Что такое порфира?

фрагменты к "Черному ягелю"

На путымской земле, как и, вообще, на Таймыре много странного. Одно вставлено в другое, маленькое во что-то большое, и в это маленькое еще что-нибудь воткнуто, и все они вместе еще куда-то заперты. Словно Кащеево царство. Те же геологические эпохи вывернуты наружу и слоями перемешаны друг с другом. Та же смутная человеческая история здесь пластами легла на устройство и организацию поселений. Чего же удивляться происходившему на Куполе?!

...В бывшем городском клубе император организовал выставку графики «Рисунок углём» с целью, чтобы горожане не зверели. Художника Петра Орешкова пригласили персонально, и мадам Скульская пришла на вернисаж в дырявых чулках, зато на каблучках, с ярко накрашенными лягушечьими губами. Она прочитала торжественую речь, похлопала сама себе в ладоши и всё –   типа открытие выставки состоялось, а художник почему– то оказался недоволен. Он ходил в фойе клуба грустным, смотрел на обшарпанные стены тоскливыми глазами. Император же, посетив с приближенными и тщательно обследовав выставку, там и наткнулся на скучающего художника.

–  А что тебе еще надо? Поклонение и восторги от народа? Славы? Ну, это, ты брат, совсем... испорченный художник! Открытие торжественное выставки было? Признание получил? Ну, что тебе еще? На руках охота, чтоб носили?

–  Эй, вы! Ну– ка, сюда, –  крикнул Биров сопровождавшим его преторианцам.–  Где мои носилки, возьмите художника и красиво пронесите его два круга по городку! Да! И музыкантов прихватите, пусть дудят что– нибудь и чтобы барабан хлопал! Да, а художника –  одеть в порфиру! У нас есть у кого– нибудь порфира?
–  А что это такое?
–  А я знаю? Слово такое интересное! У Иоанна Кронштадского, ну, в книжке у праведника такого, знаете, знаменитого я вчера вычитал. С библиотечного нашего фонда! Найдите порфиру! Так! Я кому сказал? А люди пусть кидают вверх шапки, если у кого–то из женщин есть бюстгальтеры, –  император скабрезно засмеялся, –  тоже пусть кидают вверх! Или вот еще –  пусть художник на них пишет автографы! Уважайте таланты, сволочи! Возьмите всех свободных от вахты и организуйте мероприятие! Как следует! А кто не доволен, тех –  на уголь! Или на воду!

Художник Орешков смутился, растерялся и хотел заартачиться, но увидел, что Биров вот– вот рассердится, и благоразумия ради послушно  воссел на притараненные императорскими слугами носилки.

Биров хорошо понимал, что уныние в обществе допустить нельзя. Никак. Без живости, азарта какое может быть выживание?!

–  Скульская, что такое порфира? Ответь народу! И посмотри у себя в реквизитах, я уверен, должна она где–то быть! Чтобы в городском клубе и не было порфиры? В конце концов, здесь же раньше была какая–то самодеятельность!
–  Порфира – это пурпурная мантия монарха, багряная, темно–красная, – отчеканила, как будто прочла прямо из справочника, заведующая всей культурой на Куполе. Именно эту должность и определил Биров Скульской еще пару месяцев назад, когда разглядывал список населения оживающего и солидно обустраивающегося городка.
–  Да? Странно. А почему это ты от меня до сих пор скрывала?
–  Так жеж, не спрашивали, – виновато ответила Скульская.
–  А что император должен у всех спрашивать, в чем ему подобает выходить к народу? Смотри, поэтесса, уволю! Как пить дать, уволю! На уголь пошлю! На пенсию отправлю! Порфиру сюда!

Через некоторое время процессия с художником в паланкине отправилась по городку. А император вынужден был подталкивать и подбадривать ленивых сограждан.
–  Отчего вы такие мрачные, люди? Эй, как вас там, – Биров пощелкал пальцами,  – Ньюсмейкеры! – Император обратился к стоявшим рядом помощникам. –  Впереди нужно послать человека, чтобы он шел и объявлял громко, по какому случаю в городке носят человека, а заодно, кстати, пусть ходят на выставку и чтобы бесплатно! Я понятно сказал? Скульская, почему это я сам всё должен придумывать? А ты для чего, карга литературная,  тут трёшься? Ой, рассержусь-рассержусь! – Биров журил и исправно играл эту пьесу, и за видимым пасквилянством в словах и выражениях, однако, скрывалась достаточно серьезная и продуманная работа. Ситуация на Куполе предлогами к унынию не располагала. Выживать требовалось зубами, руками и чем только можно.

