Марго

Посвящается И. Д. С.

=========

ПРЕ-АМПУЛА

Мне приходилось слышать, будто гипнокассеты хранятся вечно, но даже следующее поколение может не найти ничего интересного в моём рассказе. Время – ржавчина мира, и память –консервант его. Мир на наших глазах и на глазах Бога ведёт свою обречённую борьбу со своим угасанием и разрушением, и моя мнемозапись рискует оказаться бесполезной: за три года наше обмелевшее общество далеко продвинулось от цивилизации к варварству. Однако в целях соблюсти хотя бы иллюзию порядка в Поднебесной (наше вам, достопочтенный Кун Цю) мною был изобретён определённый ритуал, помимо прочего нехило подсобивший прибраться на собственном, изрядно покосившемся чердаке: один час каждого из пяти последних вечеров я, как умея очинив стило моего красноречия, исправно посвящала… то есть посвящал воспоминаниям, как больше стремясь ничего не упустить, в то же время стараясь не особо стараться, дабы результат не казался слишком уж вымученным, а кроме того, непрестанно дёргала… дёргал моего верного R: как известно, самые нечаянные свидетели прошедших событий могут добавить много такого, что частенько упускается их непосредственными участниками – снаружи посудной лавки слона за прилавком видать стократ лучше. Тем паче, R потомственный татаро-монгол, и наблюдательность у него в крови.

Меня часто спрашивают – эй, а не выдумки ли всё это? Провокация стара как мир, и любое моё слово выглядело бы неуклюжей потугой отмазать заведомое враньё, так что отвечать я избегаю – думайте что хотите. И мне, и R правда известна, и нам этого вполне достаточно. Хотите разделить её с нами – велкам. Хотите вытереть об неё свои грязные копыта – что ж… от правды не убудет. Ежели рукописи, особенно электронные, даже не горят, что им до ваших копыт?

Пользуясь случаем, хочу упредить и заранее извиниться перед тем, кто ожидает услышать на этих кассетах что-то наподобие хроники – приступая к записи, я вовсе не задавался составлением некой летописи конца света и в первую голову намеревался обессмертить нечто дорогое для меня… для меня и, надеюсь, моего друга… пускай и в виде закодированного на мнемокристалле сигнала (нотка неуверенности в моём голосе подсказывает, что истинная причина много глубже). Прости мне мой авторский эгоизм, о неизвестный слушатель. Кто знает… может, именно тебе достанется шанс сделаться очередным переписчиком учебника нашей самоновейшей истории, откуда дети наших детей будут узнавать, что стряслось с доставшимся им миром. Кто знает, кто знает… этого человеку знать не можно.

Мой рассказ – о необыкновенном маленьком существе с большим сердцем и тонкой душою, ненадолго вошедшем в нашу жизнь вкрадчивой бесшумной поступью и столь же скоропостижно её покинувшем. Как мимолётное виденье, как гений чистой красоты… ах, сколь неумны ваши жёлчные смешочки – бедные, вы даже не представляете, насколько нечем вам противостоять той засасывающей вас пропасти, что ждала бы и меня, не встреть я мою героиню. О, Марго! Не устаю благодарить тебя за твой английский уход – ведь я…

… ведь я никогда так и не видел тебя МЁРТВОЙ.

=========

ЗАПИСЬ НОМЕР ПЕРВАЯ

Неурочный Спазм тряхнул сильнее обычного. Меня запорошило бетонной крошкой, R так вообще снесло с раскладушки. Будильничек, мать его… ладно, и так вставать.

– Старость, – бубнит спросонья друг, выпутываясь из обломков. – Раньше бы плюнул и растёр – теперь забивающая голову проблема. Теперь меришь по тому, на сколько пережил Есенина, Пушкина, Гоголя, или Льва Толстого… если очень повезёт, и Солженицына. Старость… всё, что нравилось прежде, нынче не нравится. И наоборот. И это уже навсегда. Ходют, всё ходют мимо, фигуряют своей дурацкой, никому не нужной молодостью… натоптали тут…

Утренний R ворчлив и недобр, как начинающий стеклянеть подкисший рыбный пирог. А тут ещё кофе с сахарином вышли… и если бы только они.

– Тебе двадцать… два, старче, – пытаюсь шутить с дальним прицелом – коли сразу такое не сбить, будет до выступления брюзжать, а зритель – судья хоть и неизбалованный, но всё же довольно придирчивый, а главное, весьма и весьма прижимистый.

R восстаёт из руин и тащит себя к рукомойнику.

– Старость! – возвещает он потолочной трещине в соль-мажоре, и у меня мало-мало отлегает – друг в норме (читай: смирился). – Старость! Она вся полна отживших фанаберий, она сотрясает своими дряхлыми боеприпасами, она… – R плещет себе в лицо и ненадолго отвлекается. – Она – заржавленный ключ от истлевшего замка на двери в никуда. Весь поинт уже в том, – бросает он через мокрое плечо, – что ты не можешь вдруг залиться слезами жаркими и безжалостными. Но только лишь расслабленными и сентиментальными.

«Нет, философ, я тебе возражаю: некоторые лишены и этого», – язвит в подвздошье мышка-мыслишка.

– Эх, знать бы о жизни что-то важное, нестерпимое… но уж сие не означает, естественно, что сама жизнь важна и нестерпима! Не означает… но и не вступает в противоречие, впрочем. Так пой же песни горечи и содрогания, пройдя отметку «середина жизни»! – пройдя на середину «студии», раскладушечный философ утирается собственным свитером, раскорячивается горделивым фертом и воздевает перст горе. – Застегнись скорее на все пуговицы афоризмов, скандируй цинические формулы счастья, коллекционируй опыты бездарности и безнадёжности! Живи, радуйся, восторгайся, печалься, безумствуй, священнодействуй – энтропия всё равно своё возьмёт! Аллегро! Фортиссимо! Закладывай скверные мины при блистательной игре! Устрой сообразный летам своим образ бурной безжизненности, к коей был ты подготовлен всею историей детства своего, смысла своего и всех сомнений своих! Сохраняй всё мгновенное, и тогда сиюминутное покажется тебе вечным! «Остановись, мгновенье! Ты прекрасно!» – не врал старик Йоханн, не врал самолюбивый романтик, всё так, всё так, не спорь, мой омерзительный безногий друг! Вот только не надо, не надо делать из жизни далеко идущих выводов, понеже жизнь – это… это… это всегда ссылка! Предсмертие, если угодно! Генеральная репетиция!

Умытый и наконец-то облачившийся R склоняет голову набок и косит на меня левым косящим глазом. Чего это я безногий-то?

– А может, если жить не каждый день, жизни на дольше хватит? Промедление, быть может, смерти и подобно, но гораздо более того именно бессмертие похоже на вечное, неизбывное промедление! Может, стоит лечить подобное подобным: например, смерть лечить промедлением? Так?

– Зачётный анамнез. Достойно пера маляра, – усмехаюсь я, отпихивая шуляка от умывальника. – Это следовало бы сделать транспарантом и повесить над Проспектом. А рядом – тебя.

– Ты завистник и сердишься – значит, я прав, – пихается R в отместку, и пару минут мы пыхтим и боремся. – Что ещё в этой жизни найдётся более непостижимого и бездонного, чем сама жизнь? Вот разве что макароны с сыром… кстати, о макаронах.

Вялый запал тухнет сам собою.

– Вчера съели последнюю луковицу.

Какое-то время молчим. В углу из вентиляционной отдушины что-то нервно капает. За окном обрастает штрихами привычный городской шум: сухое машинное шварканье инструмента, придушенные журчание толпы, шмелиный перегуд заград-цеппелинов.

– Пройдёмся разок, что ли, – буркает R, подтягивая за перевязь видавшую виды басуху, я поспешно хватаюсь за свою шестиструнку. – Давай вот… с этого места. И-и-и ван, ту-у-у, ван, ту, фри, фо!

=========

ВНЕНОМЕРНОЙ СПРАВОЧНЫЙ БЛОК
(для удобства помещён на отдельную гипнокассету)

Что и почему стряслось в ту ужасную предрождественскую ночь, головастики спорят и по сей день. Работа у них такая, спорить. Что ни говори, а нечто, в считанные часы буквальнейшим образом развеявшее прахом добрую половину человечества, для научных диспутов объект самый что ни на есть подходящий. Урбанисты катят бочку на проснувшийся Чернобыль, космисты вешают собак на инопланетян и в крайнем случае согласны на заблудившийся метеорит, натуралисты предъявляют взбесившейся матушке-природе, глобалисты раскрывают происки мирового заговора, фундаменталисты уверяют в божественном вмешательстве, социалисты – во вмешательстве фундаменталистов, и так далее. Сходятся лишь в описании: резкая, прожигающая веки вспышка, затяжной упругий толчок, странная лёгкость в голове и теле, заложившие уши и носоглотка, сырокартофельный, как от жёваной промокашки, привкус. И глубокий продолжительный обморок – у кого с полдня, а у кого и все целых три. Очнувшись, бежали к окнам, а там…

Видимо, неосознанно отгораживаясь откровенно пошловатеньким юморком от чудовищной действительности и при этом поспешно заговаривая зубки самоуспокоительному «но ведь мы-то живы!», с лёгкой руки – вернее, языка – пожелавшего остаться неизвестным остряка трагедию осмеяли Катаклизмой. Сальность прижилась моментально, а вот прикрытая ею искалеченная реальность выздоравливала трудно и с осложнениями.

На удивление быстро оправившись и оплакав пропавших без вести, чьё бесследное исчезновение всё-таки оставляло какую-никакую надежду, люди принялись разгребать завалы и строить новый мир – «благодаря» колоссальной разрушительной мощи необъяснимой Катаклизмы восстанавливать старый вышло бы попыткой склеить разлетевшуюся вдребезги чашку. К тому же – в этом не признавались, но по глазам читалось более чем отчётливо – никому не хотелось копаться в погибшем таким образом прошлом, как бы поначалу трогательно ни было найти под развалинами балкона семейную фотографию или обгоревшую детскую игрушку. Одно дело – выгрести подальше останки рухнувшего потолка и заткнуть дыру куском шифера или огрызком весёленького билборда с рекламой доступного жилья, и совсем другое – реконструировать по кирпичику «как было раньше», с каждой встроенной на прежнее место лепнинкой растравляя незаживающую рану всё глубже и глубже.

И загрохотала уцелевшая строительная машинерия, и зачадили уличные костры и полевые кухни, и засуетились разноцветные одежды и одежонки. Загорланили – на первых порах опасливо, потом всё зычнее и начальственнее – выборные бригадиры. Работа – универсальное средство отвлечь и даже развлечь себя, а также безотказный убийца времени, это вам каждый ИБДшник подтвердит. Разруха, раззявившая было свою гнилозубую пасть, нехотя отступала.

Связь наладили быстро. Эфир незамедлительно заполонили расплодившиеся как кролики частные радиостанции одиночек-энтузиастов, внеся бесценную лепту в подсчёт потерь и относительно непредвзято освещая с разных сторон отдельные аспекты текущей ситуации в мире. В частности, выяснилось, что сильнее прочих пострадал Запад, менее остальных – вероятно, в силу географической обособленности – Австралия и Океания. Утихшие было споры о причинах катастрофы разгорелись по новой: технократы хором завопили о прямой связи нанесённого урона с уровнем технологического развития страны-реципиента, геофизики – о том, что ноги Катаклизмы растут-де из треснувшей земной коры, политологи – о долго вынашиваемой интервенции герметического альянса государств третьего мира, доморощенные эксперты – о чём-то своём, диванном. Верными своей позиции осталась лишь оппозиция верующих всех мастей – тут на ум приходит поговорка о божьей росе. Да, чуть не забыл! – обе Америки не откликаются до сих пор. «В сущности, – неполиткорректно ёрничает R, безуспешно ловя Voice of America на нашем отреставрированном «Маяке», – в сущности, Запад был бы даже хорош… когда бы из него изъять всё западное. Бог не фраер, всё видит. Когда пресыщенный ковбой, этот некоронованный кинг оф де ворлд, под «Янки Дудль» швырялся в несогласных с его моделью Вселенной своей толерастической демократией с обеднённым ураном, зуб даю на отсечение – гамбургер казался звездато-полосатому патриоту пуще олимпийской амбросии. Но стоило, фигурально выражаясь, из его провонявшего вьетконговской сельвой вещмешка пропасть рулону туалетной бумаги, пиндос испуганно пёрнул и сгинул вдогонку за «Титаником». Оу май гаш! Наша Катаклизма до зарезу показательна, мой друг. Где вы теперь, Штаты, хеллоу? Энибади хер? А прозябавшие за чертой аутсайдеры вроде нас или тех же африканцев, чаю, и разницы-то особой не заметили – ну, делось куда-то вражье племя за речкой, ну делось и делось, как выживали, так и выживаем. Кто даёт своим винтовкам женские имена, кто несёт мир в каждый дом, вынося двери армейской «джамп-бутсой», видит себя как минимум Полом Баньяном или, на худой конец, Богом – пока не попадает в торнадо, которому его «Шарлин» что слону дробина. А кто с голой жопой рыщет по помойкам, кто насмерть грызётся в одиночку против толпы таких же за свой завтрашний день, становится как высечен из камня или дерева и готов ко всему. Что нам хорошо, Западу – schmerz[1]! Осталось ещё узкоглазых от эгоцентризма отвадить – и здравствуй, о дивный новый Золотой век!» Вот же трепло.

В высших эшелонах предсказуемо разыгралась кровопролитная схватка за трон царя горы, а вот на кресло мэра баллотироваться почему-то никто не притязал, и после кассации третьих выборов кряду разгневанный Сам сам возложил «кепку Мономаха» на главу первого заместителя пропавшего городского главы. Новый эпарх, нахохлившись, произносил по двум правительственным каналам текст присяги городу, а некоммерческие радио гнали шлягеры 80-х и пургу. Что то, что другое, как всегда, большинству электората было что в лоб, что в полбу.

Не прекращая делить новоиспечённый «пирог» и препираться, кому под кем ходить, власти не забывали и о своих подданных, оперативно развёртывая активную деятельность махания кулаками после драки. Над обрубками высоток, пугая детей сиренами, забарражировали металлизированные цеппелины летучих заградотрядов – на всякий пожарный. В городах установилось жёсткое нормирование питьевой воды, пробудившее от летаргии спрута чёрного рынка и забытую профессию маркитанта; ввёлся крайне необходимый комендантский час, который никто и не думал ни соблюдать, ни следить за его соблюдением; вынесся законопроект декрета о создании единой мировой валюты, на что внизу отреагировали малой бескровной революцией и самоуправно заменили старый добрый рубль чем бы вы думали? – стеклянными черепками! «Кин-Дза-Дза!» с «Фоллаутом» нервно курят одну на двоих – куда там тамошним крышечкам и «обломкам кавказской керамики»! Чуткий к вибрациям подпольной экономики курс гласкоина устаканился феноменально быстро и уверенно, а завидная обеспеченность, синтетическая бартерная конвертируемость и топовая ликвидность всецело объяснялись непреходящей ценностью запасов сохранившегося стекла, поскольку – удивительно, но факт! – вслед за пропавшими без вести из нашего постапокалиптического мира практически исчезла и эта хрупкая оконная субстанция.

Ежеутренне по центральному радиоканалу (ТВ всё не работало) транслировались актуальные сводки с полей и ворковались оптимистические новости, ежевечерне их уточняли, а то и напрочь опровергали независимые диджеи. Рубить голову этой гидре было всё равно, что тушить искры бензином, и на них негласно махнули рукой, пустив, как почти всё остальное, на полуподконтрольный самотёк, в итоге чего обе стороны только выиграли – каждый занимался чем хотел и мог. Сложившийся расклад устроил всех, шаткий статус-кво был призван к порядку и водворён на полагающееся ему место. Немного придя в себя и зализав самые кровоточащие раны, жизнь продолжалась.

