Я все знаю

– Я все знаю, Вик, – сказал Бойки.
Потом он сразу ушел. А я ничего не говорил, но сел на пороге и задумался. Если человек говорит многозначительные вещи, в момент когда тебе действительно есть что скрывать, существующих вариантов интерпретации всего три: он ничего не знает; он знает, но совсем не о том; и третий, наихудший вариант, он, наверное, знает, знает все то, что ты скрываешь практически до последней важной подробности, знает о том, о чем по-хорошему знать ему не следовало бы.
Я серьезно нервничал, находился на взводе и понимал, что сейчас могу неадекватно воспринимать любые слова, телодвижения и остальное. Мне могло только казаться, что кто-нибудь еще знает, на самом деле вокруг могли говорить о какой-нибудь ерунде, которая, если и имела значение, и о ней пронюхали, но это не то самое, а значит паниковать пока не стоило. Но все-таки серьезно забеспокоился, и все уговоры насчет того, что мне только показалось, что слова Бойки имели обыкновенное, а не другое значение, не сильно успокаивали и не выдерживали критики. И потому ничего не мог сделать, не мог пойти туда и проверить… Если Бойки действительно знал и подозревал, ему стоило только дождаться моего появления там, в особенном месте, чтобы знать наверняка, что это именно я. Или каким-нибудь способом проследить мой путь. Если у него еще присутствовали сомнения или он только начал подозревать меня в чем-то.
То есть мне нельзя было трепыхаться ни в коем случае.
Ночью не мог уснуть, ходил, курил, нарезал круги вокруг дома, а днем тоже только и мог, что думать об этом, и о том, что делать, если Бойки знает, и если знает, сказал ли кому, и если нет, то почему, и все прокручивал в памяти его слова, то как он смотрел, куда смотрел, и что говорил до того и все время казалось, все выглядело несколько иначе днем, что он мне практически напрямую угрожал. Хотел поставить на деньги? Шантажировать всю оставшуюся жизнь?
Сиюминутно появлялась даже сверхбезумная идея бросить все и уехать куда-нибудь подальше. В другую страну. Например, в какую-нибудь Эфиопию (привлекательную именно только собственным названием). Навсегда. Чтобы даже мысли о случившемся не возникало, не могло выдать меня, через меня же, эдакой спасительной эманацией невиновности. «Хорошие мысли притягивают добро, плохие – неприятности» – я верил в такую фигню, когда-то приняв за аксиому, и дальше никогда в ней особо не разбирался. Но отъезд тем более вызвал бы подозрения. И с чего бы мне куда ехать, если ничего не совершал? Не выспался и когда Бойки пришел утром – внутри все обмерло и словно бы упало сердце.
– Привет, Вик, – сказал Бойки, и посмотрел в лицо, как мне показалось излишне пристально. – Не хочешь ли на рыбалку?
Как он смотрел раньше, этого забыл, казалось, что иначе.
Никуда ехать, естественно, не хотелось. Но сказать этого я не мог, если он проверял, а никаких невоображаемых причин не ехать на рыбалку в тот момент у меня, если только не знал, что он знает, не было, то ехать было нужно обязательно, без каких-либо вариантов. Пригласить меня на рыбалку он мог еще специально, чтобы сказать что-то еще, или намекнуть больше на то, чего боялся и проверить реакцию… И я согласился, что да, почему бы и нет. И ответ его вроде бы удовлетворил и если у него и были какие-то подозрения и предлагал он специально для проверки, то внешне ничем себя не проявил. Весело ухмыльнулся и стукнул в плечо, намекая на девочек. Последнее показалось особенно странным, раньше-то он ничего подобного не предлагал. В последние два года, так точно.
То есть могло статься так, что он знал, или думал, что знает, но на самом деле не знал. А я получается, по крайней мере очень сильно надеялся на это, опроверг его сомнения.
Но в субботу, все дни до которой практически не спал, Бойки отзвонился, сказав что у него что-то не сложилось, и что в субботу у него не получается, и отложил рыбалку на какой-нибудь другой день, не на следующие выходные, а отозвался весьма неопределенно: «Когда-нибудь…». Насколько знал Бойки, а знал его довольно хорошо, со школы, только очень важная причина могла заставить его отказаться от рыбалки. И раньше он перенес бы запланированное мероприятие на ближайшее время, ближайшие выходные, например, а не на «Когда-нибудь…». То есть ехать на рыбалку он и не намеревался.
Но… могло статься и так, когда думаешь об одном, то все слова других видятся тебе совершенно в другом свете, кажется что все вокруг все знают, и Бойки ничего против не замышлял. Я сам себя накручивал, испытывая подспудное чувство раскаяния, думая, что все видят меня насквозь и только играют роль прежних себя, которые ничего не видят, а сами только и смотрят на меня, когда того не вижу. Ничего не оставалось, как тоже играть свою роль, человека ничего не знающего и не принимающего участия ни в чем таком, для этих внешних зрителей, внимательно наблюдающих за мной, или «как мне казалось наблюдающих». Потому я смеялся громче необходимого, хотя кошки скребли на душе и в животе зияла бездонная сосущая дыра, занимался всякими делами, ничего толком не делая, следуя по своим следам по кругу, и все равно не мог чувствовать себя хоть немного уверенным, даже чуть спокойным при всем холенном самоубеждении не мог.
Из-за всего это не мог продолжить начатого. Того что волновало больше всего. Того, что требовало присутствия и необходимых действий. Старательно позабыв на неопределенное время. Постарался. Хотя до окончания оставалась всего-то малость… Хотелось уверенности в том, что все пройдет как надо, а излишняя нервозность мешала всему делу.