И Биров не на столько был наивен, чтобы не понимать – игра в новый Рим на то и игра, чтобы хоть как-то скрасить свалившуюся на Купол слишком жестокую и будничную реальность. И так или иначе, без жесткой дисциплины и без неусыпного контроля все его многомесячные усилия пойдут прахом, Купол, набитый несчастными и полоумными людьми развалится и рухнет на глазах. Такого рода событий нельзя было допустить ни в коем случае. Потому и приходилось каждодневно работать с людьми и давать им какую ни есть картину хотя бы отдаленно напоминающую грезы о потерянной и, пожалуй, что и навсегда настоящей жизни.

Приличная по численности группа блудных туристов в ярких комбинезонах, с пластиковыми санками, в шерстяных шапочках и солнцезащитных очках появилась на Куполе внезапно. Встала у ворот и начала громко стучать, как раз в тот момент, когда мимо проносили носилки с художником. То, что прибывшее в городок пополнение –  туристы из разных городов, император узнал на допросе, организованном им немедленно сразу после того, как  пришельцев пропустили через ворота, предварительно выяснив у них грозными криками чего, мол, им надо и кто они такие.

Уставшие люди не слишком бодрыми голосами попросили приюта и чтобы стража проявила к ним милосердие. Биров, будучи в прекрасном расположении духа, приказал впустить бродяг и поначалу встретил их, словно послов –  учтиво и обходительно. Поинтересовался, кто у них за старшего. Пришельцы показали на бородатого, голубоглазого молодого мужчину.
– Этого на второй этаж. А его товарищей накормить, напоить и в гостиницу. – Повелел хозяин Купола. Он на пару секунд задержал того, кого туристы выдали за своего главного, когда стража уже, было, собиралась вести его в зал для аудиенций.
– Ты не горюй, все будет пучком. Не бойся.
– А я и не боюсь! – вдруг звонко и со смешком ответил турист. – И не такое видали!
– Ой-ой-ой! – Биров удивился и тоже усмехнулся. – А розог не хочешь? Такой, прямо, упертый и смелый!
Биров махнул рукой, давая знак свите следовать за ним далее.
– У нас тут, понимаешь, дела государственные. Осмотр нашей мини-империи, - пояснил Биров своим же сопровождающим.

***
Биров в бледно-голубом толстом шерстяном  свитере с высоким воротником и классическим скандинавским узором из оленей и снежинок на груди, в черных штанах с утеплителем и в обыкновенных сандалиях на босу ногу сидел в массивном вельветовом кресле реклайнере с высокими подлокотниками, подставкой для ног и механизмом качалки.
– Рассказывай! – весело обратился Биров к главарю туристов, – Кто таков? По какому случаю?
– А сам ты кто такой здесь? Пилат что ли? В Иершалаиме?
– Ах-ха-ха! – засмеялся Биров. – Под Иешуа, значит, косит. – Заметил он охранникам, показывая пальцем на дерзкого туриста, и обратился к задержанному.
– Хамишь,  парниша! На грубость нарываешься?
 Император повел бровью стоявшему в свите рослому гвардейцу,  незаметно  кивнул головой в сторону наглого туриста и стал надевать перчатки.
Смышленые гвардейцы подступили к Туристу, быстро и ловко коротким ударом подсекли ноги в коленках и опустили его дерзкого  к сандалиям Вениамина Александровича.
– Совсем берега потерял, бродяга! – Император не вставая с кресла потрепал ладонью в перчатке шевелюру гордеца. – Так рассказывай! Ландыш ты серебристый.  Расскажи нам, сердечный, чего это ты со товарищами вынюхиваете в наших владениях? Украсть ли чего-то желаете? Или так сильно поесть хочется, что аж переночевать негде?
– Плеоназмом вы тут занимаетесь! – недовольно пробурчал насупленный турист.
– Чего-чего? Ну-ка, ты! Прекращай выражаться. Здесь вам не… это.
– Говорите вы избыточно. Лексически неправильно. Лишних слов много…
– Ах, вот ты какой! Ну-ну…  А что такое «плеоназм»?
–  А вызвать сюда немедленно Скульскую! Вот она счас тебе как врежет! Так врежет. По-вашему, по-литературному. Я сразу понял, каков ты гусь. Типичный нормативный интеллигент. Сноб изнеженный!
Скульскую нашли в библиотеке и привлекли перепуганную, она так и не поняла, что случилось. Тонкими пальцами накидывала на худущие плечи большущий платок, глядела вопросительно то на Императора, то на поверженного, павшего на колени туриста.
– Как звать-величать вашу личность? Откуда есть пришли, куда ить, путь держите? И много ли товару везете? И нет ли какой грамоты при вас? Или чего-нибудь запрещенного?
– Так бы сразу и спросил, – укорил Бирова пришелец. – Залетные мы. Заплутавшие. Сборная группа. Из разных городов. На Путораны ходили. Водопады поглядеть хотелось и на алмазы попигайские. искали.