Всё вокруг виделось теперь совершенно по-иному… каким-то более, выпуклым, что ли, более чётким, более… настоящим. Словно та пронзительная вспышка, просветив извне самые потаённые уголки наших душ, за долю секунды выжгла дотла все наросшие поверх них шоры, мешавшие нам быть самими собой. Светлое и хорошее, стыдливо скрываемое годами, засияло так, что с непривычки было больно глазам – однако и идущее с ним рука об руку тёмное делалось ещё чернее и гаже, принимая всё более фантасмагорические формы: не наигравшиеся подростками в любимых антигероев сбивались в банды и, не делая различий между я, очертя головы бросались бесчинствовать и мародёрствовать, мыкавшиеся по съёмным углам, компенсируя былую неустроенность, окружали себя дичайшего вида крепостями, которым бы позавидовала и иная средневековая фортеция, из кожи вон силясь переплюнуть ненавистного соседа – у тебя забор выше? а мой – с электроколючкой – съел? – по окончании чего, едва подведя под крышу, на полном серьёзе затевали междоусобные разборки по всем правилам родоплеменных вендетт, даже пару ведьм сожгли – и смешно бы, кабы не так страшно: твой мир обрыдл, и мой обрыдл – у кого же из нас обрыдлее?.. да я вам всем сейчас морды понабиваю за мою любовь к родине, а за ваши любови – тем более! Нувориши раздаривали наворованные состояния и морили себя аскезой, а еле сводившие концы с концами исступлённо набивали наволочки дармовыми, прекратившими всякое хождение «деревянными» и, зарывшись в груду цветных фантиков, которыми бы ныне и бонист побрезговал, с чувством глубокого удовлетворения испускали дух. Пронырливые как тараканы фантасты, чьи рептильные бредни поимели несчастие сбыться, радостно зарядились в ризы Иоанна Богослова и наперегонки застрочили было сиквелы к своим апокалипсисам, но быстро попридержали коней: рухнувшая пенитенциарная система и обнищавшая мораль более не сдерживали несогласных с авторами читателей, благо рана была слишком свежа. Всё менялось, иногда – местами. Одни потребности примитизировались до полного наплевательства, другие, напротив, распухали до обсессивно-компульсивного состояния. Фобии выворачивались наизнанку и яростно плодили уродливых ублюдков, которых зачастую опасались даже сами объекты этих фобий. Ценности обесценивались и переоценивались на новый лад. Бог и родина махнулись не глядя своими прописными буквами, фамилии и отчества отмерли полностью, имена атрофировались до бесточечных инициалов (наше вам, мистер Мэрион) и латинизировались во избежание нарушения межэтнического паритета нашего многонационального градонаселения, и как-то так сложилось, что из десятка теперешних тёзок оклику всегда отзывался именно нужный (примечательно, что всевозможные, даже самые завалящие бренды и, как ни странно, домашние питомцы свои именования сохранили). Погань лезла на свет почём зря, давя в кашу своих и несвоих, в особенности из переполненных молодецкой удурью юношеских тел, но опьянённая вседозволенностью молодёжь на диво быстро выбесилась, отрезвела и с не меньшим азартом включилась в строительство будущего – своего будущего, временами по инерции ударяясь в обратную крайность и подрываясь упоённо состязаться промеж себя в отвращении к задымлённым отчизнам, да так, что летящие по закоулочкам клочки порою долетали и до наших с R окраин: «Говорят ещё, мол, «И дым отечества…» – уж это дудки! И так страна – одно большое, памятное пожарище! У памятников, как и у беспамятств – свои постаменты! А бронзовым не много ль чести прозываться веку? Наш век свинцов! А иногда так даже, вроде, переходит в свинский!» Может, отчасти и прав был мой дорогой толстокожий друг, когда во время одного из приступов своей оральной диареи сравнил Катаклизму с медицинским кровопусканием, назвав её чудодейственным средством оздоровления мира, отсекшим лишнее, изжившим нежизнеспособное, отбраковавшим нароговевшее? «Аще же око твое д;сное вл;четъ тя на зло, изми е и в;рзи от с;б;, ун; бо ти есть, да погибн;тъ ;динъ от уд твоихъ, а не вс; т;ло твое вв;рж;но буд;тъ въ геянну огн;нную!» – надувшись сладким газом самодовольства и щедро пересыпая вольный перевод «ерами» и «ятями», цитировал он Евангелие от Матфея, призывая апостола в свидетели своей правоты и непоследовательно довбрасывая модную тему последствий демографического бэби-бума: «Надо бы уж и Земле расширяться, что ли, коль народы умножаются! А то иной недород на земле таков, что… что даже глобусы голодными сидят! А решение всех проблем зараз… так никто и не обещал, что панакея будет иметь вкус амриты!» Помнится, тогда я обругал его бездушным циником, посоветовал повторить сказанное во всё народное всеуслышание, только предварительно крепко помолясь и предупредив меня не выходить в этот день с ним из дому. «Что-то слишком… слишком глобальное решение, не находишь?» – отчего-то дико разозлившись, говорил я ему… да-да, именно так я ему и говорил… но вернись тот вечер в сегодня, трижды бы подумал.

Не будет большим преувеличением сказать, что рождённый ползать мир теперь изо всех сил учился летать, молотя по воздуху культяпками ампутированных конечностей. На израненном теле многострадальца, неизвестно кем почти низвергнутого в бездонную чёрную дыру, как опёнки на лежалом трупе, сначала боязливой сапой, а, осмелев, так и в открытую, там и сям всеми цветами побежалости запестрели обитатели самого неожиданного вида. Судя по всему, без радиации Катаклизма всё же не обошлась, да и в воздухе, на самой границе видимости нет-нет, да и промелькивало что-то мелкое, мельтешащее, будто мушки летают, будто в жаркий день над асфальтом рябит воздух, да в горле поселилась едва ощутимая, но никогда не проходящая до конца простудная сухость. Головастики, не мудрствуя лукаво, записали метаморфозу «атипичной мутацией», мы же зовём эту дрянь попросту Отклонениям (наше вам, Татьяна Никитична). Фантасты, ошалев от обилия материала, наперебой заизощрялись в высасывании с потолка нового тренда – как теперь зваться виду, в который выродился сапиенс. В фестивале абсурда с приличным отрывом обскакал соперников шестиногий бицефал по кличке Homo Anomalus, продукт коллективного бессознательного брожения умов сталкерского комьюнити какого-то урюка из отдалённого уральского аула. Нет, конечно, оголтелый бестиарий наш город никоим образом не напоминает, и двухголовые тянитолкаи по улицам не ходят, но неординарный цвет кожи, лишний палец или там неполноценный третий глаз – зрелище уже, в общем-то, достаточно заурядное. К примеру, у моего R повыпадали в ноль все волосы и… ладно, не буду, дружбан всё-таки… скажу лишь, что на басу ему теперь лабать ровно втрое сподручнее. Моя же патология радикальна куда как более, ибо от нормы отклонилась, если можно так выразиться, по вектору транссексуализации нативной идентичности. Короче говоря, теперь я вроде как мужчина. Правда, есть одно неудобство – в самом интересном месте заколосилась дремучая колючая борода, и приходится регулярно брить, а такую красоту жалко.

А вот городскую животную фауну Катаклизма почему-то пощадила – разумеется, на свой лад и манер – ограничившись лишь тотальным истреблением с лица земли собак, грызунов и насекомых (передавали, что, в отличие от добела отутюженной южной Африки, в северной выжило море рептилий, но это, как говорится, уже совсем другая история). Кошки остались – и моментально сделались ходовейшим товаром ушлых торгашей: обезумевшие от потери своих чад родители спасались от петли всеми доступными способами. Злая катаклизмическая ирония заключалась в том, что все поголовно кисы – как одомашненные, так и одичавшие – выглядели так, будто от начала до конца светопреставления (конца ли?..) пересидели в нарнийском шкафу, выйдя оттуда без малейших признаков какого-либо Отклонения! Вот такие пироги с котятами.

Напоследок справочного блока – конспективно-ретроспективная интродукция главных героев, не так чтобы уж сильно лирических, но тем не менее. Думаю, самое время. Мой неизвестный слушатель по ту сторону гипнопроектора, верно, уже в который раз мается вопросом о занятии вашего непокорного слуги и его экспансивного как пуля товарища, чем они дышат, кто по жизни и всё такое прочее. Возможно, его смутило неоднократное упоминание музыкальных инструментов – как, мол, так? вокруг тотальный ***, а тут какие-то бас с шестистрункой? Спешу же развеять твои непонятки, о неизвестный слушатель! Итак, действующее лицо номер раз – R. Сложения среднего, росту обычного, собою непримечателен, но цену себе знает – про таких говорят «дети проходных дворов» (наше вам, Виктор Робертович). Лыс, упрям, языкаст. Характер трудный, не женат. До Катаклизмы подвизался системным администратором в частной конторе средней руки, занимавшейся поставкой гидрооборудования (так, хохму про руки отставить). В отроческом возрасте был выучен дядей акустической гитаре, однако, набив руку дворовыми «лесенками» и «звёздочками» (да что ж такое!), ограничился репертуаром пресловутого «КИНО» и незаслуженно забытого «Рондо». Обладатель редкой способности не вникать в песенный текст и одновременно искренне тащиться от басовой партии любого музыкального коллектива, будь то русскопоющая «Сфера», англовопящее The Prodigy или франкотанцующий Pin-Occhio. В прошлом ярый ценитель кожаных плащей, настольного тенниса и творчества Бориса Валледжо – именно в такой последовательности. Курит.

Действующее лицо номер два – S. Сложения субтильного, росту выше среднего, собою внимание привлекающий, и весьма. Патлат, перманентно бородат, ухо проколото. Упрям, трезвый всё больше молчалив. Характер огнеопасный, но отходчивый, не женат (дважды). Перед Катаклизмой перебивался программированием софта самых широких сфер применимости и ненужности. В бытность свою студиозусом имел счастье пересечься с действующим лицом номер раз, косившем от армии в параллельной группе того же потока, кому и по сегодняшний день несказанно признателен за преподанные азы гитарной аккордовой грамоты. Некурящий.

Сегодня, по прошествии жизни, мне чрезвычайно трудно переоценить судьбоносность той роковой (верны оба ударения) встречи. Угодив в одну физкультурную секцию специальной медицинской подготовки (читай: безнормативный загончик для дистрофанов, чтобы под ногами не путались), разговорились о «КИНО», потом о музыке в целом, быстренько пришли к общему знаменателю – и группа была создана. Такие мелочи, как моё тогдашнее неумение играть на гитаре, новорождённых рокеров ничуть не останавливали, а наоборот, мотивировали. Не хвастовства ради, но вящей справедливости для замечу, что под методическим руководством R (опять руки?) первая четвёрка аккордов (как живые, так и стоят перед глазами эти таинственные каббалистические гиероглифы: Am, C, D и Em – да-да, «Пачка сигарет», она самая!) была мною не покладая рук (уф-ф-ф…) вызубрена ровно за месяц. Месяц каждодневных занятий.

Такие отличные внешне, но чуть менее, чем полностью когерентные по своей сути, мы не могли, просто не имели ни единого шанса разминуться – одноимённые заряды отталкиваются только в учебниках физики. На дворе таяли 90-е, уходила в небытие Великая Империя, от звонка до звонка оттрубившая в свой гипсовый пионерский горн без малого семь десятков лет, умирала, унося с собою подаренное нашему поколению в рассрочку счастливое детство. На бледное чело безвременья наползала паучья тень миллениума, из всех подворотен сквозило ветром перемен, жилось тревожно и весело, как бывает стоять в День города на площади чересчур близко к подожжённому фейерверку. Всё воспринималось просто и свободно, как должное. Мы не были ясновидцами или записными мыслителями, как не были и снобами, наперёд не загадывали, смысла жизни не искали и наслаждались ею как она есть: посещали и прогуливали универ, напропалую прикалывались над окружающей нас повседневностью, пили вкусное дешёвое пиво, играли чужие песни и пытались писать свои. Друзья, лишённые непередаваемого кайфа от умения наконец-то кое-как зажать намозоленными пальцами непослушное красномедное баррэ, становились нашими первыми слушателями, и на первом же своём квартирнике рок-группа, окрещённая «Трансформатором» (мне очень нравилось звучное «ЭПИЦЕНТР», но против него категорически упёрся R), уже вовсю играючи попирала и ветхий Nazareth, и сладкоголосый Uriah Heep, и даже – подумать только! – непререкаемый местный «ДДТ» (наше вам, Юрий Юлианович). Убелённые и не очень мэтры, правда, о том были ни сном ни духом, но разве такусенькой ложечке дёгтя под силу испортить огроменную бадью «Крепкого медового»? Вот-вот.

Маленькая новая сверхновая продержалась на квартирном небосклоне долгих пять (!!!) лет и, едва начав выдыхаться, тихо-мирно ушла в закат, оставив после себя ворох любительских видео, десятка три шипящих звукозаписей и восхитительное послевкусие причастности к чему-то грандиозному. Однако спокойно почить в бозе «Трансформатору» было не суждено – едва отгремело эхо Катаклизмы, как он был призван на службу человечеству вновь – и после долгих раздумий, ссор и консенсусов воскрес в самой непредвиденной ипостаси. Образно говоря, мы с R решили… пойти по миру.

«Чего всегда хотелось человеку? – рассуждал я. – Хлеба, зрелищ и потрахаться. Первого мы дать не умеем, последнего и без нас до хрена и выше – так почему бы украсить этот торт свечами? Ведь если не мы, то кто?»

R, фактически соглашаясь, последнее слово оставлял, как всегда, за собой и витийствовал не в пример основательнее:

– Погрязший в выживании Хомо Аномалус, не знающий удержу даже здесь… и кто мы такие, чтобы пенять ему в этом? Такие же хомы и такие же аномалусы, бредущие в грядущее, неотрывно пялясь в гарцующего на горизонте журавля и не замечая, как топчем прикорнувшую под ногами синичку. Мир наступил на горло собственной песенке, частушке, молитве… песня почти умерла… спасти, спасти её немедля! Прохрипеть полузадушенною гортанью, не обращая внимания ни на слова, её составляющие, ни на смысл, её образующий!.. вот, вот призвание истинного стритзингера! Ко всему прочему, – тут оратор хитро ухмылялся, – от выпускников «спецмеда» на завалах всё одно никакой пользы. Dixi!

Странное дело – манера его говорения, при всей её книжности и засмысловатости, никогда не казалась мне натужно-выспренной, напротив – любая другая на её месте представляется мне сюрной аффектацией, как если бы деревенский Фома, забывший все слова, кроме слова «чума», подрядился читать в Кембридже курс фонетики с помощью русско-английского разговорника. Мало того – все мои попытки сымитировать R терпели сокрушительное фиаско, толком даже не начавшись, и более всего напоминали аппроксимативную реинкарнацию давнишнего самонадеянного поползновения вашего непокорного слуги повторить за восьмидесятидевятилетним Дэвидом «Ханибоем» Эдвардсом его такие с виду простенькие, если не сказать примитивные, мелодические и аккордовые ходы знаменитой Going Down Slow, когда я, весь из себя в белом, после получасового корпения над дивиди с Crossroads Guitar Festival замолил пощады и был вынужден признать сухое поражение: мой с иголочки «эпифон лес пол классик» решительно спасовал петь корявые аккорды, как попало зажимаемые на грифе обшарпанной перламутровой развалюхи жилистой чёрной рукой. Закругляя сю внеплановую ремарку, отмечу, что неудача имела и положительную сторону, заставив на всю жизнь (ах, как часто мы бездумно щеголяем этим оборотом!) зарубить себе разницу между урождённым блюзменом и человеком, играющим в блюз – конечно, нежели музыкальную конкретику, смысл я беру более общий.

Так наш дуэт оказался на улице (с названием решили не заморачиваться и оставили старое). Суровая реальность отрезвила быстро, без особого членовредительства, но несколькажды чувствительно макнув в дерьмо и с ходу раскидав на пальцах who is who[2]. Оказалось, что драть струны на квартирнике в кругу близких друзей, начинавших аплодировать чуть ли ни с первых аккордов и прямо-таки глядевших нам в рот, и музицировать на загаженном городском пленэре, стоя промозглом ветреным вечерком в перекрестии цеппелиновых лучей и трёх-четырёх десятков настороженных взглядов – две большущие несопоставимые разницы. Приняли нас не сразу, хотя били недолго – возжаждал громкой славы – укрепляй вестибулярный аппарат! – так что с крохотной натяжкою дебют можно назвать удачным. Полагаю, выручила, говоря языком R, наша «единственность и неповторимость» – по крайней мере о других «прожектах» подобного рода лично мне неизвестно. Мы оказались тем рачком-наутилусом, кого взбалмошная Фортуна подбросила на обмелевшее людское безрыбье в самое нужное время в самом нужном месте, и изголодавшийся по прекрасному слушатель, не веря своему счастью, скоро споро тащил нас на берег, но и мы, в свой черёд, тоже тащили его – прочь от злобных старух и разбитых корыт, и толком было не разобрать, кто же из нас рыбак, а кто улов. Лихо беда начало – крючок был проглочен, и в ход пошла тяжёлая артиллерия: наработанная годами техника и воссозданные по памяти тексты «нетленок». Хорошо забытое старое чувство товарищеского локтя, кропотливые «репы» и никуда не девшаяся любовь R к басу работали в плюс нашей сыгранности, а заморивший первого червячка слушатель, распробовав, требовал ещё и ещё. Стали подавать, и щедро – так решилась проблема заработка (треть уходила «крыше», треть – муниципальному упырю, оставшееся съедалось, по меткому выражению пьяного R, «наляпопам»). В благодарность мы решились расширить репертуар и осторожненько шагнули от музыки чуть в сторону, сначала просто зачитав вслух, а после и сынсценировав в лицах всем известные анекдоты и собственные житейские байки. Прокатило на «ура»:

– Может, песню спеть?

– Можно, можно.

R куртуазно перемигивается с одной из слушательниц, я выжидающе низаю его глазами. Наконец, он как бы простодушно прозревает:

– А-а-а, ты имел в виду – «МЫ СПОЁМ»! Ну конечно (в сторону слушательницы), без меня, понимаешь, никуда, потому что… потому что… потому что НЕКУДА!

Или вот:

– Света не будет до пяти.

– Хорошо, начнём в половине шестого.

– Так это… в объяве же не сказано, что свет дадут в пять… там написано, что его не будет до 17:00!

– А-а-а… то есть потом, вполне возможно, его не будет и дальше?

– Ну да.

Или напористый душещипательный солилоквиум:

– Рисую вам картинку: во льдах Антарктики похаживает горстка вислокрылых пингвинов. Клювами пощёлкивают, ластами поскрипывают, слышно беспокойное птичье кудахтанье, даже рыбу для пропитания ловить позабыли – сочиняют свою пингвинью национальную идею. (Пауза.) Есть нация, избранная Богом – евреи, и есть отвергнутая – русские. Избранные на отвержение. Отвергающую руку любят более привечающей. Русские более самих евреев любят «еврейского» Бога. Интересно было бы взглянуть на еврея, молящегося Перуну или Даждьбогу. (Возвышая голос, покуда выкупают и не побили.) А ты – выполнил ли сегодня свою дневную норму отчаяния? Вытошнит – иль пронесёт? Как знать, а чем ещё чревато чрево? (Упадочный мах рукой.) Да мне и самому противно то, что вам неприятно. (И в сторону – увильнув от прилетевшего отломка шифера.) Пожалуй, всё же надо чаще носить на лице своём запустелом оскал человеколюбия.

Есть контакт. Занавес. Шквал рукоплесканий. Толпа наша.