Если бы Бойко не вертелся возле, все встало бы на свои места… А он заходил, вроде бы как случайно, в тот момент, когда я думал, что все уже нормально, что он в действительности не знает, спрашивал какие-нибудь глупости, интересовался между прочим моими часами, теми самыми, которые я потерял в тот последний день, очень может быть, что на том самом месте, и это было уже совсем скверно и совсем не случайным. Зачем ему мои часы? Почему его это интересует, если он не знает? Может, он все-таки знает?
Неопределенность давила на голову, так что мою раздражительность заметила даже жена и великовозрастная приемная дочка, в унисон и со смехом посоветовав пойти к психологу, и это прозвучало как издевка, как намек, что они тоже знают, но это уже совсем не укладывалось в голову и больной фантазией, и намеком на вселенский заговор застряло в голове. Я в тот момент почувствовал себя ущербным и маленьким. Но если бы они знали, скрыть этого не смогли бы точно, не такие они актрисы, а вот Бойко – актером был. Короче, я находился на взводе, паниковал, а потому решил пойти к Бойко и узнать прямо. Не делать глупостей вроде того, чтобы спросить, «Ты знаешь о том, что я делал тем вечером?», а так ненароком поинтересоваться, не вызывая подозрений. Хотя уже то что шел к нему – становилось подозрительным, но не стало бы более подозрительным то, если бы вдруг перестал ходить к нему, когда он начал меня подозревать?
Ноги сами собой неровной походкой понесли меня к его дому: несколько метров вправо, обойти соседский дом, где пропали малолетние девочки, старательно не поворачивая голову и имитируя невозмутимость, – и вот уже его калитка, несколько метров плитки и дверь.
Бойко стоял на пороге и щурился от солнца, его короткие волосы отсвечивало ореолом святого инквизитора, точно поджидал, точно, то, что вот я стою перед ним сейчас, онемев от его появления, словно и не ожидал здесь увидеть, и есть подтверждение всем его догадкам, словно бы своим появлением я поставил жирную точку в предложение, опроверг все его сомнения в непричастности, которые еще имелись. Постоял рядом минуту, промямлил какую-то глупость и, дергаясь от того, что веду себя крайне неестественно, и Бойко все понимает и внутренне насмехается надо мной, внешне стараясь сохранить спокойное лицо, ретировался.
«Он знает, – это я понял сразу. – Если и не знал раньше, то теперь он все равно понял».
Время, которое шел обратно к калитке, чувствовал себя эдаким деревянным болванчиком на веревочке, чувствовал на спине взгляд, и это самое пренеприятное ощущение загнанной добычи подкашивало колени и заставляло сжиматься внутри собственного тела в скукоженный бурдюк с протекающей дырой на боку, ходящий на прутиках. Тогда появилась первая подавленная мысль, что если бы Бойко вдруг не стало, он просто пропал бы навсегда, если бы с ним случился несчастный случай и он бы умер, то для меня все стало бы на свои места. Точно это единственное для меня спасение в такой ситуации, а другого никакого выхода просто не существует. Смерть рядом с моим домом, рядом с домом, где пропали дети – такое пренеприятное совпадение однозначно не добавило бы спокойствия. Если бы только желания могли воплощаться в реальность безо всяких лишних заморочек, старательно представлял, что так случилось, до такой степени загрузив мозг, что по-настоящему малохольно поджидал новостей, и когда жена или дочка, заходя в дом, начинали обеспокоенно говорить о чем-то, ожидал услышать страшные известия о смерти нашего соседа, где-нибудь подальше и желательно на людях, вот прям в этот момент, точно так же, как боялся услышать нечто другое, касающееся меня еще больше.
Естественно, ничего подобного не произошло, чуда не случилось, и я в панике все же замыслил убить его сам, потому что уже не понимал что делать, а то, что он знал, уже не вызывало во мне прежних сомнений, возможно, я просто убедил себя, что он не знает, а на самом деле тогда он достаточно ясно выразил свою мысль. Не мог помыслить, чего хотел сам Бойко, оставить все так, как есть, не являлось выходом, время словно спрессовалось, каждая секунда спеленывала мозг все туже и туже. Да и другом его больше я не считал. Какой друг желал бы меня сдать? То есть виноват был он сам. Пульсация крови в венах отстукивала адреналиновые секунды, напрягая, вымораживая, забивая в кромешный тупик горячего ада. Тук-тук…
«Я все знаю, Вик», – этими словами Бойко подписал себе смертный приговор.
Когда его нашли, выпотрошенный труп с раскуроченной улыбкой на шитой суровыми нитками лице, с пришитыми к глазам домашними пауками и комарами, мне после короткого облегчения снова стало как-то не по себе.
Может, он и не знал, кой черт его знает? Может, я просто перенервничал? Перестраховался?
А с детьми ничего не случилось. Да и что могло случиться с мертвыми? Смешно…
Учитывая, что с тех пор прошел год, то все совершилось почти как надо. Первый опыт. Боевое крещение. Но не сказать, чтобы мне особенно все понравилось или сделал все правильно, мне просто повезло, но обо всем еще стоило подумать, признать ошибки, научиться владеть собой лучше, понять, почему другие получали от подобного действа удовольствие, а я нет, хоть и, разумеется, собирался продолжить то, что делало меня хоть немного особенным, хотя бы даже только для себя самого… Хотя сомнения: не обманываю ли я себя самого, не придумываю ли преступлений, которых никогда не совершал, меня иногда пугают…
Иной раз я думаю, что ничего не совершал, особенно, когда кто-нибудь заговаривает о смерти моего друга, которого мне искренне жаль, о малознакомых пропавших девочках, которых до сих пор не нашли. И иногда, в некоторые моменты, я невольно беспокоюсь, что подобные рассуждения сведут меня с ума.