– Вот тебе, кажись достойный собеседник! И небось филолог. Поручаю тебе его светлость.  И таящуюся в нем тьму! На перевоспитание.  – Император дал знак охране поднять пленника и самолично стряхнул с его плеч какую-то пыль.  – Вера Николаевна, приготовьте, пожалуйста, гостя вместе с его заблудшими товарищами  к нашему совместному торжественному ужину.
Мракобес от корней волос и до мочек ушей, и тот еще артист Биров, сияя снисходительной улыбкой, покинул приемную залу, обдав воздушной волной от своего широкого плаща всех присутствующих.

***

Как же, как раньше "кофе" нужно было писать в мужском роде, а теперь кто-то где-то разрешил, что можно и в среднем.

– Вениамин Александрович, между прочим, Сибирская платформа, на оконечности которой как раз и стоит наш Таймыр, не поверите, некогда, миллионы лет назад прикатила… с юга! Вот мы, сидя тут, на Куполе и строя новую общность,  говорим: «Третий Рим, Третий Мир», ну, в смысле Рим. Так мы по географии еще и древняя  Гиперборея! Так не начать ли нам заодно с Третьим Римом еще и восстановление сего чудного царства, и будем, как атланты!
– А ты кто такой? – полюбопытствовал Император.
¬– Механик он, Вениамин Александрович! Из третьего цеха.
– Ишь, какой умный!
К механику тут же спустилась преторианская гвардия, и, взяв его по обе руки, возвысили до консула, поставив рядом с Императором на импровизированной из досок, обитых кумачом трибуне.
– Вот наш золотой фонд! – Объявил Император. – Гвозди бы делать из этих людей! И загибать их, загибать! Пальцами! – Император энергично сжал пальцы правой руки щепоткой, а затем горстью  и показал это действо народу. – И скрепы будут тогда какие надо для нашей новой Гипербореи.
Народ  оценил шутку Вениамина Александровича, дружно заржал.
Вениамин Александрович предъявил новоявленного консула народу, покрутив его за плечо вкруг себя.
– Пшел вон! Идиот. – Буркнул быстро и тихо на ухо Император незадачливому механику. – Ты чего тут смуту разводишь?! Жопу с пальцем мешаешь…
– Понимаете, нашел он, с чем сравнить. Рим – это Рим. Сила и власть. А Гиперборея – это… – Император вопросительно и строго поглядел на стоявшую здесь же и подле него Челюскину-Скульскую.
– Это … Это фантазия пьяного неоарийца, – моментально подхватила завлит всего Купола. Оно и понятно, Завлит (обычно против его собственной воли) несёт какие угодно обязанности, кроме своих собственных.

***
…И потом, когда уже многие облегченно вздохнули и подумали, что беда прошла стороной, внезапно, быстрее, чем в мгновение ока, включили невиданный никогда прежде свет. Ослепительно яркий. Невероятный, всепроникающий дьявольский свет легко пронзил, расколол и наполнил путымское небо от края до края. И этот свет в доли секунд превратился в огромный кипящий ярко-желтый с красными, бордовыми, зелеными вплавлениями огнедышащий гигантский шар. Шар этот величаво набухал и рос, и опоясывался на короткое время скользящими по нему белесыми туманными кольцами, и поднимался всё выше и выше. На сей час это была глобальная металлургия. С тончайшим шевелением адской кочергой по всей таблице Менделеева.