Со временем у «Трансформатора» с публикой сложилось вполне гармоничное взаимопонимание. Уставшие за день чумазые работяги, утирая пот и копоть, улыбками встречали героев наших песен словно старых знакомых, провожая их неистовой овацией. В перерывах подходили, мяли руку, целовали, угощали: «Нам песня строить и жить помогает!» Со своей стороны мы в грязь лицом не били и в поисках сюжета для новых песен рыли носом землю, не жалеючи ни себя, ни инструмента. Перечеркнуть доверие и репутацию мог любой пустяк, любой неверный шаг – тут в голову лезет притча про Олафа-Мостостроителя – и мы, как два канатоходца, продолжали нащупывать путь к людским сердцам в кромешной темноте безо всякой страховки, стараясь не глядеть вниз, а только вверх и вперёд, но самое главное – ни единой строчкой НЕ ВРАТЬ. Как говаривал фронтмен горячо чтимого нами «КИНО»: «За честность нам простят всё: плохой звук, слабый текст…» Как в воду глядел.

Наш исполнительский уровень оставлял желать лучшего, инструментарий выжимал слёзы жалости, а убогонькие аранжировки заставили бы рыдать «Автоматических удовлетворителей», но мы росли над собой не по дням, а по часам, впрочем, не сильно зацикливаясь на внешней стороне вопроса – в этом смысле мы были самыми отъявленными панками. Нам невероятно повезло жить на стыке эпох, о чём нашим предкам и потомкам приходится только мечтать. Совсем скоро на смену пузатым ЭЛТ-мониторам и 486-ым арифмометрам придут жидкокристаллические панели и домашние сервера, а новомодные шайтан-коробочки пейджеров без боя сдадут пьедестал коммуникаторам и первым смартфонам. По всем фронтам музындустрии наметятся серьёзные подвижки, народятся первые квалифицированные продажные аранжировщики, оборудование подешевеет и подоступнеет, и каждый от горшка двухвершковый ламер-самоучка станет срать продуктами своей духовной жизнедеятельности вполне приемлемого качества. Но это всё потом, перед самой Катаклизмой, а тогда…

Интернет дал миру, как и любому из его ничтожных субъектов, уникальную возможность свободно запердолить своим ничто во всеобщее и ничьё никуда – мы возвращали року его первоначальный смысл. Мы рвали себя в фарш на каждом выступлении, как будто оно последнее (учитывая состояние пациента, такое могло очень даже вполне). Оставаясь в душе махровыми олдами, мы неустанно экспериментировали с формой и содержанием, мешая в гремучую смесь априори взаимоисключающие ингредиенты и вливая ещё не остывший, скажем, хэви-ментал в развесистые ушки доверчивой аудитории, а в бисовом отделении, наспех сполоснув грим, вместо ожидаемого перепева полюбившихся хитов внезапно обрушивали на гудящие головы, скажем, получасовой моноспектакль за моим исполнением; мы нещадно стегали по сусалам взмыленное вдохновение бегать нагишом по зимнему лесу в погоне за неуловимым; мы гоняли наших слушателей туда, куда и Макар телят не гонял… впрочем, и они гоняли нас тоже… своей телячьей податливостью. Путём проб, ошибок и ненаучного тыка мы учились чувству меры, мы искали – и находили! – гармонию образа и его значения, соответствие внешнего оформления внутренней идее, мы сильно рисковали – и я сейчас объясню почему.

В безмятежные молодые годы основной части нашей аудитории понятие о «шоу» на рок-концерте и о сценических костюмах было чисто конкретным, и мало кто отваживался отступать от канонов, определяющих поведение рок-группы на сцене и её внешний вид: длинные волосы, джинсово-рвано-заплатно-просторные одежды или широкие белые приталенные рубахи – довольно известный стандарт раздолбайских пассивных семидесятых, унаследованный холодными, математически выверенными, компьютерно-чистыми и активными восьмидесятыми – «ревущими восьмидесятыми», как сказал один наш знакомый музыкант. Рокеры вообще, в массе, не отличаются гибкостью и быстротой мышления, и в их костюмах это было тогда очень заметно. Кое-кто накладывал и грим на свои бледные лица, но ежели уж до такого доходило, то непременно за образец бралась группа KISS, и никаких других вольностей никто себе не позволял. Сценическое же «шоу» заключалось, в основном в принимании певцом вычурных «красивых» поз (помню, тот же гитарист всё шутил по этому поводу: «Смотри, опять он в ПАУЧЬЮ ПОЗУ встал…»), а поскольку специально заниматься пластикой рокеры считали ниже своего рокерского достоинства, то эти позы порою получались очень неплохими – стремясь сделать «красиво», неуклюжие волосатые парни иногда двигались настолько забавно, что с профессиональной, в смысле пластики, точки зрения, это было, может, и очень даже неплохо, но в целом выглядело неталантливой пародией на западные группы среднего уровня, известные только по фотографиям и записям пластинок: ноги чуть согнуты в коленях, корпус наклонён вперёд, чуть прогнувшись в спине, прямые руки отведены назад и вверх, пальцы рук (а желательно и ног) сжаты в кулаки, глаза сверкают – поза демонстрирует мощь и решительность. Апогеем шоу всякой хоть немного уважающей себя группы было падение гитариста на колени в особо патетических местах и игра на гитаре в этом положении, прогнувшись в спине, и с головой, закинутой назад. Особый шик был, если длинные волосы гитариста при этом доставали до пола.

И вот теперь, привыкшие ко всему этому безобразию, постаревшие фаны самопальных рокешников с удивлением взирали на R, на его кружева, кольца с поддельными бриллиантами, на вышитую накладной позолотой жилетку, на его аккуратный и изысканный грим, совершенно непохожий на грубо размалёванные рожи хард-рокеров, и на Франкенштейна, в которого превратился я с помощью грима, лака для волос и объединённых гардеробов разгромленных ТЮЗа и Госцирка. Признаюсь, бывало, что и освистывали.

В отличие от традиционных красивых поз ленинградских старых рокеров мы ввели в концерт уже откровенно срежиссированное шоу – я, как уже имеющий опыт сценической хореографии, иногда оставлял гитару и переключался на пластические ужасы – например, в фантастической песне «Ночной грабитель холодильников» я изображал этого самого грабителя. Скажу по секрету: окромя как потрясти башкой и урвать автограф, зритель приходит на своего кумира, чтобы досмотреть, выживет тот на этот раз или нет – и у обоих, как вы понимаете, выбора особо нет: подписался груздем – не говори, что не дюж, грибы не разговаривают. Творчество – оно сродни рвоте: уж коль пришло, так обратно не затолкаешь. Видно, и впрямь судьба: и самому тебе, заносчивому, и слову твоему, окаянному, вечно выламываться за пределы.

Мы с полуслова вытягивали друг друга в сложных вокальных местах, с полукивка импровизировали там, куда ткнула дирижёрской палочкой порхнувшая над головою муза, и единственная всплывающая в памяти осечка случилась, когда R, с удовольствием играя загодя составленный на бис плейлист, наотрез воспротивился исполнить, так сказать, просьбу из зала. «Шлуженье муж не черпит конформижма! – шамкал он дома после концерта, жуя честно заработанную краюшку. – Мы не лабухи, лабухи – не мы! Ишкушштво не может быть на потребу… на по требованию! Хошешь – ижволь, но беж меня!» «Мы и так на потребу. Тебе что, трудно?» – риторически пожимал я плечами – признаться, по большей части мне было всё равно, что играть, лишь бы не галимую попсу. «Не трудно, – риторически ответствовал басист. – Ты положь им палец в рот – по локоть отхватят. Вот тогда будет трудно. Синатру, небось, не закидывали бы заявками сбацать «Владимирский централ». Ешьте что дают». «Так и ты не Синатра!» – не сдержавшись, заводился я. «Конечно, – невозмутимый как кафель R протягивал мне двухэтажный бутерброд с маргарином. – Я лучше! Имей же хоть каплю человеконенавистничества!» Отхохотавшись, порешили сжалиться и попробовать – только попробовать! – как бы невзначай разбавлять антракты чем-нибудь умеренно мейнстрёмным в самой щадящей обработке. На том ударили по рукам (***) и более к теме не возвращались. Слушатель был удовлетворён, мы и подавно – вот она, волшебная сила искусства! Забегая вперёд, проспойлерю, что никто третий, будь то клавишник, подтанцовщица или менеджер, в группе не прижился: во-первых, нам было неплохо вдвоём, и обкатанный нашим тандемом общий ритм жизни стал одним из тех потайных ходов в святая святых Его Величества «Трансформатора», куда постороннему, сами понимаете, ход был строго-настрого заказан, а во-вторых, опять же выражаясь словами R, «как бы низко ты ни пал, всегда возможно пасть ещё ниже, но даже зарабатывающие на твоих падениях раньше или позже утратят к тебе интерес». Что характерно, почин наш не пропал втуне – впоследствии времени до нас дошли слухи о других уличных группах, а в Подмосковье, передавали, организовался даже почти полноценный оркестр. Но я без зазрения гордости ответственно заявляю – первопроходцами постап-стритзингерства были мы.

Икона глэм-рока Страны заходящего солнца Дэвид Боуи, негодующе сверкая мелированной макушкой после своего турне по постперестроечной Стране пьяных балалающих мишек в ушанках, посмевших – страшно подумать! – СИДЕТЬ на протяжении всего его шоу (спасибо, хоть semechki не лузгали), тем не менее признавал, что Россия – единственная известная ему страна, где к року относятся серьёзно. Нашу песню каждый понимал по-своему, даже дети – в этом и заключается феномен «русского рока», вызывающий такое обильное слюноотделение у русофобов и славянофилов по совершенно непонятной для меня причине: с моей дилетантской колокольни отчётливо видится, что ларчик сей не просто просто открывается – он не заперт от слова «вообще» и умещается в одно предложение. Танцевальное качалово-и-крутилово, выросшее из чёрного ритм-энд-блюза и белого кантри и упавшее в благодатную почву непаханого русского поля, стремительно обрусело, решительно сбросило хвост и с головою погрузилось в текст, в Слово – а Слово в русском языке было, есть и пребудет вполне реальной мистической силой: Словом можно убить, Словом можно спасти, Словом можно полки за собой повести, Словом можно продать, и предать, и купить, Слово можно в разящий свинец перелить. Палку наш брат, вестимо, перегнул, без этого ему всегда слишком скучно: ничуть не утратив исконного мелодизма и напевности, русская песня по привычке набухла фрактальной матрёшечной вложенностью смыслов, тем самым вытянув все соки из музыкальной составляющей. Она, песня, всегда брала именно содержанием, тут ей равных нет, и русский рокер рассказывал свою песню именно Словом, в то время как нерусский – Музыкой, где отродясь чувствовал себя как рыба в воде. Должно быть, генеалогическое древо русрока, прижившись, пустивши мощные корни и богато заплодоносив, наряду с национальной спецификой впитало и опрощенческую концепцию графа-косаря, что отразилось на урожае существенным снижением музыкальной калорийности, чем с удовольствием козыряют западники, характеризуя нехватку этой самой музыкальности словами «и так сойдёт», что в какой-то мере справедливо, однако, на мой взгляд, такое всё же лучше, нежели виртуозное музло с напетой шелухой вроде «О май бэйби, йе-е-е!». Если мне не изменяет память, в последнее докатаклизматическое время ситуация как будто бы начала выправляться. Оставалась сущая малость: поддержать отечественного производителя электробалалаек да ударить автотюном по бездарь-рожью и разгильдяйству, а там, глядишь, – и до коммунизма недалече. К Слову сказать, в дальнейшем аналогичная судьба постигла и рэп, когда добропорядочный русский ванёк – aka «проэкт» новоявленного продюсера – по наущению последнего заплёл дрэдлоки, замахал распальцовками, затряс мешковатой приспущенной задницей, затопал раскачивающейся как на шарнирах подскакивающей походкою и невменяемо забредил в нос матерную тарабарщину, по примеру неграмотного «гэнгста» из гетто ломая язык и глотая окончания исковерканных инглиш-исходников: «Но хомо, хоуми, но хомо!» Ни шагу назад – позади трущобы! Да будет русрокерский «скрим» с обнимку с русрэперским «рил током» нашим ответом амерусскому «Какьие вящи докъязателства?»! Аккультурация, мля! В бхай бхай руси умеют не только с хинди! Но камбэк уже к нашим баранам – заждались, поди. Йоу, бро, на чём я остановился? Ах да, на многоточии после «и всё бы айс, но…»

И всё бы айс, но только имелась у нашего «Трансформатора» одна нехорошая врождённая болячка, могущая до конца наших дней так и проспать в своей зиготе, но угрозою своего потенциального пробуждения хронически маячившая перочинным дамокловым гом-джаббаром у самой яремной вены нашего двуглавого бэнда. Речь о дуумвирате. Кидайтесь камнями, но я буду стоять на том, что одна голова у группы хорошо, а две – ненормально. Чтобы не выродиться в крыловский квартет и хоть куда-то двигаться, ей нужен вожак. А чтобы двигаться целенаправленно и бесперебойно, вожак должен быть диктатором. Идеальный рецепт не раскачивать лодку – когда все гребцы равны, а капитан вдвое равнее.

Недуг сей, к сожалению, сплошь и рядом игнорируется, особенно неоперившимися группами, и даже почасту необдуманно преподносится ими как преимущество: чем, дескать, больше народу пишет матерьялу, тем, дескать, больше полезного багажа для восхождения на музыкальный олимп, бла-бла-бла. Нет, други, поверьте, это так не работает. Багажа, точно, становится больше, вот только заместо изящной башенки из слоновой кости он скорее напоминает грубо сколоченную из случайного подножного хлама времянку. Масла в огонь подливают разного рода взаимные претензии, до поры до времени насильно сбрасываемые со счетов ввиду своей кажущейся несущественности, но подсознательно приберегаемые на чёрный день. Такой «багаж» – отнюдь не подспорье штурмовику вершин, он тянет вниз и назад, если вообще позволяет двинуться с места. А остановка на этом пути – смерть. Прецедентов тому предостаточно – взять тех же The Beatles.

Мы с R новичками не были и прекрасно отдавали себе отчёт в опасности двоевластия, однако прийти к кому-либо решению не смогли. Обкашляв ситуёвину вдоль и поперёк, мы постановили вверить себя божьему провидению, а в качестве профилактических мер чётко разграничили внутригрупповые епархии: текста, вокал, ритм-секция и менеджмент отошли мне, а R взял на себя бас, солирование, бэк-подпевку и, что немаловажно, ремонт нашей нехитрой аппаратуры (понятное дело, никто не запрещал басисту предлагать для аранжировки спонтанно написавшийся текст, а текстовику – вставлять в композицию экспромтом слетевший с пальцев соляк, в безотходное производство хитов шло всё, лишь бы оно, как мы говорили, «попадало»). Переложив с больной двойной головы на ещё более больную, «Трансформатор» вернулся к репетициям.

С третьим (а на самом деле первым) действующим лицом (на самом деле мордочкой) слушатель познакомится чуточку спустя, в самом начале следующей записи… да вот, собственно, и она!

=========

ЗАПИСЬ НОМЕР СЛЕДУЮЩАЯ

Спазмы – ещё один отголосок прокатившейся по нам Катаклизмы, Отклонение мира, с точностью метронома, обычно поутру, наподдающее спящим городам мощного сейсмического пинка. Беря во внимание, что даже в пределах одной страны восход как бы течёт с востока на запад, можно нарисовать себе картину, достойную перьев Босха и Айвазовского: вот стелется, точно огонь от спички, наливаясь оранжевым, солнечный фронт, а по пятам, настигая и давя отстающих, наплывает зловещий, приземистый, окутанный пылевыми взрывами вал. Красота.

Иногда, как вот не далее чем вчера, Спазмы случались раньше установленного Катаклизмой срока, но никогда позже. Первое время думали – землетрясения. Оказалось – ничего общего. В присутствии головастиков о них старались не говорить – умеющая много гитик наука, с грехом пополам установив внеподземную природу загадочных пароксизмов, встала раком в тупик и здесь. А мы чо, мы ничо. Привыкли и к Спазмам.

Назавтра спазмануло ещё затемно – и спасибо, хоть не сильнее. Ладно. Кто рано встают, тем больше подают. Малость опохмелившись и позавтракав, мы сдержанно и максимально туманно отсалютовали Катаклизме за дератизацию, настроили гитары и драм-машину, зарядили портастудию фонограммой, смотали микрофоны, упаковали шмотьё и выползли на божий электрический свет – «на дело», как говорит R.

Улицы большого города никогда не бывают окончательно пусты, но есть один момент, когда само пространство вдруг затаивает дыхание, и в уже не совсем темноте только-только начинают проклёвываться даже не сами очертания, а приблизительные намёки на них, отчего кожу холодит и мурашит незабываемое чувство какого-то пошагового узнавания предметов, словно не высматриваешь, а лепишь их из мягкого вязкого мрака. Есть в этом что-то сакральное. Увы, миг сей подобен предутреннему сну – так же ярок и так же до обидного быстротечен.

Зачем-то стараясь не шуметь, мы пробираемся к расчищенному с вечера пятачку. В зените щетинится прожекторами бряклая туша цеппелина. Невидимый остов универмага сыплет под ноги цветной горошек рекламного газа неона, «отравившего» больше народу, чем иприт. У остановки, как под током, подрагивает тонкая рябина, полная своих невысказанных и недопроявленных рябиновых идей и ощущений. Уши непроизвольно ловят далёкий собачий лай, который непременно должен вот-вот раздаться и который никогда не раздаётся («Не живи в городе, где не слышно лая собак, – учили древние вавилонские амораи. – Это значит, там живут неприветливые люди»). Сентябрьские улицы бездыханны и мокры, фонари бледны, непогода вкрадчива. Дождик, первый враг стритзингера, отдаёт ацетоном и требовательно тарабанит по плечам своими червеобразными присосками, и кажется, что это слепые крысята тычутся в тебя мягкими липкими носиками; лизнёшь – вяжущая горечь, не ядовито, но гадостно. Здания почтительно склоняют пред нами свои костлявые силуэты – они прозорливее современников. Занимается обычное рабочее утро.

