Тайны щучьего зуба Гл 19. Пил-ойка

Глава 19. Пил-ойка

Каша, приготовленная Столетом, поразила не только своим вкусом, но и простотой: оленина, настоянная в брусничном соке. Аппетита у меня не было, давило в висках, дышал, сильно открывая рот. То ли воздуха не хватало, то ли погода давила.

У оленей, на которых мы приехали сюда, любопытства к нашим посиделкам не было. Вчера, покоя не давали, а сегодня пасутся наверху. На фоне большой луны частенько возникали их профили, но, сколько не подзывал своего рогатого друга, он не поддавался уговорам.

– Ну, чё, Ваньтешка, здесь жить будешь, аль как? – Спросил меня Чача.

– А зачем? Не скучаешь, сам-то, Илья?

– А я и не здешний-то. Отдохнуть к Столету заглянул. Здесь мир-то какой, посмотри.

– Еще не пойму его.

– Эх, Ванятка, недельку-другую поживешь здесь, и все, будет тянуть сюда.

– Погода давит на виски, что ли, – делая глубокий вдох воздуха через нос, сказал я.

– Не-ет, Ванятка, здесь всегда так. Их злой дух здесь живет, держит злых людей, отпуская иногда ночью на свет Божий, – Илья, выговаривает каждое слово с растяжкой, не торопясь, как сказку перед сном.

– Пил-ойка его зовут, – сказал Столет.

– А откуда ты знаешь эту историю, Столет? – Интересуюсь.

– А вона, смотри туда.

Ночь, ни одной звезды не видно. Блик зеленой моли или вспышки привлек меня. Через некоторое время, еще несколько их возникло.

– А может, расскажешь о них, Столет.

– А не знаю, – отмахнулся он. – Моя мамка говорила, что шаман злой, он на болотах, озерах нас ждет. Ждет, когда мы уснем, и души забирает. Он такой.
– Предрассудки это, так Ванятка? – Подталкивает меня к разговору Илья. – Ты ж у нас ученый.

– Та нет, Илья, какой я ученый.

– Так мой сын у твоего все контрольные по химии, да по физике списывал.

– То не тот уровень знаний, школьный. А вспышки зеленые над болотом, это метан сгорает, не более. Газ болотный.

– Неправильный ты человек, Ваня, – обиделся на меня Столет.

– Извини, – отмахнулся я, с трудом поднявшись на карачки, и полез на четвереньках на бугор.

Олешка меня встретил с радостью, боднул рогом, да так, что я и скатился назад, к счастью не кубарем.

– Во-от, я же говорил, – усмехнулся Столет.

Но я настырный, и забияку перехитрил – уклонился от его удара рогами, ухватился за него. Олешка сопротивляется, не подаваясь, приседает на задние ноги, чем я и воспользовался. Повернувшись на сто восемьдесят градусов, встав спиной к луне, он спиной к болоту, начинаю с ним играть в перетяжку. Забияка, как может, сопротивляется, да не рассчитал и вниз скатился, к кострищу.

Вот умора получилась, поднял всех мужиков, устроив переполох. Смеху было.

Проснувшийся ночной ветерок задул в сторону болота, прочистив воздух от болотного газа, и вместе с тем боль в голове стала проходить. Это порадовало. Подбросив в золу дров, и разворошив их, раздув огонь, я расположился в спальном мешке между Витькой и Столетом.

Когда стало припекать ноги, отодвинулся подальше от костра, выглянул наружу: Витька, оказывается, веток подбросил в него. Сидит, трясется от холода, греется.

– Принесу себе мешок, а ты в этот залезай, – предложил ему свое гнездышко. Не отказался.

Хотел переступить через бревно, да споткнулся, и упал на него коленом.
Выматерилось оно, оказавшись Чачей. Разговорились с ним. Вот судьба у человека.
На мой вопрос, как он потерялся, долго не отвечал. С духом собирался. По лунному свету спустились к роднику, к той самой каменистой раковине, где вода-отражение. Расселись перед ее черным зеркалом, а оно на нас и не реагирует. А Чача и говорит.

Смотрю, а это и не Илья вовсе, а Столет говорит, что, не расслышу. А Чача, смотрю, в стороне и молится, прося прощения. У кого? У Ченча. У Ченча? Нет, не знаю, тот ли это человек, по жизни не встречались. А почему же тогда я подумал, что этот тот самый Ченч?

А-а, Столет подсказал:

– Сергей Алексеевич, – спрашивает он у него, – за что убил Илью-гаишника?

– Я его не убивал. Его убил дым, – отвечает тот. – Дым. Я с ним поругался, он искры пускал через трубу, пожар мог сделать. Я его не выпустил из избы в лес, заслонку над печью закрыл. Я Чачу не убивал. Его убил дым.

– Илья, а почему ты просишь прощения у Ченча? – Спрашивает Столет.

– А я не спас его в этом болоте.

– А почему?

– Испугался, – задрожал голос у Чачи. – Ты привел его на суд Пил-ойки. Он грозный шаман. А я знал, что его нужно разбудить и увести отсюда, но не сделал этого.