Вспышка осветила тундру на сотни километров, её заметили пассажиры и экипаж Тюрикова. Свет от взрыва был настолько ярким, что его увидели из ошарашенной тундры на расстоянии более четырёхсот километров от эпицентра — крыш и высоченных труб Горнорыльска.

Оленеводы выскочили из чума. И сразу обратили внимание, что все олени сами почему-то сбились в одну кучу, прижались друг к другу, многие при этом легли на снег, как флегматики, жуя безучастно свою жвачку. И верные псы, сторожевые собаки, легли у нарт и около снегоходов, изредка почесывая себя лапами за мохнатыми ушами.
— Что это? — удивился молодой Вэнго.
— У русских бог рассердился… — задумчиво ответил его дядя Мотюмяку.
— Думаешь? А если это наш Великий Дух, Важенка-олениха за нас заступилась?
— Да! Наверное, это за нас земля встала, — согласился Мотюмяку и прищурился, глядя из-под ладони на окружающие холмы и озера тундры.
***

* * *
Что делать? Как быть? Куда бежать? Эти вопросы за много-много лет житейской беспечности впервые и в считанные минуты стали эпицентром взрыва мозгов всего населения Путыма, а возможно, и уцелевшего на тот момент всего человечества. Эти вопросы разом навалились на человека двуногого, обнаружившим вдруг свои глаза и уши, ноздри и прочие органы чувств. Навалилось тяжкое осознание чего-то непоправимого и того, что мир так запросто взял и перевернулся. В один день, в один злосчастный миг.
И Панкрату не удалось остаться в стороне от общей беды. И ему, как и всем вокруг, в один и тот же момент стало трудно дышать. И сердце заколотилось. Он одной рукой расстегнул на груди байковую рубашку, а другой стал перебирать на ней пуговицы. Надо что-то делать.  А что?
Неужели война? Катастрофа? Может быть, какая-то страшная авария? И эти вопросы мгновенно острыми иголками воткнулись во всякого, кто еще дышал и видел происходящее вокруг. И вот они, живые свидетели, глотали открытыми ртами воздух, вращали глазами и резко поворачивали головы то в одну, то в другую сторону. Туда, откуда доносился грохот, где вспыхивали огненные шары, и начинался треск, скрип, грохот, крики. И казалось, никто не видит друг друга, как на праздничном фейерверке,  а только и глядят в небо и следят , как шипит и грохочет невиданная прежде иллюминация.

***
набросок для главы
КОЛЕСО КАЧУРЫ

Треск костра разрывал тишину тундры, отбрасывая пляшущие тени на лица двух юношей. Один, с обветренным лицом и глазами, в которых отражалось бескрайнее небо, был сыном оленевода, выросшим среди суровых ветров и молчаливых холмов тундры. Другой, с более мягкими чертами и взглядом, привыкшим к городским огням, был дитём книг и фильмов, но суровая реальность Путымских событий сблизила их, как братьев.
«Ну, это же колдовство в чистом виде!» – проговорил городской, нервно помешивая палкой угли. «Без какого-то ритуала, определённых каких-то действий, заговора или молитвы, наверное, ничего не получится».
Сын оленевода, Аян, молча смотрел на пламя, его мысли были далеко, среди древних преданий. «Наши старики кормили духов, жертву какую-нибудь приносили… Шаманы наши тоже так поступали».
«Нет, нет. Только не жертвы!» – резко возразил городской, которого звали Лёша. «Нельзя никаких жертв. Что можем мы предложить Духу, самой природе? Чем пожертвовать? Олешкой? Это как кровью губы идолу помазать… Но ведь и кровь! И сам олень этот и так принадлежат природе! Это ее сила, ее имущество!»