Ещё один сентябрь – сезон для змей,
Мы знаем наш час, он старше нас,
Жемчужная коза, тростник и лоза,
Мы не помним предела, мы вышли за.

Порванные газопроводы вылизали огненными языками несколько кварталов, вымазали низкое вечногрозовое небо жирной накипью и густо надышали в поднебесье какой-то смрадной химической марью, отчего дневной солнечный тариф в одностороннем порядке сменился неполным безлимитным затмением. Не сделал погоды и основательно обкорнанный доморяд, стоявший на пути ультрафиолета – почти ни один из его лучей нашего тёмного царства не достиг, а редких прорвавшихся сбили на подлёте. Ночь, напротив, просветлилась и теперь опалесцировала подразумевающейся луной и звёздами, калейдоскопически подсвечивая бурливое кучево смога. Утро с вечером диалектически нивелировались и приняли весьма условный характер – знать, тоже Отклонения, свои, времясуточные. Зато глобально потеплело – парниковый эффект, все дела. Если никаких подвижек в этом направлении не предпримется, гарантирую, что органы зрения наших праправнуков деградируют до каких-нибудь монохромных рецепторов с мигательными мембранами. Ввиду невостребованности. Природа ж пустоты не терпит.

Тьма, полновластная хозяйка города, сопровождала теперь тебя повсегда и повсюду. Идёшь такой, будто по дну давно не чищенного аквариума, и кажется, что того и гляди проплывут над головой гигантские неразлучные гуппи или профланирует спесивый морской конёк, а то и глубоководный удильщик пожалует.

Какая рыба в океане плавает быстрее всех?
Какая рыба в океане плавает быстрее всех?
Я хочу знать, я хочу знать, я всегда хотел знать,
Какая рыба в океане плавает быстрее всех.

– Мне сегодня приснились деньги, – неразборчиво цедит R, закуривая. – Деньги, вышедшие из употребления. А потом приснилось, что я сам – деньги, вышедшие из употребления. А сквозь сон я слышал твой храп и перешёптыванья ангелов о своей едкой участи. А потом – бабах! – этот траханый Спазм, и я не досмотрел, чем всё кончилось. А…

Оборвав на полуслове, он суёт в уши «ракушки» и скармливает волкману диск с микстейпом. Покажи мне свою фонотеку, и я скажу, кто ты! Подборка R совершенно безумна: итальянцы средних веков и Бах чередуются там с «Алисой», Ричи Блэкмором и «Пикником», а «КИНО» – с «Аквариумом» и «Белой гвардией». Неразговорчивость, бестолковая трата дорогих батареек и папирос – налицо все симптомы небольшого раздрая, и нужно просто переждать. Плохое настроение перед концертом – дурной знак.

Миновав остановку – рябина, словно клянча милостыню, тянет к нам свои артрические щупальца – мы берём левее, в сторону эстакады. Кого-то высмотревший цеппелин тяжело отворачивает к торговому центру; вспух, лопнул и растёкся кругами акустический пузырь сирены. В приглушённом щебете «ракушек» угадывается КИНОшная «Жизнь в стёклах»:

Ветер раздувает полы моего плаща,
Ещё один дом, и ты увидишь меня,
Искры моей сигареты летят в темноту,
Ты сегодня будешь королевой дня.

На середине припева в «КИНО» вырубают свет. Совсем плохо дело.

– Враки всё, ничего не снилось, – выплёвывает R полусжёванный чинарик. – Жили да были два беса-мракобеса: бессонница да безнадёжность… что за странное свойство – посреди ночи настраивать антенну на общение с небом? Куда не кинь, всюду clean[3]: вечер сгущает страсти и размывает намерения, ночь приближает к почве и удаляет от неба; в недрах дня – невыносимость, в недрах жизни – несгибаемость. Как угадать время суток, более прочих располагающее к мистификациям? Ведь мало видеть дух – надо уметь осязать его, надо уметь принимать его, надо уметь усомниться в нём, надо уметь от него отказаться!

Оглянись – это драка без права на отдых!
Лишний день – днём больше, днём меньше!
Ночь, окурок с оплавленным фильтром,
Брошенный тем, кто хочет умереть молодым!

Скомкавшая сердце химера чуток приотпускает – завёл старую шарманку, стало быть, пронесло. Раскрещиваю пальцы и начинаю с облегчением перещупывать разную карманную мелочь.

– Знаешь, – задумчиво тянет друг. – А всё ж таки давно было пора концу света. Иногда мне даже кажется, что он уже запоздал. Пора, пора бы уж миру на покой. По выслуге лет. По дряхлости обстоятельств. Мчать без остановок от станции «Сотворение мира» до станции «Конец света» кого угодно с ума свихнёт. Но будь ты хоть «роллс-ройс» – всё равно стоять в про-о-обке…

«А сам-то ты не зажился на этом свете? – душок противоречия выпрастывает кончик раздвоенного язычка. – Не пора ли небытию возвращать старинные долги?»

Раздосадованный неявкой нарушителей, цеппелин снова рявкает ревуном и пускает осветительную «комету», та оглушительно трещит и брызжет на парковочный плац россыпью лохматых агонизирующих светляков. Укрывшиеся в тени пандуса мародёры или кто там ещё, само собой, сидят тише воды ниже травы. Облитый отблесками R царственен и мудр.

Если у вас нету дома,
Пожары ему не страшны,
И жена не уйдёт к другому,
Если у вас – нет жены…

– Наши дети будут гораздо счастливее нас, – негромко сообщает он догорающей на асфальте «комете». – Им никогда не испытать ужаса от вида крушения того, что казалось таким незыблемым – разрушаться больше нечему… не утратить уверенности в завтрашнем дне, потому что никакого «завтра» больше нет… Воистину – «Generation П», поколение пепелища!.. Им по дефолту не дано узнать, до чего прекрасный мир довелось потерять их отцам, которые довели беднягу Бога вставить нам Катаклизму, не дано удивиться тому, что раньше нами едва ли замечалось… конечно, если не сыщется писаки-доброхота вроде тебя, который из благих намерений возьмёт да и тиснет мемуарный сборничек своих накопленных слюнявых обидок…

На сём месте слова моего друга вступают в когнитивный антагонизм со сказанным мною во вступлении и, боюсь, могут отвратить взявшегося было за перо тебя от дальнейших намерений, однако изо всех своих сил уповаю на то, что трезвомыслие твоё и зрелось ума выведут тебе направление принятия верного решения.

– … Уверен, полста процентов человечества ухнуло в тартарары потому, что потерявший всякую надежду Творец решил собственноручно вырезать ему ту половину мозга, что отвечает… отвечала за логическое мышление. За ненадобностью. Мир ведь в основе своей просто до неприличия прост и безыскусен – остросюжетностью его снабдили творцы помельче да поплоще, тем самым только замутив воду и отодвинув на завтра, а там и вовсе забросив на антресоли величайшее таинство МИРОПОНИМАНИЯ. Откатаклизменный мир стал ещё проще, на порядок, на два, три порядка! Но человек, оскоплённый от излишков гуманизма и растущих запросов духа, – эвона! – выкрутился и здесь: заняв себя, как говорит мой добрый друг, хлебом, сексом и «Трансформатором», он, подобно пылкому вьюноше после свадьбы, остыл и успокоился, переложив – ни Тебе, ни ему было не привыкать! – всю невыносимую лёгкость бытия с выдуманных им слонов обратно на Твои плечи, Господи. С чего же у Тебя теперь такой кислый вид? Боже, о чём Ты только думал, берясь за скальпель? Чаял получить «нового человека», разинувши рот глядящего Тебе в рот и засучивши рукава познающего, познающего и ещё раз познающего вскормивший его хлев? Оптимист Ты, однако! А может, Ты того… перенапрягся и испустил святой дух? И должность теперь вакантна? Потому как быв бы ты жив, я б пришёл к тебе нах хауз в тёртых джинсах Левис Страус, наследил бы в передней, насорил бычками, накорябал маркером на обоях «ЦОЙ ЖИВ» и «ЗДЕСЬ БЫЛ Я», после чего налетевшие архангелы скрутили бы и вывели под белы рученьки, не дав – и поделом! – хоть одним глазком глянуть, как там, за витражными дверями в элизийскую гостиную, где Ты в панике забаррикадировался, поют райские птицы и текут молочайные реки в кисейных берегах, а в ночном горшочке на подоконнике наливается аппетитным соком яблочко для Адама и Евы версии 2.0, и так бы вышло, что наши мир и существование – сиречь Твоя засранная нами прихожая – лишь жалкие кулуарные страсти непрошенного гостя по самому себе…

Торопливо откашлявшись, R сплёвывает навязшее в зубах и продолжает:

– Вот головастики всё переливают из пустого в порожнее: «Эволюция, Хомо Аномалус, пятое-десятое…» К чёрту! Вся наша эволюция – это ожидание Мессии, переходящее в ожидание Годо. Глядишься эдак в отражение и думаешь – быть может, конечной целью всякой из эволюций является торжество абсурда? Да и положа-то руки на сердце… разве ж это вообще эволюция? Это… это какая-то бесконечная игра на понижение! Повесь ещё для памяти бирку у изголовья: «Существо из вида двуногих, породы заурядности». Вот так посмотришь на иного – и ведь, впрямь, никогда не скажешь, что тоже млекопитающее… а точно ли, точно мне с этим видом биологическим по пути? С другой стороны… с другой стороны столь долгая девальвация в человеке человеческого уже начинает внушать и некую надежду на благополучный исход… из сорокалетней гласно вопиющей пустыни. Да будет же движущей силой рассудка твоего отвращение к слушателю, к зрителю, к читателю, к потребителю вообще! Пусть хрюкают все свиньи, пусть падают все бомбардировщики, пусть плачут все дети, пусть расцветают все цветы! ПУСТЬ СГИНУТ ВСЕ «ПУСТЬ»! Нужно быть истинным приверженцем искусства, чтобы понять, что оно есть синоним отвращения! Лишить, скорее лишить сидящие в себе недуги своего латентного сострадания – кому, как не нам, одною ногой стоящим по ту сторону рампы и полною грудью дышащим на ладан, как на ладони видно, что иные из вас любят несчастья свои более себя самих!

«Вот и зритель в опалу угодил, – иезуитски сокрушается мой внутренний голосок. – Какого фортеля ждать дальше? Объявления о своём уходе из группы? Старая песня, проходили!»

R тем временем на всех парах тащило в самый омут.

– Каждый второй агнец уведён на бойню – но оставшиеся умирать своей смертью как были стадом баранов, так ведь им и остались!

– Между прочим, это «стадо» тебя кормит, – не выдерживаю я. – И поит. И меня. И неплохо.

Друг саркастически скрещивает все свои руки.

– Ну и что? Харчевать чабана, играющего муфлончикам на рожке, всегда было прямой обязанностью последних, тут нет никаких заслуг или причин для уважения. Как, впрочем, и поводов для высокомерия. Кстати, скажи, мабой, почему слово «гениальность» ты всегда произносишь так, будто обличаешь меня во всех смертных грехах? Почему гений вместе с крестом должен нести ещё и вину за него?

– Побойся неба, пацак! Когда я такое…

Но лев монолога, как глухарь на току, слышит только себя.

– Знаешь, что лично для меня самое непосильное в наших сейшенах? Необходимость снова и снова выходить из зоны худо-бедного комфорта, дабы вершить свой адский труд благожелательности! Необходимость, переходящая в потребность, переходящая все допустимые границы! Слышать далёкие надмирные голоса и воспроизводить их несмелое мерцание вопреки жиру своих подмышек, вопреки поту своих висков, вопреки беспокойству своих варикозных вен и судорожной наивности ума своего нетрезвого! Бисировать перед свиньями! Но я не жа-а-алуюсь (блеет он козлетоном ослика Иа)! Возможно, миссия наша – отвлечь остатки человечества… ну, хотя бы доступную его часть от мыслей, ЧТО оно будет делать ПОСЛЕ того, как расчистит все завалы и отстроит заново хлебопекарни, колизеи и лупанарии? А что если мы – своебытный алкоголь, дарующий употребляющему нас временное забвение действительности и погружение в, честно говоря, не совсем уютную, но всё же менее пугающую фата-моргану?

«Возможно, всё возможно, друже. Возможно, лев, ты даже прав. Но ты…»

– Ты – энциклопедия, не содержащая никаких полезных сведений. Так – штрихи, наброски, замечания, рассуждения, откровения… энциклопедия мелочи. И листы твои растрепались.

Уличив экивок, R чертыхается и скорчивается подобрать рассыпавшиеся табулатуры. Недовольный отнятой добычей дождь неохотно слабеет. Предрассветная тишина набирает воздуха в просмолённые смогом лёгкие и начинает поднимать ржавый тромбон трубить побудку.

– Тишина… – почти шепчет R, стоя на коленях в веере белых прямоугольников. – Быть может ещё, мир тишиною спасётся, человек – тихословьем, а? Как думаешь? Бездонное в кратком, беспредельное в простом, безнадёжное в восторженном…

Он ожесточённо вталкивает листы в папку, один за одним, точно заряжает обойму винтовки, не обтирая, не отряхивая.

– Но нет тишины в груди пророка – там полигон небывалого, там логово мятущихся чудищ. И только он умеет сказать самому своему безнадёжному, безобразному, беспорядочному: «Да будет так!» «Я УСТАЛ ОТ ЖИЗНИ И ОТ ГРОМА! МНЕ ТЕПЕРЬ ДОРОЖЕ ТИШИНА!» – безбожно фальшивя и перевирая с ног на голову (БЕЗ РУК!), орёт во всё горло мой непутёвый коленопреклонённый R навстречу невыспавшемуся светилу. – Какой день, а! Какой чудесный день! Ясный, погожий, свежесть хмелит голову… мы забыли вкус неба, забыли аромат мирового эфира, нам милее сумрак – он растворяет в общем котле угрызения совести от содеянного каждым в отдельности. Столько всюду света!.. О солнце! Твои лучи мне кажутся спамом! Я ОТВЫК ОТ ТВОЕЙ ЛЮБВИ, СОЛНЦЕ-Е-Е!!!

«СОЛНЦЕ-Е-Е!!!» – звенит, дрожа перевёрнутым облаком, фасад бывшего банка из небьющегося бронетриплекса.

«СОЛНЦЕ-Е-Е!!!» – дребезжит, роняя чешуйки краски, облезлый трубчатый жирафёнок на детской площадке.

«СОЛНЦЕ-Е-Е!!!» – вторят, грудясь плечом к плечу, многоэтажные ветераны улиц.

Раз, два, три – солнышко, гори! Взрывной психоз живого и неживого сплочён, един, непобедим и, чёрт побери, заразителен, эстафета подхвачена, и вскоре каждая частичка мира, каждая мало-мальская его клеточка истошным хором дерёт глотку во славу покрасневшей от смущения звезды. Один я, отверженный всеобщим ликованием, не бросаю в воздух чепчиков и не кричу ура. На заляпанном обзорном экране моего персонального средства передвижения, ограниченном козырьком фуражки и высоким воротом куртки, встала в паз последняя паззлинка, и сцепившиеся воедино элементы, как то: левая оконечность пустой стоянки, треугольно высвеченная отмель эстакадного айсберга, смахивающего на имперский «утюг» из Star Wars, обглоданные веретёнца тополей, безглазый дольмен торгового комплекса – накрывают меня чугунным дежавю. Буде проездом в наших палестинах, увидите человека, застывшего столбом, в старом пальто, с раскинутыми в стороны руками, знайте: это – пугало для ангелов. Впрочем, позы и одежды могут быть другими. Человек вообще – пугало для ангелов.

Передо мною отверзается аллигаторья пасть двери – и позвоночник прокалывает раскалённая спица неуёмного детского страха: в зияющем попереди меня провале – темно, зима и где-то там – школа, и холодно, очень холодно, так холодно, что необоримо клонит доспать прерванное, и идёшь, ссутулив руки вперёд, чтобы обмороженные рукава не касались запястий, и рядом плетутся такие же, как ты, бедолаги, и мамы тянут сонных первоклассников, те спят на ходу… особых счастливчиков везут на санках, и всё это заторможенное столпотворение неуклонно движется к школе, и мозг можно вообще отключить – так ты, экономя энергию, и отключаешь – а ноги идут сами, сами, потому что они эту тропинку знают, и не только они – всему твоему существу всё это так хорошо знакомо и заучено, и снег скрипит, и фонари отовсюду, и звуки Проспекта где-то вдалеке, и звуки эти как-то падают в отключённый мозг и мешают жить, но ты идёшь, и тени, тени провожают тебя, передавая с рук на руки, и вот впереди уже – школьный двор, и там эти холодные страшные зимние деревья, и самой школы ещё не видно – видны только окна, такие по три в ряд, и они светятся, эти окна – это КЛАССЫ – и свет оттуда такой ядовитый, такой стерильный, что хуже него – только в больнице, и ты, без того уже сжавшийся в мёрзлый комочек, как черепаха втягиваешь голову в меховой ошейник шубейки, в плечи, в самое туловище, но всё равно идёшь, идёшь, и чего, спрашивается, ты боишься-то, ведь бояться-то тебе, в общем, нечего, чего тебе бояться-то – ты всё выучил, всё выучил, мама проверила – всё правильно! – ЧЕГО ты боишься? – но твоя утлая шлюпчонка уже подгребает к нависающему над тобой обросшему сосульками ледоколу, и нужно повернуть за угол, и ты отлично знаешь, что как только ты туда повернёшь, сразу будет ветер в лицо, поворачиваешь – точно! ветер в лицо! – а дальше только страшнее, дальше – крыльцо, и там – фонарь, особенный: это вход в школу, и туда, под этот мотыльковый фонарь, в этот вход, со всех направлений всех неумолимо засасывает…

Флешбэк отпускает так же резко, как и нахлобучил. Остервенело смаргиваю порошково-дождевую взвесь – ну да, вот он, угол с ветром, вот деревья и фонарь, но никакой школы и в помине – ближайшая в квартале отсюда, район там волчий, туда мы не гастролируем – при чём здесь вообще была школа? С объяснениями сознание, по своему обыкновению, не торопится. Улёжно развалясь в шезлонге внутричерепного атриума, оно лениво смакует свежевыжатые из памяти носителя впечатления и, судя по всему, новых манёвров покамест не замышляет. Может, надоело, а может, её растрогал вид моего обзорного экрана с горящей отметиной ветряной оплеухи и прикреплёнными к нему слезоточащими окулярами, что так предательски снабдили паршивку проклятым паззловым набором.