– Ты же не был здесь, Илья.

– Знал, значит был. Прости меня, Сергей Алексеевич.

Ченч задрожал всем телом, его серое лицо изменилось, наполнилось темно-зеленым цветом, глаза выпучились, налились желтизною, набухли, как и все лицо и взорвались, расплескавшись на моем лице водою.

Утираюсь, а жижа Ченча, не сходит с кожи, обжигает ее холодом.

– Иван, Иван, Иван…

Передо мною лицо Петровича.

– Иван, Ива-а-ан.

– Да я все-все, проснулся, – и никак не могу понять, почему вместо Ченча передо мною Петрович.

– А ну-ка. Пальцами подвигай, – настаивает Виктор. – Во-от, молодец! А теперь подними руки. Во-от, молодец! А теперь давай попробуем встать. Во-от, молодец.
Смотрю на Чачу, он спит рядом, упершись спиной о корень. Вода в блюдце родника, серая.

– Илья, Илья! – Кричу я.

– Не трогай его, он в том сне, в другом. После того, как его Столет вернул к жизни, он, то умирает, то воскресает. Литургический сон называется. Будем ждать, как проснется. Поможешь нам его поднять наверх. Солнышко его будит, если Пил-ойка отпустит.

– 2 –

По узкой тропке аккуратненько спускаюсь вниз, к ручью, зачерпываю котелком воды, и несу ее к срубу. Знакомое место, будто был здесь, и не раз. Изба уперлась своими нижними бревнами в выступы толстых корневищ деревьев. Внутри, узкая, нары, почти упираются друг в друга. Столешница между ними, возвышается над ними, прикрывает с каждой стороны третью часть нар. Она высокая, под ней можно спать.

– Что, узнал это место? – С прищуром смотрит на меня Петрович.

Пожал плечами, вроде, что-то знакомое.
– А туда посмотри, – показывает мне в сторону печи, вертикально стоявшей широкой трубы.

– Ну, такие печи в каждом втором срубе в лесу стоят, и по железной дороге тоже, которые для обходчиков.

– Нет, я в тот угол показываю.

– А-а-а, – смотрю в угловую часть избы. Угол как угол. Бревно из него выглядывает, да так необычно, будто его кто-то согнул. Так-сяк на него посмотрел, похожа на присогнутое человеческое колено. А-а, скорее всего это остатки трутовика, гриба, типа березовой чаги. 

– Ну, ладно, пока, Чача спит, здесь задержимся. Столет с ним остался, в избу идти не хочет. Укутал его в спальнике, рядом с ним остался. Братьями стали, не разлей вода, как пить дать.

– Так, хоть два слова скажи, если знаешь, что произошло с Ильей, – прошу Петровича.

– Да, что. На Мулымье (реке), в низине от лесника, знаешь Губу-старицу?

– Бывал там. В той старице щука на щуке живет, и ею объедается. Старица перекрыта ставнями деревянными с обеих сторон, когда лесники гостей принимают, дают им поразвлекаться в ловле щук.

– Ну вот. Столет там проплывал мимо, на завале и нашел его тело. Скорее всего, дело было так. Тот, кто удушил Чачу в бане, потом вытащил его тело оттуда, на бревна положил и скатил их в реку с ним. Вот и все. А Столет тогда к шаману плыл, его и нашел, жив он, взял его с собою, вылечили, поднял на ноги мужика. А дальше и не проси, в те дела не лезу, своих много. Не судья я.

– А мы далеко от Мулымьи, от того места, где шаман?

– Да, в стороне она.

– А насчет Пил-ойки хотел узнать. Это туча?

– Ваня, не бери себе лишнего в голову. Я не рассказчик, мало чего знаю, сколько живу, что нужно, то и познаю. Вы меня как-то с Сашкой да Толиком, Царствие им небесное, слушали в пол уха, к счастью. Рассказывал вам о том, что мог подтвердить. Пил-ойка – это туча, всего-то. Из болота пар идет, вот она и есть. А те зеленые огоньки от чего? – Смотрит вопросительно на меня.

– Метан, газ такой, вылетает из-под земли, с кислородом встречается и сгорает.

– А здесь люди считают, что это души.

– Души, может и так, – удерживаю я, хотевшего встать из-за стола Петровича, – как ты любишь говорить, как пить дать. Метан отчего образуется, от перегноя, того же дерева, травы, животных. Понял? Ты мне вот, что скажи. Сегодня не пойму, что со мною происходит, много чего лишнего кажется, как, будто с ума сошел.

– Ну, как сказать, – вздохнул Петрович. – Ну, а ты не почувствовал разве, какой-то неприятный запах у того родника?

– Сероводород, что ли?

– Сам себе и объяснил. Я у того родника боюсь сидеть. Там вода колдовская, себя видишь, старых знакомых. Колдовское место, как пить дать.

– Чем будем заниматься здесь?