Аян кивнул, соглашаясь. «Тогда может быть, мы что-то от себя должны взять? Или как еще провести этот обряд?»
«А будто бы мы сами себе хозяева? И будто бы мы что-то отдельное от природы?» – Лёша покачал головой. «Нет. Ничего из этого нам нельзя совершать. Да, какое-то приношение должно быть. Но это не должно быть в значении жертвы, если мы это берем из самой тундры, из ее недр. Это что-то от нас самих должно быть».
«Но что это?» – в голосе Лёши звучало отчаяние. «Неужели… себя самих нужно побить или вообще убить?»
«Вряд ли. Это тоже не выход. Это головой нужно думать. Душой нужно работать. Я так думаю… Но не знаю, как». Аян вздохнул, его взгляд снова устремился к мерцающим звездам. «Вот старики еще говорили про силу ягеля, в нем есть какая-то правда и тайна».
«Да, я слышал тоже», – оживился Лёша. «Качура приходит, ягель чернеет. А надо, чтобы он снова нормальным стал…»
Они замолчали, каждый погруженный в свои мысли. Они говорили про Колесо Качуры. Духа погибели, причины катастроф. И размышляли, гадали, как и чем повернуть это исполинское, неподвижное сооружение? Колесо это не вертикальное, как мельничное, а лежащее на земле, древняя конструкция из концентрических кругов. Но и те камни, из которых сложены те круги, это еще далеко не само Колесо. Оно ведь ничуть не меньше Полярного круга. А камни – это только часть этой скрытой в недрах Земли махины. И она сама – скорее всего магнитное, может быть, какое-то неизвестное современной науке силовое поле.
Говорят, в древности была цивилизация и вот ее люди умели вращать эти круги. И управлять движением Земли! Ускорять время. Или отматывать назад. Но перестарались, увлеклись этим процессом, докрутились до вулканов, до катастроф, до потопа! И сами сгинули. Оставив нам планету в таком вот искореженном виде. Ни вперед, ни назад, а теперь по часам и минутам хочешь-не хочешь, а нужно проходить каждому этот участок или лучше сказать отрезок судьбы. И никуда не деться от этого… Вот старики говорят, что в Путоранах Колесо это. Туда надо идти. Там Спасение.
«Но как его провернуть?» – снова нарушил тишину Лёша. «Чем? Вот как в кино, нажал на пульте кнопку, отмотал, нашел что хотел, и дальше смотришь. А тут ведь как, хочешь, не хочешь, а смотреть придется. И не только смотреть. Самому участвовать в этом кино».
Аян поднял голову.
«Кино… Ты прав. Это не просто смотреть. Это надо быть внутри. Частью. И если мы хотим изменить этот фильм, мы должны стать его режиссерами. Или хотя бы актерами, которые знают, как играть свою роль, чтобы изменить сюжет».
«Но как?» – Лёшу терзала загадка. «Если нам нечем жертвовать, если мы ничего не можем брать из природы, если мы не можем взять что-нибудь из себя… что тогда остается?»
Аян задумчиво погладил подбородок. «Старики говорили, что Колесо Качуры – это не просто механизм. Это отражение нашего внутреннего состояния. Когда люди были в гармонии с природой, с собой, Колесо вращалось плавно, время текло нормально, естественно. Лето - целый год светло. Потом ночь немножко. И снова лето.  Катастрофы случались, но они были частью естественного цикла, а не разрушительным хаосом».
«Значит, чтобы его провернуть, нужно вернуть эту гармонию?» – спросил Лёша, в его голосе появилась та самая юношеская надежда.

«Возможно», – ответил Аян. «Но как ее вернуть? Вы, городские, оторвались от природы. Забыли, как слушать ее. А мы, тундровые, тоже потеряли часть этой связи, когда стали жить по-новому, когда появились наши машины и нашу малышню в город, в интернаты забирать стали».
«Да, я слышал, жизнь людей тундры веками была в движении. А пришли буровые вышки, нефтяные станки-качалки, трубы, скважины, рудники – они остановили это движение. Сломали тропы оленям, зверям, рыбе воду попортили, тундру сломали».
«Ягель…» – прошептал Лёша. «Ты сказал, что когда Качура приходит, ягель чернеет. А надо, чтобы он снова нормальным стал. Может быть, в этом ключ?»
«Ягель – это индикатор», – задумчиво произнес Аян. «Он показывает состояние земли, состояние духа. Если ягель болен, значит, больна и земля, и мы сами. Чтобы ягель ожил, нужно исцелить то, что его губит».
«Но что губит ягель?» – Лёша смотрел на Аяна с нетерпением. «Что губит нас? Что губит землю?»
«Страх», – тихо сказал Аян. «Жадность. Невежество. Разъединение. Мы боимся природы, боимся друг друга, боимся будущего. Мы хотим больше, чем нам нужно, и берем, не отдавая. Мы думаем, что мы умнее природы, и игнорируем ее мудрость. Мы забыли, что мы – часть единого целого».
Лёша опустил голову. «Значит, чтобы провернуть Колесо Качуры, нужно победить эти наши внутренние пороки?»
«Именно», – подтвердил Аян. «Это не внешнее действие, не ритуал с жертвами. Это внутренняя работа. Работа над собой. Работа над своим отношением к миру. Если мы сможем найти в себе эту гармонию, эту связь с природой, если мы сможем жить в согласии с собой и с окружающим миром, тогда, возможно, Колесо Качуры начнет вращаться по-другому».
«Но как это сделать?» – Лёша поднял голову, его глаза горели решимостью. «Как нам, двум неопытным парням, это сделать?»
Аян улыбнулся, впервые за вечер. «Мы не одни. Есть, пока что живы старики, которые помнят. Есть природа, которая учит. И есть мы сами, которые готовы искать. Может быть, наше участие в этом «кино» – это и есть начало. Наше желание понять, наше стремление к гармонии – это уже первый шаг к тому, чтобы провернуть Колесо Качуры. Мы должны не просто смотреть, а действовать. Действовать изнутри. И, возможно, тогда, когда мы найдем эту внутреннюю силу, мы сможем найти и способ, как помочь ягелю вновь стать зеленым, как помочь земле исцелиться, как помочь Колесу Качуры начать вращаться в правильном направлении».
Он посмотрел на тлеющие угли. «Нам нужно не искать кнопку на пульте, а научиться чувствовать ритм самой жизни. И тогда, возможно, мы сможем подстроиться под него, и он сам поведет нас туда, куда нужно».