Я поворачиваю голову, вместе с лицом и глазами…

… и вижу – ЕЁ.

В моём поле зренья появляется новый объект!
В моём поле зренья появляется новый объект!
Иду на вы!
Иду на вы!
Иду на вы!
Может, это шкаф?
Нет.
Может, это стол?
Нет.
Каков твой номер?
Шесть?
Каков твой пол?
Женский?
Иду на ты!
Иду на ты!
Иду на ты!

Когда R успел сменить пластинку? Пока я огибал злосчастный «угол школы»? Или его волкман балуется демо-режимом?

В нашем поле зренья появляется новый объект!
В нашем поле зренья появляется новый объект!
Идём на ты!
Идём на ты!
Идём на ты!
Каэр Сиди, Каэр Сиди, Каэр Сиди, а-а-а!..

Как описать маленькое большое Чудо? Лапки вместе, ушки врозь, хвост в асбесте, глазки вкось. Возраст? Эхма, не кошатник я! Ну, навскидку – полгодика с хвостиком. Хотя может, это такая порода – городская инфантильная… как говорится, маленький котик – до старости котёнок. Серьёзная скуластая мордочка, иронично закушенная чёрная губка, шёрстка в триколор – идеальный городской постап-камуфляж. Притаится такое в тени, прижмётся к стене – и где? Нету! Только какие-то деревяшки выглядывают, да рыжеет закрученная узлом арматурина, да белеется обрывок странички непригодившейся раскраски, да расплывается чагравая смурь всего остального. А был ли котёнок? Расслабит бдительность глупый голубь – тут-то и конец ему.

– Привет.

Как привидение, навылет нас проходит марлевая вуаль цеппелинова луча – и какой-то проказник, затихарившийся под уползающей мантией ночи, протыкает её золотой двузубой вилкой: на меня уставляется пара янтарных угольков. Луч всасывается обратно – правый глазище гаснет в изумрудную каплю травяного сока, левый застывает индиговым осколком льда. Какой-то расписной инь-ян, право слово… и в каждом – по озорному чертёнку.

Я не могу оторвать глаз от тебя,
Не могу оторвать глаз от тебя,
Не могу оторвать глаз от тебя…

Некто нажимает кнопку, отпирая все конюшни одним разом – и застоявшиеся крылатые скакуны, вырвавшись на волю, бьют копытом палый мусор, хлещут гривой по лицу – о бедное моё лицо! – один игриво закусывает и дёргает к себе зажатую под мышкой R папку. И в шёпотах сквозняка, в шуршании стёкшего цементного оползня, в шорохе опавших бумажных листьев мне явственно слышится шелестящее:

«МЯУ ТЕБЕ».

Давясь вставшей колом недоговорённостью, R по-вороньему разворачивается, выуживает одну «ракушку» и чуть отстраняет голову переспросить, но видя, что я ничего не говорил, набычивается, ищет виновника – и, вестимо, находит. Как любая «звезда», он болезненно нетерпим к перепрыгу внимания своего зрителя на что-то стороннее, но виду тщится не подавать. Мне это отлично известно, поэтому дразню его не слишком часто.

Подплыв, R глядит сверху вниз. Долго. Потом флегматично справляется:

– Сожрёшь?

– Не умею их готовить, – укоризненно отмахиваюсь я от старой шутки – и неожиданно ловлю себя на мысли, до чего нелепо и даже почти бестактно звучат наши голоса. Впервые за очень долгое время мне вдруг становится отчаянно не хватать безмолвия, откуда-то поднимается жгучее неудержимое желание отмотать таймлайн на пару часов назад, туда и тогда, когда мы только выходили из дома, когда весь город лежал вокруг нас дохлым китом… и тут до меня доходит, что я никак не могу вспомнить тональность той тишины.

Котёнок тихонько фукает – чихнул – и, быстро-быстро семеня лапками, взбирается по рукаву кожанки мне на плечо. Наверное, задумавшись, я допустил какой-то жест, который был воспринят четвероногим за приглашение.

– Сдурел? А ну как заразный? – прилетает в темечко реактивный щелбан. Пушистик взъерошивается и угрожающе клокочет на обидчика, тот сверлит меня взглядом и, убедившись в моей полной непрошибаемости, ломится чёрного хода. – Чем кормить будешь? Сиськой?

– Желудок у котёнка не больше напёрстка! – потирая ушибленное место, прикладываю я на глазок теоретическую вместимость «напёрсточника». Результат обнадёживает. – Ну куда его? Пропадёт же!

– Добрый ты… боярин! – в сердцах бранится R. – Ох, наплачешься, помяни моё слово! Бис с вами обоими. Этот прицеп – твой. Ишь, смотрит – как говном мажет… Погрызёшь мне хоть один проводок – привяжу к хвосту пушечное ядро – и за выю на рею, а пока будешь барахтаться…

– Мсье Шарикофф, мы не опаздываем?

– Не бзди, М;рьям, мин Дубровскый! Небось без нас не начнут!

Скашиваю глаза на удобно умостившегося пришельца, котейка пришипился и косится в ответ. Вот испариной проступили на подушечках белёсые иглы коготков, шаркнули по наплечной заплате, подмигнула правая изумрудинка. Встречайте – театр абсурда на выезде!

– Вылитый капитан «Весёлого Роджера», разрази меня гром! – разражается гоготом друг, разряжая обстановку. – Полундра! Свистать всех наверх! Отрезать ногу, завязать один глаз, научить котэ мяукать «пиастры»…

– Язык себе отрежь! И рот завяжи! – смеюсь я, но светлую смуглую головушку R уже кренит на другой борт – о, мне хорошо известен этот сумасшедший пламень в расширившихся зрачках! Он делает страшное лицо, растопыривает клешни, кровожадно ощеривает золотую коронку и вповалку грузно надвигается на кошечку – один в один поддавший новогодний папа, натянувший картонного Бармалея и экзальтированно, словно перешагивая воображаемые препятствия, подступающий к заколдованной Снегурке-дочурке. Он порывисто наклоняется к самой кисьей мордочке, ляскает зубами и выносит вердикт:

– Будешь наш маскот! Мас – хе-хе! – кот!

Но обман давно раскрыт, и пунцовая от стыда дочка под заплетающееся мамино карканье с укоряющей мольбою глядит на отца – тять, кончай кривляться.

«Я – ДЕВОЧКА».

Ту немую сцену помню как сейчас. Пытаясь изобразить её позднее и не умея подобрать слов, я, непримиримый противник профанации национального вопроса во всех его проявлениях, скользил по самой грани фола, повторяя за некогда известным сатириком, что в тот момент монголоидные фасолинки моего друга во мгновение ока из дальневосточных превратились в ближневосточные, то есть большие, круглые и навыкате, а пока R проникался моей сомнительной репрезентацией, добивал сравнением его тогдашней гримасы с таковой у репинского Ивана Грозного, убивающего своего сына.

А тогда… Видимо, больше от шока, но вышел сухим гусем из воды R просто виртуозно – гений, что возьмёшь:

– Ну… тогда будешь МАСКОШКА.

Почему был так спокоен я? Почему не отвалил потрясённо челюсть, не выпалил что-то в духе: «WTF?!» Почему и тогда, и сейчас – особенно сейчас! – во мне, вперекор всем логикам и рациональностям, негасимо теплится, точно проглоченный светлячок «кометы», глубочайшая убеждённость в правильности, а главное, неоспоримой безальтернативности происходящего? Почему я так запросто воспринял и принял Чудо, которому, как Оно не стучалось, так и не нашлось места в мире до Катаклизмы и уж тем более не нашлось бы в нынешнем? Откуда взялась непоколебимая уверенность в том, что тот день – особенный, и, соответственно, отношения к себе требует – особенного? Может быть, ум, принимая всё за некую неизвестную игру, всё искал хоть какую-нибудь инфу о её правилах, шерстил ассоциативные ряды, перебирал параллели и тождества, заглянул даже в запылённую подкорку, но равноценную аналогию не нашёл и там, а потому от окончательной оценки благоразумно воздержался? А может, это и была игра, и растеряша ум её давным-давно знал, но забыл и всё тужился вспомнить? Что наша жизнь – игра… А вы, госпожа наука? Если верить вашим яйцеголовым амбассадорам, вы открыли нам все законы природы от мала до велика – так почему решили отмолчаться в такой удобный момент упрочить свой профессиональный авторитет?

Другу пришлось труднее. Не знаю, чем для себя объяснял он колдовскую способность обычного городского животного – то ли Отклонением, то ли эффектом своих подозрительных самокруток, то ли чем ещё, не знаю – в наших застольных исповедях тема эта незаметно сделалась не то, чтобы запретной, но как бы принятой без документов беженкой, поселённой на самой закраине Трансформатории без права свободного передвижения. Лишь один-единственный раз, в самом начале, R позволил себе ехидно, подчёркнуто глубокомысленно, поинтересоваться (о чём – было видно – потом долго жалел):

– Вот ты мне скажи, ну как, как ты это делаешь? Почему, когда ты говоришь, у тебя ЭТО… – с нарочито развязным смешком трепал он кошачьи брыли, – … почему у тебя ЭТО не двигается?

Коша была само благодушие.

«Я ЖЕ КОШКА. КОГДА «ЭТО» ДВИГАЕТСЯ, – мастерски собезьянничав R-ский тенорок и акцентировав местоимение, смиренно поясняла она, умываясь от «рукоприкладства», – ПОЛУЧАЕТСЯ МЯВ. КОШАЧИЙ КОНЦЕРТ».

– Gut[4]. Вербал отпадает, – наседал R. – Тогда телепатия. А? Или совсем уж сугубая биология – например, галлюциногенная секреция какой-нибудь мутировавшей железы. Или…

«ДУМАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ, ХОМО АНОМАЛУС. ВСЕ ВАРИАНТЫ БУДУТ В РАВНОМ ПОЛОЖЕНИИ, – покончив с гигиеной, киса потянулась и, вобрав царапки, «хихикнула» в усы. – В БЕЗВЫХОДНОМ. КАК КОТ ШРЁДИНГЕРА. ИСТИННОГО ПОЛОЖЕНИЯ ВЕЩЕЙ ЧЕЛОВЕКУ ЗНАТЬ НЕ МОЖНО».

Грудное колоратурное сопрано, слабовыраженный налёт хрипотцы… вот уж воистину «скажет» как отрежет, и отнюдь не напрасно глагол здесь поставлен мною в кавычки: ни тогда, ни сейчас я ПОНЯТИЯ ЗЕЛЁНОГО НЕ ИМЕЮ, как с нами общалась наша новая пушистая знакомая, как и тогда, и сейчас сии вопросы стараюсь гнать от себя ссаной тряпкой, и вовсе не по причине того, что они меня не интересуют… интересуют, и даже очень – ничто человеческое не чуждо даже Хомо Аномалусу. Единственное с моей стороны послабление собственной любознательности заключалось в робком допущении вероятной предпосылкой ультимативной кошачьей скрытности обострённое чувство её самосохранения, ведь, как известно, познаваемый объект запирается в сознании познающего и понемногу каменеет в подобие древнегреческой кариатиды, а уж описываемый, то бишь уложенный в прокрустово ложе словоформ, исчезает и вовсе. Реальность не выносит быть описанной: или она гибнет, или обретает полную независимость, или… или её не было вообще. Так или иначе, описав что бы то ни было, можно удовлетвориться одним лишь фактом законченности текста – сличить его будет уже не с чем: и прошлое куда-то провалилось, да и самого пространства не стало. Посему и тогда, и сейчас – особенно сейчас! – внутри себя я с муркою полностью согласен: некоторым америкам лучше оставаться неоткрытыми – так и индейцы целы, и волки с Уолл-стрит сыты… мда, метафоры не мой конёк. Примечателен один неочевидный момент, который я разглядел лишь постфактум, да к тому же, можно сказать, случайно: та вежливая, но не допускающая возражений отбривка «маскошки» каким-то образом погасила в зародыше любые дальнейшие попытки докопаться до всех зарытых собак. Наша маленькая лодка как бы прошла некую стремнину и продолжила плыть по течению дальше, не вдаваясь, из каких горных пород были сложены пороги опасного участка (не, некоторые аллегории ничего так себе). Одним лаконичным «высказыванием» кисуля будто бы наложила кальку нашего с нею настоящего на скрижаль нашего с R прошлого, отчего вчерашний день сильно поблёк и заметно потерял в настоящести своего существования, а факт нашего триединства стал существовать с незапамятных времён. Нет, былое никуда не делось, и история «Трансформатора» не началась с нуля – просто со старого монитора смахнули пыль, и знакомая наизусть фотография на рабочем столе вдруг расцветилась погребёнными доселе под некультурным слоем подробностями. Эдакая локальная Катаклизма на минималках. Let it be[5], как говорили шумерские шаманы, затрудняясь истолковать вещий сон вождя. Надо думать, к иным гордиевым узлам не подступиться даже с бритвою Оккама. Вместе с тем, когда не думаешь – многое становится ясно.

Неслабый тычок возвращает меня на землю. Машинально увернув занятое плечо, я вопросительно поднимаю глаза на агрессора. R терпеливо, как ребёнку или тяжелобольному, повторяет:

– … погремуху, говорю, наезднице своей придумал? Какой маскот без клички? Как вы кошку назовёте, так она и…

– Меркурия.

Сорвавшееся с языка удивляет меня самого, безымянка с довольным видом выставляет рудиментарный палец. R заинтересованно поднимает бровь – я явно только что заработал бонусный балл в его табели о рангах человеческой творческой небезнадёжности – однако окончательный и не подлежащий обжалованию приговор, как водится, рассчитывает огласить сам и ждёт добровольную «алаверду». Изволь, мне не жалко:

– Твои предложения?

– М-м-м… – картинно мнётся табельщик. – Меркурия – слишком… длинно. А похабных кличек мы не даём. Поэтому назовём тебя просто – Пушок… а, девочка… тогда Пушка.

Кошка насмешливо фыркает, закатывает глаза и раскидывает передние лапки в позитуре «ой, держите меня». Держу.

– Сам ты пушка, – возвращают другу товарищеский тумачок. – Посмотри, какие глаза! Чистые маргаритки! Маргарита… Марго… а?

Киса заворожённо кивает, задирает головку и, как будто вслушиваясь, повторяет про себя. Кончик хвостика взволнованно притоптывает в такт пульсирующему мурчанию, вибриссы намокают капельками росы. R неприязненно морщится.

– Где ты видел зелёные маргаритки, ***? – уязвлённый отклонением своей креатуры, в выражениях он, как правило, не стесняется. – Не бывает зелёных маргариток!

– А синих? – невинно осведомляюсь я. Моему горячему другу не мешает время от времени устраивать холодный душ, а то и баню.

– И синих не бывает! И голубых!

– А какие бывают?

– Белые, розовые, красные… оранжевые, ***! Есть ещё ромашка такая, феллиция называется, вот её иногда голубой маргариткой зовут, но это…

Просёкши, что его простебали, R осекается, раздражённо машет рукой, оскорблённо сопит носом, гуляет желваками и по-рыбьи хамает кривящимся ртом. Его, наверное, подмывает сказать мне какую-нибудь чепуху, повернуться спиной или ещё что-нибудь в таком же роде, но R добрый пацан – это проверила жизнь.

– Марго… ничего, – через силу улыбнувшись, снисходительно уступает он с видом восходящего на костёр священномученика. – Дело ваше. Марго так Марго, – и во избежание обвинений в излишней мягкотелости навинчивает совершенно излишний наконечник: – Хрен с ним.

«МАРГО… – трутся об щёку влажные прутики усов. – СПАСИБО… ДОРОГОГО СТОИТ… ДЛЯ БРОДЯЧЕЙ КОШКИ…»

И вновь я чувствую себя микроскопической двуногой козявочкой, надменно попирающей своими лапчонками крошечный океанский островок и даже близко не представляющей, какой необъятной плавучей громадою расходится каменюка вдаль и вглубь под её ножками. Что в имени тебе моём… Издевательски помянув расхожую песенку капитана Врунгеля, R, сам того не осознавая, выразил абсолютно верный и релевантный тезис. Имя любого живого существа, как и заголовок рассказа, и название песни, и топоним какой-нибудь горы, в действительности есть нечто неизмеримо большее, нежели обычный благозвучный ярлычок. Недаром съевшие на этом деле не одну собаку китайцы испокон веку обвешивали себя множеством имён на все случаи и периоды жизни, а их японские сограничники считали, что взаимно отрекомендоваться собеседникам – это уже вполне продуктивная, содержательная и исчерпывающая беседа. И неспроста, ох как неспроста гвоздит меня ощущение лёгкого мимоходного прикосновения к чему-то огромному настолько, что я даже не понимаю, насколько оно обширнее, внушительнее и значительнее меня. Подарив имя маленькому хвостатому созданию, я будто бы нажал неприметную кнопку, приведя в действие исполинский многотонный маховик, который, провернувшись и опять застопорив, расщелил на полпальца высоченный взрывозащищённый створ спецхранилища, где за семью печатями, на бархатной думке с рунической монограммой и золотыми кистями покоится что-то жизненно необходимое для маленькой, ещё вчера безымянной кошечки, как раз в эту самую минуту с нерешительной оглядкою входящей в ещё вчера запертый спецхран. Марго… а если там яйцо Фаберже с твоею смертью?

