолютному Началу, по отношению к которому он служит лишь проводником Его Творческого Самосознания.