– Жить, Ваня. Здесь есть хорошая живица. Когда-то добывал ее здесь, подсочкой занимался. Там ниже, под старым вырубом собирал и собираю ее. В этот раз левее за ней пойду. Там сосновая, кедровая. Нужно пайву заготовить. Ты, как хочешь. И мед здесь есть, соболь. Там, – показал себе за спину, – клюква крупная. Зима, Ваня, скоро, так что, нужно готовиться к ней.

– А посуду, мешки, где взять для сбора ягоды, живицы?

– Выйди, голову задери, увидишь ящик на дереве. В нем четыре пайвы двухведерные, вот, – показывает мне за спину, – ножи, для нарезки живицы. За дело пора браться. Спасибо Столету, на олешках потом все довезем до машины.

– А лодки оставишь здесь?

– Посмотрим. Как дела наши сложатся, – отмахнулся Груздев.

Я взял свой рюкзак, оттащил его в дальний угол, и, укладывая его под бревно с трутовиком, резко отдернул руку.

– Что так? – Спросил у меня Петрович.

– Да змея там, шипнула.

– А-а, – с улыбкой смотрит на меня Груздев. – И что?

– Погоди, погоди, Петрович, это не здесь ли я тогда зимою потерялся? Что-то это место мне знакомое.

– Во-от, вспомнил. Молодец! Это на Новый год-то было, в каком-то девяностом, значит-ца. Так? Под сорок градусов мороза ты здесь змею услышал и убежал. В сорок градусов мороза(!), змею! Разве такое может быть?

– Ёклмн, – и начинает меня раздирать смех, из-под самого пупка, навзрыд. Вот была же история, а. Точно, точно.

А все тогда произошло так. В тысяча девятьсот девяносто втором году я упросил своего соседа, Виктора Груздева – стать моим шефом по охоте. До этого я жил на юге, с отцом уток стреляли, зайца, куропатку. А здесь тайга, потянуло на крупного зверя. Приобрел лицензию на лося, собрали небольшую группу друзей-охотников.
Перед Новым годом Петрович нас привез сюда, на молодой выруб из сосняка-подростка, березняка, осины, ольхи. Лось любит в таких местах кормиться.

Рядом с вырубом в овражных, стоял старый лес, в котором Петрович, занимался сбором живицы. Участок небольшой, поэтому и в напарники к нему в этом деле никто не набивался. А с другой стороны вырубов, безмерные болота с сопками, оленьи, да медвежьи места. Добраться сюда можно только зимою, вот поэтому, Виктор и привез нас сюда на выходные.

Участки вырубов здесь узкие, они квадратные, километр на километр. Со всех сторон разделены линиями дорог для проезда лесовозов, ровные. Охотники друг от друга ставятся по ним в ста и больше шагах друг от друга, просмотр хороший. Лось, олень, переходя дорожку, сначала «расскажет» о себе перебираясь через плотный кустарник ольхи с березняком, и у охотника останется три-пять секунд для выстрела, времени предостаточно.

Но главная задача для выгона на эти места животного, зависит от его загонщика – охотника, который идет по его следу. И не как хвост, а как ведущий, управляя им. Петровичу в этом деле равных нет.

В первый же день, я, осваивая этот участок, потянул ногу, попал ею между двумя сучками. Больно было ходить, поэтому наша бригада, оставила меня после обеда в избе, тепло сохранять.

Я приготовил шулюм из рябчиков, в печи огонь поддерживал. Дрова лежали в том самом углу, под «коленкой» гриба-тутовика. Укладывая в угол нарубленные дрова, не заметив, потянул рукавом на себя торчащий сучок и всю поленницу развалил. Видно там мышь была, и, услышав ее писк, подумалось, что это гадюка. С испугу, выскочил из избы, поскользнулся и скатился по снегу к ручью, лед подо мною проломился, и провалился по пояс в воду. В лесу вечер, темнеет.

Снег с кустарников осыпался, где моя тропа к избе, не пойму. Полез по пригорку вверх, а избы там не нашел. Начал ее искать с другой стороны от ручья, еще пару раз, цепляясь за ветки, скатывался с бугра вниз, в ручей. Нервы на пределе, мечусь туда-сюда.

Мужики, как раз к тому времени вернулись в избу, начали искать меня, стрельбу открыли. Услышал её я, и думаю, что по лосю они стреляют. Зная, с какой стороны тот выруб, мысленно, провел черту в его сторону, и направился туда. Если бы не собаки, по нюху нашедшие меня, то ушел бы в болота.

Вспоминал эту историю заново вслух. В какой уже раз слушает ее Петрович, не знаю, но делает он это, как вижу, всегда с удовольствием.

– А печь, затопим? – почувствовав в теле озноб, спросил я.

– Там лесенка слева под срубом, вытаскивай ее. Пока не темно, трубу прочистим. А только после этого и затопим, – говорит Виктор. – Дня три-пять поживем здесь. У Столета сруб стоит с той стороны ручья, рядом, будем в гости наведываться, не потеряемся. Завтра заглянем к ним, как пить дать.