«ЭТОГО ЧЕЛОВЕКУ ЗНАТЬ НЕ МОЖНО».

Наша маленькая гружёная кавалькада анданте продвигается по чреву полуживого – или всё же полумёртвого? – города как раскушенная напополам таблетка по пищеводу. Расширенный на треть состав «Трансформатора», еле переставляя ноги, влачит на закорках свою нелёгкую лампово-транзисторную ношу, затылок в затылок держась лощёных трамвайных направляющих. Рельсы вихляются из стороны в сторону, мечут зачуханных солнечных зайчиков и никуда больше не ведут. Оставляя в хлюпкой персти одиночные следы замыкающего, мы идём, отталкиваясь ногами от планеты с той же силою, с какой планета отталкивает нас, и в этом взаимоотторжении сказывается столько обыденного обоюдного бесчувствия, что кажется, будто на самом деле всё понарошку, и никакой Катаклизмы не было.

А день реально хорош! Глянешь этак сыскоса да врасфокус, так и взаправду покажется, будто небушко почти нормальное, токмо темноватое малёха, и что ещё чуть-чуть – и скрозь истончившуюся хлябистую поволоку прожжётся полузабытое солнце. Инда не верится, что ещё какой-то месяцок – и надолго выстелет первоснежье (передавали, что на перевале уже и лежит). Опоздавшее на кругосветный экспресс бабье лето… всё лето в один день. Как ни крути, а человек всё-таки редкостная гнида: стоило посадить его на голодный солнечный паёк, моментом завопил вернуть ему украденное, не то настучит куда надо – но что увидит и услышит воссиявшее ярило по истечении срока людской благодарности? – непроницаемый панцирь противосолнечных очков и до боли знакомое: «… и солнце – грёбаный фонарь!»

Но это потом, коли вообще доживём. А сейчас всякая тварь божья, коя осталась, понавылазила, теплу радуется. Голубь расшумелся: грает, с верхушки на верхушку перепархивает, тополиные шишки лущит, за белогрудым вяхирем круги наворачивает. Жаль, камня нету и времени, не то бы сбить парочку – на новую шапку, и заодно мясцом разговеться – на веганской диете далеко не уедешь, а ежели голубятину как следует вымочить, да проварить, да на часок-другой на солнышко выставить, да упарить потом, – глядишь, она и не ядовитая. Раньше-то не знали – как только ударило, с голодухи да перепугу так ели. Теперь перестали, конечно, но «птица фугу» с того времени к пернатому приклеилась намертво.

Долго ли, коротко ли, однако – пришли. Продирающий глаза город, зевая, разогревался как закипающий чайник, к руинам стягивались первые разгребальщики, приветственно махали нам рукавицами, заводили оставшуюся на ходу технику. Неусыпный ночной страж цеппелин, так и не дождавшись своих жертв, с разочарованным видом снялся с якоря и убыл патрулировать подведомственные ему владения. Затарахтели пневмоотбойники, заскрежетал бетон о бетон, властно гаркнул бригадирский басок. С близлежащего пустыря, бывшего футбольного стадиона, зачастило увесистое уханье – там били сваи под новостройку.

Подмостки решаем ставить прямо на раскрошенном в труху тротуаре, у центрального входа на колхозный рынок, впритык к отдельно стоящей стене павильона с большим фрагментом сохранившейся вывески «МЯСО. МОЛОКО. МАСЛО. РАБОТАЕМ ЕЖЕ…» – так наши тылы будут более-менее прикрыты складками местного городского ландшафта (помню, ровно на этом самом месте когда-то зажигал псевдоиндейский ВИА со своим неизменным перуанским «Кондором» – что ж, преемственность решает). Дорасчистив плацдарм для грядущей битвы за неокрепшие умы сограждан, мы выкладываем рядком погорелые деревянные паллеты – получается что-то наподобие речного понтона – ровняем стыки листами фанеры, а поверху раскатываем рулон брезента – большую ценность, между прочим – вот сцена и готова. У стены, на перевёрнутой урне, обустраивается микшерный пульт с драм-машинкой, по углам выставляются комбики с микрофонами. Начинается самый волнительный момент – коммутация разрозненных составляющих в оживающее единое целое. Не знаю, кому как, а мне всегда нравилось тянуть шнуры от инструмента к усилителю и, чувствуя себя настоящим артистом – имидж наше всё! – с напускной вальяжной сосредоточенностью сорить сленговыми заклинаниями тайного языка посвящённых:

– Добавь чутарик верхов… прибери щепоточек нижнюю середину… не, ревера лишку, лишку…

Как показала наша небогатая практика, новое место предпочтительнее обживать заблаговременно. Всегда лучше иметь пару часов в запасе для прогона сомнительного места или простого антистрессового перекура, чем саундчекать при всём честном народе, лихорадочно переподключая джеки и чувствуя кожей на затылке, как вакуум отчуждённости выстужает тёплую дружескую атмосферу – толпа капризна и терпением не отличается.

Марго слетает с моего плеча и ничтоже сумняшеся занимает пост на правом комбе, с лёту угадав именно мой. Вытянувшись в струнку и чуть изогнув своё гуттаперчевое тельце, она приподнимает мордашку, сонно прищуривается и замирает невзрачной тонконогой статуэткой, какие раньше многие любили ставить на телевизоры, в центр сетчатого ромбика макраме. Знакомьтесь – это теперь такой наш маскот… маскошка… вот же прицепилось!

– О, нарисовался – хрен сотрёшь, – шипит R сквозь зубы, закопавшись в усилитель чуть не по плечи. – Лёгок на поминках, *** плешивый. Вон, у ветаптеки. Принёс же чёрт…

Выворачиваю глаза – и вправду: подпирая накренившийся синий крест и отсвечивая апельсиновой кожурою лысины, в долгополом поносного цвета макинтоше и неизменном окружении послушников торчит Его Преосвященство M собственной персоной, чтоб ему провалиться. M диабетик, лицом жёлт, худ как швабра, заикается. Прислуживавший до Катаклизмы младшим научным сотрудником в одном полузакрытом НИИ, он, по своим словам, «пробудился», «узрел» и «принял», после чего самообзавёлся погонялом Пастор и стайкой учеников самого разного пола и возраста, безошибочно выхватив из толпы страждущих только тех, кто всегда готов подобру-поздорову вверить первому встречному-поперечному свои рули и ветрила, лишь бы не прокладывать курс самому. И вроде умный мужик… был, летел, пердел и радовался жизни, а невдомёк толоконнолобому, что короля, каким бы тот ни слыл, ВСЕГДА играет его свита, и в буднях, и в славе, а вот голову на плаху тот ВСЕГДА кладёт самочинно, и последнее, что слышит его падающая в корзинку венценоска, это единодушная осанна вчерашних протеже своему новому пастырю: «Король умер – да здравствует король!» Ох, нехило быть духовным – в голове одни кресты!

Мессианская бездеятельность Пастора главным образом заключалось в нескончаемых проповедях о скором рецидиве Катаклизмы и о самом благоприятном моменте покаяться в грехах делегированному для того исповеднику – ему любимому. Причт богоизбранника был занят задачами несравнимо более прикладного характера: круглосуточным битьём баклуш (пока что преимущественно только их), хоровым псалмоблудием, ловлей новых человеков в свои ряды и энергичным пакостничеством идущим в отказ. Единственное, что пока сдерживало сектантов от полномасштабного джихада – это их подавляющее численное меньшинство, и шакалы в овечьих шкурках, стиснув клыки, ждали своего часа. Но времени зря не теряли.

Музыка, даже взятый на вооружение харизматистами воршип и признанный великими мира сего госпел (в числе причастившихся: Рэй Чарлз, Луи Армстронг, Элвис Пресли, Литтл Ричард, Джонни Кэш, Уитни Хьюстон – я мог бы продолжать до бесконечности, детка!), была охаяна «бесовской забавой», и как яркий её представитель, первым в чёрный список Пастора закономерно влип наш «Трансформатор». Сулите сами: куплеты на могиле мира распевают – святотатство, сатанинский рок бренчат – богохульство, «козу» кидают – звоночек дьяволу. А если переставить местами вот эту строчку с той да пропеть их передом назад, то и вообще – чистой воды некромантизм.

Наверное, именно мне, как составителю большей части навигационных карт, которыми двигался «Трансформатор», следовало бы объявить человека, путающего эти самые карты, врагом искусства номер один. Моему же импульсивному и острому на язык старпому, наполнявшему «трансформаторские» паруса свежей песней ветра, должно было быть немного барыбер[6]. На деле всё случилось с точностью до наоборот. Пастор, почуяв в R главного сопротивленца истинному учению, прилюдно отлучил его, окрестив «лжепророкером». Тот в долгу не остался и заклеймил фанатика «отвинтистом седьмого дна». Пастор клялся выкрасть и сжечь живьём его бас-гитару – R обещал прийти в гости с бандой байкеров и испортить тому всю обедню. Пастор бил в болевую точку и поносил басиста «эстрадой» – R обзывал оппонента «греховнослужителем» и «цирковником».

– П’праведные в малом к’кощунствуют в б’безграничном! – визжал Пастор с импровизированного амвона из битых шлакоблоков. – Г’гибель мира зачастую есть п’подспудное уп’пование самого закоренелого п’пацифиста!

– Не слишком ли сей праведник маниакален? – удивлялся R. – По бе-бе-беспределу на-на-наехать хочешь? Встречались мне такие – всегда хотелось надавать им каких-нибудь детских книжек… или по морде. Книжек у меня при себе нет, а вот…

– Вижу т’тебя насквозь! – верещал Пастор, стараясь дотянуться шлёпнуть собеседника зонтиком. – Вижу д’душу фарисея! В т’тихом омуте черти в’водятся!

– Богу в человеке завестись ещё легче, – бесконтактно парировал R, – но от Него почти невозможно избавиться. Он вроде герпеса.

– Аллилуйя! – крестясь и пятясь в ужасе, выл Пастор таким заунывным фальцетом, что сразу хотелось всё бросить к чёрту – и в Кисловодск. – Истинно г’говорю вам: грядеши п’пришествие Его для суда страшного и сп’праведливого…

– Бог настолько явно демонстрирует своё небытие, что это способны заметить даже атеисты типа меня, – перебивал утомившийся спорить R и делал ручкой. – Он последовательно умер, после расписался в собственном несуществовании, после распылился и рассеялся в каждом листике, во всякой былинке, и ныне ни жив, ни мёртв. А некоторые… – махал он в сторону визави гитарной перевязью, – … некоторые ещё по-по-помышляют о необходимости Его пе-пе-перезагрузки.

Зрители увлечённо наблюдали за их пикировкой и ставили кто на кого, мне же было не до смеха – словесная перепалка в любой момент могла перейти от слов к делу, и тогда держись. Детский сад, штаны на лямках, две гранаты в рукаве… Армагеддец заказывали?

Пастор со товарищи таскались на все наши выступления, но, не имея за собой силы и поддержки среди зрительского контингента, сидели как мышки, только гневно зыркали, шушукались да дистанционно четвертовали нас крёстными знамениями, и лишь единожды, на заре становления нашего стритзингерства, предприняли бесплодную попытку заслать за кулисы своего казачка – не знаю уж, для какого рода диверсии, но явно не с целью взять у «звёзд» интервью. Мы, конечно, бдительности не теряли: сорвать концерт можно даже безобидными с виду аплодисментами, было бы желание, а уж этого-то добра у Пастора и его присных имелось хоть отбавляй.

Зато уж в подковёрной возне Пастор отрывался по полной: призывал к бойкоту и саботажу, что не день, то гадил новой сплетней «из источников, близких к достоверным», чернил нас чуть ли не каннибалами и насылал на наши головы всё более страшные кары.

Реакция людей была неоднозначной.

«Скажете тоже!» – смеялись одни и крутили пальцем у виска.
«Дыму без огня не бывает», – призадумывались другие.
«!!!» – без лишних слов отвешивали леща третьи.
«!!!» – охотно поддакивали четвёртые.

Наше рок-дуо, само того не желая, становилось ареной столкновения самых разных мировоззрений, идеологий и менталитетов. Должны ли мы чувствовать за это ответственность? С одной стороны, собрав «Трансформатор», мы выбрали сторону и ринулись сеять разумное, доброе, вечное. С другой стороны… приобретя значительное влияние на людей, не нарушили ли мы тем самым паритет Света и Тьмы? Не были ли Пасторовы нападки его попыткой выровнять весы? Если так, то проницательности плюгавого заики можно только позавидовать… а если не так? Если M, забитому и недолюбленному с детства неудачнику, спавшему и видевшему себя рыцарем на белом коне, просто-напросто необходимилась подходящая ветряная мельница? Ведь правд всегда как минимум две.

– Когда уже эта… «пастораль» кончится, S? – страдальчески скулит R. – Чего он дое***ался? Может, тупо закажем, и дело с концом, а? Знаю нескольких, кому он как кость в горле…

– Бабло девать некуда? – хмыкаю я, подтягивая колок на полтона выше. – Заказывай, чо. Другой такой же вылезет.

– Такие мудаки раз в сто лет рождаются! – повышая голос, сварливо бухтит друг. – Я – человек высокого искусства! Почему перед собственным выступлением я должен думать о какой-то мрази? Почему я забиваю голову всяким говном? Как я могу с такой головой играть мой бас?

– Не ной. С такой – никак. Вот и забей…

– Легко сказать!

– … и бас не твой, а наш. Кстати, допаял ты там СВОЙ звукосниматель-то?

– Нет, блин, на нерабочем играть буду! Ясен хрен, допаял! Ещё позавчера!

– Умница дочка. А… где Марго?

Проследив за указательным пальцем R, я растерянно выпрямился и выронил медиатор. Кошка, выгорбив спинку, обхаживала кругами Пастора, небрежно, как отгоняют муху, уворачиваясь от его рассеянных неумышленных отпинываний. Напружиненные усики подёргивались словно лезвия миниатюрных выкидных ножей, когти разве что искр из бордюра не высекали, а эрегированный хвост воинственно дыбился осью мира, вкруг которой, набирая темп, кружилась дервишем моя маленькая храбрая Марго. Заводная кошачья каруселица проповедником и его паствой начисто игнорировалась – армия душеспасения была занята оспариванием прав наших прихожан на лучшие места в партере.

– Во Маргаритка даёт! – прицокнул языком R и озабоченно прикусил губу. – Хорошо, что она трёхцветная, а не чёрная. Этим культистам-оккультистам везде бес мерещится. Мож, того… сходить за ней, а? Кабы чего не вышло.

Не успел он закончить фразы, как взмыленная диверсантка уже сидела на комбике: вон она там – и вот уж здесь. Бока её ходили ходуном, слипшийся подшёрсток топорщился как посудный ёршик, из уголков выкачанных глаз тянулись клейкие сырые дорожки. На скорую лапу приведя себя в порядок, она кокетливо стрельнула в нас изумрудно-индиговым и как ни в чём не бывало снова прикинулась настольной фигуркой.

– Ты чего творишь, Марго? – просипел я… ёшкин кот, мне ж сейчас петь! – Что это было? Они же на всю голову отмороженные! А попик ихний, чёрт обоссанный…

«БОЛЬНОЙ, – вмале прорезался и тут же зажмурился левый глазик. – НЕВОЗМОЖНО ПО-ВСАМДЕЛИШНОМУ ХОТЕТЬ НАВРЕДИТЬ ЗЛО БЛИЖНЕМУ. ЭТО БОЛЕЗНЬ. – зыркнул правый. – Я ВЫЛЕЧИЛА, Я УМЕЮ. НАЧИНАЙТЕ ПЕСНЮ. НИКТО НАС НЕ СМЕШАЕТ. НИКОГДА БОЛЬШЕ».

В полном обалдении мы с R проводили взглядом снявшихся с места несолоно соснувших пасториан. Проводили до самого парка – дальше притихших богомолов скрыла поросль чахлых деревец. Басист тапнул педальку компрессора и кинул мне на колени подобранный медиатор:

– Ну чо, погнали? И-и-и ван, ту-у-у, ван, ту, фри, фо!