Задачи на рабочий стол.Чтобы читатель мог хотя бы краешком глаза глянуть, а каково оно нынче пишутся книги и романы.

Вот в том и важность, и сила, и конечно, не самая простая авторская задачка - вывести на белый лист очень хорошо, ладно и объёмно и да, тот самый миф, и катастрофу, и сатиру, иронию, горечь и соль, безнадегу и борьбу за выживание. Поскольку сюжетная линия у нас довольно сложная ( с наличием как бы отдельных повестей в самом романе), обилие действующих лиц и ситуаций, и самих сцен, то... единообразие в таком основательном и глубоком тексте, в самом полотне и в ткани его просто невозможно, и я не буду стремиться к тому, чтобы всё причесать под одну гребенку. Наоборот, игра стилем, композиционными приемами, смены планов - от плавных литературных до кинематографических, от реализма к самой что ни есть густой метафизике - это, на мой взгляд, не только допустимо, а даже необходимо! Моя задача и твоя задача, как читателя и помощника, - всё это сшить! Очень хорошо, отменно и мастерски. Собственно, этим мы и занимаемся.

С крокодилом в самых первых строках (после Пролога и приглашения читателя от имени Слова) я еще не утвердился, что да, именно этот мост, город и река, и крокодил - будут той самой скалой, с которой и начнется книга. Это легко можно будет пересмотреть и если надо, переставить, переписать даже! Но я чувствую, какую нужно задать себе самому планку. А именно: нужно писать и написать! так, чтобы сама книга могла бы начаться с... любой её главы! Это значит, что сами главы должны быть такими. Сразу же сбивающими с толку, но тут же и манящими, завораживающими, захватывающими, интригующими. Одним словом, живыми. Допускаю, что все главы до такого уровня и совершенства поднять не получится и даже невозможно, но сердцевина должна быть именно такой. И по драматизму, и по стилистике, и по мифологичности и по реализму. У нас сейчас более-менее просматривается путымская линия, и то, что её составляет. Это группировки выживальщиков и в том числе группа Панкрата. У нас без особых проблем проглядывается и линия Тюрикова (самолета и пассажиров). И Купол тоже - более-менее очевиден, не вызывает недоумений или пустых, белых мест. Самым деликатным, тонким и, пожалуй, сложным остается вопрос или Линия Тундры. Её жителей и персонажей. Одно дело - вывести их в главы, в сюжетную канву. Другое - отразить их правильно, без подделки и фальсификации. А там ведь на самом деле еще один мир! Неисследимый, неисчерпаемый и в конце концов все равно загадочный. Не понятный человеку городскому и тому, кто вырос совсем в другой среде и как бы совсем в другом времени. Вот где от нас требуется самый высший уровень мастерства. И это надо найти. Как провести Линию Тундры. Выдать все её болячки, её нутро и сущность, и по-любому, Тундра у нас будет тем самым соединительным звеном между другими пластами и событиями Ягеля.