И мы погнали. И собравшиеся обыватели, мещане и маргиналы, рабочие и их прорабы, старожилы и волею Катаклизмы застрявшие иногородцы подпевали и хлопали, шикая друг на дружку в проигрышах, подсаживая на свои борцовские плечи жён и подруг, и в натруженных ручищах постапокалиптических русских женщин развевались умилительные самодельные плакатики [ТРАНСФОРМАТР RYLEZZZZZZZZ FOREVER!], и мы раз за разом выходили на бис, и нам опять хлопали и подпевали. Свершалось очередное Чудо – правил бал наш маленький личный камерный Вудсток, и был полный кайф, и все забывали о своих правилах, обязанностях, врагах и обидах, ненадолго, правда, но были, были эти мгновения, и все мы смотрели один на другого и каждый на себя: я на R, он на меня, мы на них, они на нас, и все вместе – на сцену, и видели – Любовь. Вы когда-нибудь видели Любовь? Мы – видели. Видели, как самые разные люди, не имеющие никакого отношения к рок-музыке, ничего о ней на знающие, просто завернувшие по пути или от нечего делать, заинтригованно притянутые скоплением народа как астероиды – газовым гигантом, как все эти люди, не сговариваясь, зажгли спички и дефицитные зажигалки, когда мы заиграли незапланированную Imagine. Это было потрясающе! Люди, никогда не слышавшие песен Леннона, знающие только, что он отчего-то умер, да и то без уверенности, люди, неимоверно далёкие от всего, что связано с роком, от длинных волос, от хиппи, наши люди – строители, инженеры, программисты, художники, домохозяйки и безработные – все они были нам родными. Они стояли вокруг нас полукругом и передавали соседям спички, когда у тех гасли, и соседи передавали кому-то свои, и наёмные дружинники, льготированные халявным посещением концертов, стояли вокруг с огоньками в огрубелых ладонях, способных шутя ломать кирпичи. На втором куплете нестройное дружное разноголосие рассёк высокий хрипотцеватый голос… ребёнка? Каким-то образом затвердив сложные иностранные словеса, он дерзко растолкал подпевал «инговыми» окончаниями и старательно скартавленной английской «р», но, выскочив в соло и оторвавшись от хора, немного подрастерял пыл, осадил своего внутреннего Робертино Лоретти, утишил экспрессивность, скакнул октавой ниже и затянул мне ровный прочный подклад, где я заскользил как по отрепетированному, и низкие ноты моего баритона как родные вошли в зацепление с его высокими как раз в нужных местах и тактах, и… и уверен – Джон всё слышал и одобрительно притоптывал своим остроносым мокасинчиком по палубе жёлтой небесной субмарины. Завтра всё уже будет как всегда и ещё хуже, а сегодня у мясного павильона бывшего колхозного рынка нашего уездного города была она – Любовь…

… Расходились с неохотой, но мы, как это не претило, были непреклонны – хорошего понемножку, темнеет рано, а сматывать оборудование в потёмках – увольте. Плавали, знаем. Я взглянул вверх. Скорее всего, вон то светлое пятно и есть луна. «Она сделана из гнилого сыра, папа!» – пропищал из глубин памяти тоненький мальчишечий голосишко. Изнасилованная природа опамятовалась, заблевала вышину склизлыми сгустками и, злясь на саму себя за непозволительную слабость проявления естества, заколошматила разводным громовержским ключом по водостоку небесного дренажа. Ещё один день… я буду жить ещё один день… и будет ещё одна пьяная ночь… И не нашлось бы среди стоявших на сцене и подле неё ни одного прорицателя, и потому никто из нас не знал, как к ночи того сказочного дня какой-то угрюмый желтолицый человек непомерной худобы, обходя паркующийся скрепер, поскользнётся и скатится прямо под нож ковша. Вымотанный машинист помеху проглядит, и опознают M только утром – по лоскуту его всепогодного коричневого макинтоша, и то не сразу. Обезглавленная секта, рефлекторно подрыгав членами и помыкавшись из угла в угол, после нескольких вялых драк за зонтик вожака и пары трупов, самопроизвольно расформируется в отдельные самостоятельные песочницы, из которых – свято место не пустует! – через некоторое время слепится новый дистрибьютор народного опиума.

– Чо не так, че? – с медвежьей грацией облапывает меня за плечи друг. – Чего поник, аки сорванныя аленькыя цвэточка? Опять медиатор посеял?

Я включаю ускоренную реверс-перемотку: вот наше забойное интро – не то! – вот подвыпивший ватник силится вскарабкаться на сцену, оря, что он аз есмь не кто иной, как наш Первый Официальный Фан, его унимают, но какое там, ватник крепок и без боя не сдаётся – не то! – вот круто выстрелившая битловская «Имэджин» – уже теплее, но не то, всё не то! кошки скребут совсем в другом месте… КОШКИ! ВОТ ОНО!

Я по-хамелеоньи вытаращиваюсь так, что даже R с опаской отодвигается на пару шагов. Мы переглядываемся и идём к сцене. Марго, заподозрив неладное, замирает приглаживаться и исподлобья по очереди метит нас сдвоенным сине-зелёным видоискателем.

«ЧТО?»

Вид святой простоты прирождённой притворщице даётся нелегко, но мы держим суровую паузу, и наше гробовое молчание доходчивее любых слов. Марго вздыхает.

«ДА. ПОДПЕВАЛА. НЕЛЬЗЯ?»

Мы переглядываемся повторно.

– То ли я дурак, то ли… – начинает R.

– … то ли я, – заканчиваю я. – Маргоша, золотце… ты же слов не знаешь… или?

«ИЛИ, – бесцветно соглашается киса. – НЕ ЗНАЮ».

Она будто порывается «говорить» тоном завзятого нравоучителя, принуждённого объяснять тормозам немудрящий анекдот, но срывается, и выходит печальное сопрано одинокой и чем-то очень сильно расстроенной девчонки-квадробера.

Я присаживаюсь на корточки, R опирается на моё плечо. Марго уныло ковыряет свой насест. Гляделки затягиваются.

– Марго… почему тебя НИКТО не видит? Ладно, не понимают – но видеть-то должны?

«ДОЛЖНЫ».

– Но… не видят же?

«НЕТ».

В глянцевитых глазах котёны, как разводы на пасхальном яйце, пучится кусок улицы, загибаясь по краям радужки шеренгой расхлябанных столбов, увитых бахромой проводки. В правом видится тротуар, словно обсаженный беззаботной газонной травкой, в левом отражается сиреневый предвечерний небосвод. Плавный взмах ресниц – и живые свежие цвета прошлого выгорают в монохромную гамму настоящего: обугленная обочина, раздавленная рухнувшим подъёмным краном клумба и исчерна-сизая высь, до которой рукой подать.

R с силой трёт лицо и грозит обкусанным пальцем.

– Ты мне глазки тут не строй, вертихвостка! А ну колись, какого…

– Гусары, молчать! С нами дама! – убираю я ладонь ото рта друга и обтираю об джинсы. – Марго… ответь на вопрос… пожалуйста. Если не затруднит.

Поняв, что не сработало, та задувает очное сияние и понуро вешает нос на минорную квинту.

«КОШКА ВСЕГДА ГУЛЯЕТ САМА ПО СЕБЕ. КОШКА ВСЕГДА ХОЗЯЙКА СВОЕМУ ДЕЛАНИЮ ЧТО ХОЧЕТ».

Она с беспомощным видом елозит попой по обивке комбоусилителя.

«НО КАЖДОЙ НЕДИКОЙ КОШКЕ НУЖЕН ДОМ, – уголок пастёнки невесело осклабляет клычок. – КОШКИН ДОМ. ЧТОБЫ КУДА ВОЗВРАЩАТЬСЯ. ЧТОБЫ ГДЕ ЖДАЛИ. ЧТОБЫ ДО КРАЁВ НАЛИВАЛИ БЛЮДЕЧКО ТЁПЛЫМ МОЛОКОМ И КИДАЛИ В НЕГО ШКУРКИ ОТ КОЛБАСЫ И КУСКИ МЯГКОЙ БУЛКИ. ЧТОБЫ ГДЕ ГОВОРИЛИ – «МАРГО ЗОЛОТЦЕ!» И ГЛАДИЛИ ПО ГОЛОВЕ. А КОШКА БЫ ГОВОРИЛА – «ДА, ДА! ТАК, ТАК!»

Рассказчица смешно, совсем по-человечьи расставляет задние лапы за ширину плеч и чешет за ухом передней. Не хватает только сарафана с самоваром.

«НО КОШКА ГЛУПАЯ. ОНА НЕ ЗНАЕТ СЛОВА ЧЕЛОВЕКОВ. НЕ УМЕЕТ СКАЗАТЬ ЧЕЛОВЕКУ ПОНЯТНО – «ДА, ДА! ТАК, ТАК!» МОЖЕТ ТОЛЬКО «МАУ, МАУ». НО УМЕЕТ ПОНЯТНО НАРИСОВАТЬ! СНУТРИ ЧЕЛОВЕКОВОЙ ГОЛОВЫ! РАЗ-РАЗ – «ДА, ДА! ТАК, ТАК!» ЧЕЛОВЕКУ ПОНЯТНО! НО ДРУГОМУ ЧЕЛОВЕКУ – НЕПОНЯТНО. ДРУГАЯ ГОЛОВА, НЕ ХОЗЯИН».

Где-то далеко равнодушно, с оттяжкою хряскает выстрел – точно мокрым брызговиком по гимнастическому козлу. Марго, не поднимая глаз, продолжает:

«ХОЗЯИН ТОЖЕ УМЕЕТ НАРИСОВАТЬ ПОНЯТНО КОШКЕ. НЕ ХОЗЯИН – НЕ УМЕЕТ. НЕ ХОЗЯИН НЕ УМЕЕТ ВИДЕТЬ КОШКУ, ЕСЛИ КОШКА НЕ ХОЧЕТ. КАК ТОТ БОЛЬНОЙ ЧЕЛОВЕК В ДЛИННОЙ ШКУРЕ. МАРГО СДЕЛАЛА ХВОСТОМ – РАЗ-РАЗ! – И НЕТ МАРГО! КАК? ГДЕ? ТОЛЬКО ЧТО ЕСТЬ – И ВОТ НЕТ!»

Головка с прижатыми ушками клонится всё ниже и ниже. Бессловесная «речь» становится всё невнятнее, будто уходит под воду.

«ХОЗЯИН ВИДИТ… ВСЕГДА. ЕСЛИ… КОШКА… НЕ ХОЧЕТ… ВИДИТ… ТОЖЕ…»

Марго «умолкает». В голове как в прохудившейся цистерне – пусто, гулко, смердит железом.

– *** какой-то… – надрывно бормочет R, выдвигая на меня подбородок. – Чувствую себя доктором Дулитлом. Надо пить бром.

– И есть хром, – приобнимаю я друга. – Что у нас с заработком?

R невидяще бредёт к «скворечнику» – лежащей на табуретке у сцены вязаной шапке-патре. Сомнамбулически разгребает груду съестных подаяний и взвешивает шапку в руках. Накидали с горкой, в прямом смысле. Приятная тяжесть и сочное позвякивание стирают варёность с его чела, и он обрадованно протягивает патру мне.

– Не, ты глянь! А жизнь-то налаживается! – садится R на освободившуюся табуретку и принимается калькулировать дебет с кредитом. Изъяв одну «глашку», он взвешивает её на ладони и придирчиво рассматривает огранку на просвет фонаря. – Хороший концерт, хороший. Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда!

– Говнюк, – беззлобно замахиваюсь я на друга. – Всё обосрёшь.

– Дык, ёлы-палы!

– Тихо, не ори.

Обессиленная киса спит сидя.

– Пст! Сышь, S! – вполголоса манит меня R. Подхожу. Тот берёт меня за «собачку» замка, подтягивает вплотную, заохапливает шею и бодает лбом в лоб.

– Ты это… бери Маргаритку, и чешите до хаты. Она вон носом клюёт уже, ага.

– А это? – шёпотом обвожу рукой сцену, которая после нашего триумфального выступления напоминает… сцену после триумфального выступления.

– Сам уберу, чего там, не «пинки», чай, стафф фурами возить, – бурчит товарищ, отпуская мою косуху. – Да валите уже! А то передумаю!

Трепетно сгребаю невесомое тельце. Котя, не просыпаясь, вскидывается, несколько раз напряжённо отбрыкивает, укрывается скрюченным кулачком, склубочивается – и, расслабившись, вытягивается селёдкой и затихает. Откинутая назад мордашка обнажает клинышек клычка, чёрная губка чуть колеблется – во сне зверёныш скептически над кем-то зубоскалит. Вылавливаю из шапки немного мелочи, отворачиваюсь уходить – и только тут догоняю, как долго тянулся этот сногсшибательный и сумасбродный день.

Путь до дома память предусмотрительно из себя выбросила – коробочка и так была полна под завязку. Судя по оттягивающему карманы хабару и полному безденежью, я… мы наведались в «У U» и затарились парой пакетиков кошачьего корма, кое-какой едой и бутылкой любимого R бренди – пусть порадуется, сегодня можно, один раз живём. Стоит ли говорить, что маркитант, одноногий словоохотливый цыган, при виде спящей Марго содрал с меня вчетыредорога, но я не спорил и молча поскорее уплатил требуемое, чем, надо быть, сильно упал в его глазах.

Отперев замки, я цепко оглядел, всё ли цело, и остановился в дверях. Киса заворочалась, протяжно зевнула и с интересом завертела ушками. Я не двигался. Марго непонимающе замигала заспанным светофорчиком. Я пригласительно повёл рукой. Коша прыснула, скотилась на пол и с важным видом переступила порог. Полушутливый-полусерьёзный ритуал был соблюдён.

Гостья прошлась по периметру «студии», деловито обследовала все углы оккупированных нами на общественных началах апартаментов, заглянула в соседнюю полупустую «холодную», используемую как закром скоропортящегося провианта и схрон разной жалковыбрасываемой рухляди (среди прочего: продавленная наполы винтажная софа, рассохшееся трюмо в оплывах мебельного клейстера, щербатый рояль без крышки, сносно фурычащий патефон, свёрток заскорузлых физических карт с очаровательными красно-синими стрелками океанических течений), неодобрительно копнула отстающий линолеум, бочком-бочком обошла нашу «скатерть-самосранку» – составленные впритык два низеньких чайных дастархана – и уселась на сваленный у дальней стены матрац, которым я по уходу покрыл скелет погибшей раскладушки R. Покачалась вверх-вниз, тронула торчащую из прорехи пружину, сдула приставучую паутинную прядку.

«СПАТЬ БУДУ ЗДЕСЬ. НИКТО НЕ ПРОТИВ?»

Я замялся, потом представил лицо R и хекнул в кулак.

– Боюсь, кое-кто будет.

Как подрубленная, Марго шлёпнулась на спинку и ликующе замутузила в воздухе всеми лапами и хвостом. Фарфоровыми шариками раскатился заливчатый смех маленькой кошечки.

«ДА ШУЧУ Я! ШУЧУ! САМ НАЧАЛ! САМ НАЧАЛ!»

Всё ещё всхлипывая, она протрусила к батарее, бухнулась на брюшко, разбросала Х-образно лапы, вывалила на сторону язычок и зашлась беззвучным смехом.

«ПОХОЖА Я НА ТИГРОВУЮ ШКУРУ?»

Смеясь, я освободил карманы. Мда, этого ей на один зубок… и нам.

– Ты похожа на кошку, которая валяется на сквозняке и валяет дурака.

Мохнатая акробатка выгнулась обиженным смайликом, обхватила задние лапы передними и изобразила витрувианскую морскую звезду.

«ЭТО НЕ СКВОЗНЯК. ЭТО СВЕЖИЙ ВОЗДУХ. ЗАПАХ УЛИЦЫ».

Опростав неглубокую тарелочку, я выплюхнул из пакетиков неаппетитное желеобразное содержимое и поставил перед кошечкой. Рядышком пристроил плоскую консервную тубку с водой. Присел обок, провёл костяшками пальцев по рассыпчатой шёрстке. Марго посерьёзнела и уткнулась в еду. Извини, певунья, с молочком и колбаской что-нибудь в следующий раз придумаем. Обещаю.

Я свернул крышку и глотнул. Поймали как-то вурдалаки человека, открутили башку, и один другого спрашивает: «Из горла будешь?» Прислушиваясь к ощущениям, завертел в руках одутлую бутыль о тёмно-жёлтой этикетке. «BRANDY для Друзей»: два беседующих господина, трость у одного из них, котелки, галстуки-бабочка, жилеты в клетку, ниже – крепкость и ёмкость. Бренди, коньяк для бедных, в переводе с нидерландского – «жжёное вино»… никогда их не любил… коньяки, имею в виду, не нидерландцев. Нидерландцев я люблю, всем сердцем. Ну… за них, сердешных. Опять R возбухать будет, что без него начал. А я ведь ему купил. Прикольный вкус – навроде разбодяженного спиртягой яблочного компота. Твоё здоровье, Марго.

«ВКУСНО! – слизывая остатки с усов, жантильно кланяется мурка какой-то мудрёной разновидностью кошачьего книксена, вероятно, опять думая подтрунить, но получается на удивление мило и естественно. – ПОЛНЫЙ КОТАРСИС!»

– Наелась?

«АГА! СПАСИБО! ВОПРОС МОЖНО?»

– Какие вопросы, Марго, конечно!

Так, с бренди, пожалуй, стоит притормозить.

Киса вспрыгивает на подоконник, оценивающе озирает заоконные охотничьи угодья и утаптывается лечь. Спохватываюсь, делаю знак обождать, выдираю из стопки одеял старое банное полотенце, складываю в длину конвертиком и подтыкаю щель между рамой и доборным профилем. Совсем другое дело. Марго с боевым кличем и блаженной мордахой ныряет в устроенное лежбище, возится, котовасит, перебуторивает скатку с лап на голову, выныривает с другого конца, хищно лупает по сторонам, перекатывается как ватная палочка меж пальцев, вздрагивает от подглядывающего заострённого носа цеппелина, оцепеневает, отшатывается, по-борцовски перекувыркивается, припадает ниц всем задрожавшим телом, возбуждённо, с подвывом, шкворчит – знать, показался ей заград-надутыш большой мясистой мышью. Увы, не полакомиться нынче домовками, охотница моя ненаглядная, вывелись подчистую, одни сизари остались, да к этой каркливой мафии попробуй сунься: вымахали втрое противу положенного, ворон с воробьями пережрали, город поделили и вконец порастеряли всяческие страхи – и перед вами, и перед нами. Вангую, не сегодня завтра запричитает радио о первых случаях нападения птицы мира на человека. С летальным исходом. Ах да, вопрос… об чём вопрос-то, мышеловка?

Коша сидит вполоборота, смотрит вбок, к плечику пристала цветная нитка.

«ОТКУДА ТАКОЕ БОГАТСТВО? НАПИТОК, ЕДА МНЕ…»

Признаюсь, что купил по дороге, пока она спала. Марго сердито топает ножкой по постилочке.

«КУПИЛ БЫ ЧЕЛОВЕКОВОЙ ЕДЫ! Я ЕЁ ТОЖЕ МОГУ ЕСТЬ! ДА И ПО ПОМОЙКАМ ПОРЫЛАСЬ БЫ…»

– Отставить помойки! – сержусь теперь я, прихлопывая по столу ладонью так, что этикеточные кандибоберы моментально теряют всю свою респектабельность. – Ты теперь артист! АРТИСТ!

Марго стекает с подоконника – ту-туп! – подходит ко мне и заглядывает в лицо снизу вверх – точь-в-точь малыш, ждущий разъяснений, почему небо голубое, а трава зелёная. Изумрудная росинка блестит ободряюще, индиговая льдинка – тускло и вот-вот заплачет. А похожа на тигра, честное слово! Беру на руки.

«ВСЁ ВЫЛЕЧИТСЯ, ЛАПЧАЮСЬ! – успокаивает меня маленькая трёхцветная кошечка и гладит мяготкой по рукаву. – ВОТ УВИДИШЬ! ВОТ УВИДИШЬ!»

Я киваю. Что мне ещё остаётся? И кто я такой спорить с кошкой?

«ВСЁ ВЫЛЕЧИТСЯ! – распахнутые в полморды глаза Марго враз отменяют мир, тот выцветает, вянет и скукоживается как полиэтилен на огне, меркнет и пропадает из поля видимости; опустевшая чернота смолянисто плотнеет, множится мириадами немигающих, будто вмёрзших в гудрон пламенных лепестков, циклопических и титанических где-то там, у себя, за тридевять сиксильонов парсеков, но здесь и сейчас меньше хлебной крошки; правее и ниже, заслоняя вихревые потёки от схлопнувшегося коллапсара, величаво разматывает звёздное прядево похожая на кляксу галактика; космос дышит, вбирая своими неохватными лёгкими моё пространственно-временное бытие и выдувая дымные колечки новых туманностей, и с каждым вдохом по обзорному экрану моего персонального средства передвижения проносится эфемерный тепловой след от рваного зеленоватого сполоха, и с каждым выдохом ему навстречу спешит его ультрамариновая близняшка. – ВСЁ ВЫЛЕЧИТСЯ! МЫ БУДЕМ ПЕТЬ ПЕСНИ! ПЕСНЯ ТОЖЕ ВЫЛЕЧИВАЕТ, ТОЖЕ УМЕЕТ! ЕДЫ БУДЕТ СКОЛЬКО ХОЧЕШЬ! И ЧЕЛОВЕКОВОЙ, И МНЕ! БУДЕМ ПЕТЬ! ВСЕГДА ВМЕСТЕ!

О, Марго! Твоими бы устами… Знаю, ты видела намного дальше и шире меня, ведь вы живёте во всех мирах сразу, для вас не существует ни заграниц, ни потустороннего. Знаю, ты как могла старалась отплатить подарившему тебе имя и кров, знаю, всё знаю… Не знаю лишь одного: почему ты солгала мне о самом важном, которое я, не имея твоих способностей, пропустил тогда мимо ушей? Ложь во спасение всё равно остаётся ложью, Марго – осталась и эта, и осталась НАВСЕГДА. И мне с этим жить. О, моя маленькая пушистая предсказательница! Играя утешение, ты, уж не знаю, вольно или невольно, приоткрыла мне махонький кусочек нашего будущего, видимого тебе как на блюдечке, но осмотрительно спрятанного от нас нашим же Творцом. А безнаказанным такое с лап не сходит.

И здесь, и сейчас, приневолен я вновь воззвать к твоему пониманию якоже терпению, о мой неизвестный слушатель. Не коси меня косой, не глуши цикутою, спрячь до лучших времён наготовленные распяточные гвозди, видишь – на плаху твоего великодушия голова моя складена мною самолично, яко приневолен согрешить язык её одним из самых непростительных грехов писательских – пустить в дело затасканный переводной новояз, ибо не приходит в эту голову более подходящего случая употребить сию избитую фразему: «Моя… наша жизнь уже больше никогда не станет прежней!»

Всё сбылось – «слово» в «слово».

Всё.

Кроме одного.

=========

ЗАПИСЬ НОМЕР ЕЩЁ ОДНА

Выснежило от края до края, подморозило снизу доверху, завечерело с ночи до ночи, сгладило острые углы, завьюжило, запуржило, занедужило. Концертный час съехал на пораньше. Ношу шапку и шерстяные носки, осваиваю двуручный теппинг в беспалых перчатках.

– Мать! – вопит с порога R, возвращаясь далеко заполночь. – Каков наш статус?

R – пробитый фанат киновселенной «Чужих», все реплики героев любимой франшизы знает назубок. Отзывом его своеобычному паролю служит оглашение мною сегодняшнего меню. Когда же в роли встречающего он, мне полагается произнести другое: «Дорогая, вот я дома!»

R вдрызг навеселе, но неподдельной радостью и бодростью духа фонтанирует с энтузиазмом механического зайца-барабанщика – сбагрена ежемесячная денежная повинность, и можно ещё один календарный листок играться в хозяина воздушно-песочного замка собственной судьбы. И налоговику, и крышующим нас уркам он вызвался заносить сам, галантерейно препоручив мне готовку и сервировку, даром что за плечами не один год университетского общежития. Я не возражал – откровенно говоря, разговаривать с людьми у меня язык не тем местом подвешен, что, вкупе с некоторой прямолинейностью, могло бы привести к нежелательным далекоидущим последствиям. Да и кашеварить мне по приколу.

– Сегодня наш ресторан рад предложить вашему вниманию блюда коммунальной кухни а ля рюсс: на первое – суп из быстрорастворимого доширака со вкусом настоящей курицы – в кастрюльке прямо на пароходе приехал из Парижа, на второе – нежнейшая саморазогревающаяся мраморная говядина – ещё утром, бают, тявкала, на десерт – изысканные канапе с отрубями и сахарином! Шеф-повар рекомендует фирменное блюдо дня – голубиные крылышки гриль под пикантным желатиновым соусом с гарниром из чипсов со вкусом настоящего сыра! Богатый выбор напитков – чифир, кофе, минеральная вода Eau de Vodoprovod, но… позволите представить винную карту?

– Позволю, позволю!

– Истинного гурмана, несомненно, порадует тончайший букет выдержанного… пардон, выдержавшего бренди из экзотических фруктов с плантаций западных склонов Фудзи провинции Шампунь урожая тысяча невестьсот надцатого года!

– Ещё бы, конечно, порадует!

– Желаем приятного бонаппетита, и да хранит вас Бог! Жрите, не обляпайтесь!

– Чин-чин!

Пьём. Как в него ещё влезает? Не, такой талант – точно не пропьёшь!

Марго с интересом слушает наш трёп, но помалкивает. Перед нею стоит початая плошка с кормом и подогретое молочко с накрошенным пресным хлебцем и накромсанной соевой сарделькой – сдержал я обещанное, расстарался моим заказом маркитант, оторвал мне целую авоську – прикормленные мазурики то ли склад где ломанули, то ли конкурента на гоп-стоп взяли, не моё дело, главное – достал (здравствуй, слово 90-х). Слупил столько, что достало бы скупить всю его лавку вместе с ним в придачу, да бог с ним, можем себе позволить. Так что на стол киса деликатно не смотрит, привалилась к моему бедру и аристократично похрустывает большой чипсиной, отколупывая по малюсенькой крошечке. От «говядины», попробовав, вежливо отказалась. А рокеру что – закусь первый сорт!

Нам тушёнка с пивом – пир шикарный!
Нам перины мягче кофр гитарный!
Наша крыша – бандитьё блатное!
Наше счастье – жить такой судьбою!

И припев – все вместе!

НА-А-АШЕ СЧАСТЬЕ – ЖИТЬ ТАКОЙ СУДЬБО-О-Ю-У-У!
ЛА-ЛА-ЛА-ЛАЛА-ЛА-А-А!
ЛА-ЛА-ЛА-ЛА-А-А! ЛА-А-А!
ЛАЛАЛА-Е!
Е-Е!!
Е-Е!!!

Моя акустика в руках R появляется как кролик из рукава фокусника. На её башке красуется совсем свежий, кудряво вытравленный паяльником шрамик. Несведущие думают, это просто красивенький узорчик, и ни R, ни я их не разуверяем, наоборот – на серьёзных щах поверяем под полишинельным секретом, что это-де одно очень неприличное слово на древнегреческом, и так-де зовут мою шестиструнную боевую подругу. Правда банальна и скучна как хот-дог перед матчем: если приглядеться в сложенную подзорной трубочкой дулю, можно с трудом разобрать «Тран’с» – басист хотел выжечь полное ФИО нашего орденоносного ансамбля, но глазомер его подвёл, и, выправив первые пять буковок и непонятно откуда взявшийся апостроф, он столкнулся с катастрофической нехваткой места и вознамерился было «забить партак», однако от дальнейшего надругательства гитара была спасена вернувшимся домой мной. Помимо нас с R об этом знал, наверное, ещё только некто Е, добродушный увалень в старомодных чёрных туфлях с коричневыми носами, которые так и хотелось обозвать «штиблетами», вразвалочку косолапивший по свету слегка не от мира сего и по причине своей безответной любви к аккордеону имевший все шансы раздуть «Трансформатор» в трио, но ради музыки запустивший лекции, огрёбший недопуск и пропавший с наших радаров на третьем курсе.

И зря R на меня бочку катил насчёт гениальности. Знаю, что пристрастен и необъективен – ещё как, ещё как необъективен! а кто не таков? нет, ты скажи, я жду! – но искренне считаю его гением, чего тут такого. Музыка – его безраздельная вотчина, там он царь и бог, тексты же можно пересчитать по пальцам одной руки (мда, такой себе показатель), ан уж берётся за перо – жди шедевра. Пишет долго, тяжело, сильно теряет в весе и аппетит, перестаёт за собой следить, неделями не меняет носки и струны. Но овчинка оправдывает свечи, все до единой. Чего только одни названия стоят, судите сами: «Чик-Чик-Чикчирик», «НАНА-НАРА-НАНАНА НАЙ-НА-НА!!!», а «Абстинентную ура-патриотическую», официальную визитную карточку «Трансформатора», я, пожалуй, приведу полностью:

Ты не успеешь рыпнуться в кусты,
Когда тебя уложат из обреза;
На свете нет прекрасней красоты,
Чем абстиненция морфинного генеза!

Взгляните в небо, грязные скоты,
Хотя бы раз, хотя б для интереса!
На свете нет прекрасней красоты,
Чем абстиненция морфинного генеза!

Всего отрадней прыгнуть из окна,
Отринув тьму, где мусор и блевота;
Всей этой жизни красная цена –
Одно мгновение свободного полёта!

В астрал вернутся детские черты,
Из нашей крови выплавят железо;
На свете нет прекрасней красоты,
Чем абстиненция морфинного генеза!

Я выхожу из страшной темноты –
Худой, больной и мокрый, как медуза;
На свете нет прекрасней красоты,
Чем Конституция Советского Союза!

Какие бунюэли, какие курёхины, какие гуницкие и петрушевские, какие уорхолы и стардасты, какие, прости господи, звукиму и громыки – я вас умоляю! Только «Трансформатор», только хардкор!

Разливаем по второй, пьём, закусываем.

– Ну, S, ну, шельмец, ну, угоди-и-ил! Стол, не побоюсь этого слова – просто царский!

Хотел бы я посмотреть на такого царя… хотя вру, не хотел бы. И харэ уже дарёному коню зубы пересчитывать… в смысле – доброе слово и кошке приятно.

– На чём лапшу жарил? Тюленинградский жир?

– Если скажу, нипочём есть не станешь. На чём, на чём… на чём у нас теперь всё держится…

– На соп… тьфу на тебя!

R высоко заценивает мои кулинарные таланты, воздаёт столу по достоинству и присуждает шефу с гарсоном в одном лице почётное звание Кухмистера Всея Трансформатории Первого Ранга. Уж сколько раз твердили миру, что лесть гнусна, вредна, но только всё не впрок! Я польщённо подкладываю добавки, хотя и отлично понимаю, что большая часть дифирамбов – это лишь блестящая обёртка для пожизненного наряда на камбузе. Потом R скрупулёзно высчитывает в уме и объявляет, что вчера был годовалый юбилей «Трансформатора». Ну, пьём штрафную за юбилей.

– Как день прошёл? – интересуется друг с набитым шамовкой ртом. – Чего тут без меня поделывали?

Мы с кошей озадаченно жуём каждый своё.

– Да как-то… как всегда, – под молчаливое согласие Марго выдавливаю я. – День как день…

– … только ты почему-то грусти-и-ишь! – созерцая наколотую на вилку «говядину», поёт мой цоеман, капая желатиновым «соусом» на штаны. – Хорошие у тебя ответы… информативные… как инструкция по пользованию туалетной бумагой. Ну, за рулём!

Это у нас тост-каламбур такой – «за что пьём? – за рулём!» Ан вот и подъели всё, одни чипсы остались. И ополовиненная «BRANDY для Друзей». Опять готовить.

R скрупулёзно высчитывает в уме, объявляет, что вчера был годовалый юбилей «Трансформатора» и что «озибательно» нужно выпить штрафную – «обмыть юбиляра». Он лезет во внутренний карман своей многофункциональной куртки и выставляет на «поляну» непривычного вида сосуд – стилизованную под плоскую фляжку поллитру. Ого, никак стеклянная? Я вчитываюсь в этикетку, но там мелко и всё сильно не по-русски. Марго тянет носом и мрачно ездит коготком по кругу несчастную чипсу – спиртная составляющая нашего застолья ей явно в тягость, и дело даже не в запахе… точнее, не в нём одном. Странно, но я будто бы чувствую перед нею какую-то… неловкость, что ли, хотя спрыснуть удачное выступление музыканту – святое дело. Да и с чего бы мне вдруг испытывать такое перед какой-то там прибылой незванкой? Именно она пока что неакклиматизировавшийся член нашего маленького общества, а не я, вот и нехай притирается, ибо нех***й!

Самоуговоры помогают слабо. Натянутая матерщина и вовсе каким-то подростковым прыщом торчит. Развёл тут антимонию… признайся, питух, – тебе просто хочется бухнуть, вот и всё.

– Па-а-азвольте представить – эль, аглицкий браун-эль! – шутовски раскланивается R. – Эль – это S, это кошка Маргаритка, вот так вот бывает – тут она тебе и маргаритка, тут же она тебе и кошка. Как собака Белка, не к ночи буде помянута…

– Наливай уже, белка-стрелка! Откель дровишки-то? Ужли с барского расписного плеча?

– Оттель, родимые, оттель!

Мы тянем тягучий эль. Эль мне не нравится. Может, конечно, туманным альбионцам и изнеженным британским учёным слабоградусный орехово-шоколадный сироп с толикой каких-то специй спозаранку самое то под Times и овсянку, не знаю. Но как по мне, так наше «Крепкое медовое» даст ему под зад сто очков вперёд, даже не вспотев. Ещё и задешевле.

А ты, барин, часом не зажрался ли такими харчами перебирать?

– Пестни будем петь! – провозглашает R и похотливо шевелит пальцами, готовясь наброситься на гитару вновь, но песен мы с Марго не слышим – под веселящим газом квант времени полураспада отдельно взятой мысли стремительно стремится к нулю – басист стал просто брать аккорды, стараясь добиться наиболее причудливых сочетаний. В последние месяцы это превратилось в его любимую игру, и он играл в неё каждую свободную минуту, как только та выдавалась в нашем, вообще говоря, довольно загруженном графике.

Кручу-верчу как стрелку компаса диковинный саксонский бутылёк. По мере уменьшения в нём эля и прокачки коннекта с ноосферой мои познания в буржуйском растут по экспоненте, и вот я уже свободно читаю и даже осознаю паспортные данные нашего нового знакомца, которого, оказывается, зовут Samuel Smith’s Nut Brown Ale, и мы раскланиваемся вторично. Рафинированного общества тадкастерского джентльмена, даже заполированного (или забрендированного?) остатками бренди, нам, конечно же, не хватает, и R, безапелляционно отказавшись от моей компании, вызывается сходить, и глубокая ли полночь за бортом или не менее глубокий полдень, значения не имеет – генетическая любовь маркитантов к звонкой монете перекрывает даже их легендарную лень, нужно лишь знать правильные места и нужные слова, а уж в чём в чём, а в этом датому бас-гитаристу любое море по ***. Конечно, аглицкого эля ему нигде не находится, но, как известно, после второй бутылки понты пропадают, и все пиво становится одинаково вкусным. Особенно «Крепкое медовое». Такой вот квасной патриотизм… крепко-медовый.

Навьючивается наш снабженец просто моё почтение – знать, месячную выручку торгашу обеспечил, не иначе. «Мстит» за царский стол, что ли? Да уж, велик труд – настругать тормозка да заварить фастфуд-рамен… а вот интересно, можно ли отнести смерть надорвавшегося грузом пивных баллонов гонца на счёт ненасытного зелёного змия? Разгружаем принесённое в «холодную», откупориваем первую (третью), пьём. Марго тихонечко украдывается в свой «кошкин дом», заворачивается как шаурма и вполглаза дремлет. Меж её мисочек сиротливо ютится одинокая, наполовину съеденная чипсина, от вида которой мне почему-то становится муторно – словно подачку швырнул – и я отвожу взгляд.

– Сышь, Маргаритка, – ни с того ни с сего зовёт R, сосредоточенно глядя в кружку. Коша приотмыкает индиговку и молча ждёт продолжения. R разливает. – Ты это… нам тут с камрадом перетереть треба… можешь на пять минут… того?

Меня небольно укалывает тонюсенькая промороженная игла. С невыразимой ясностью я внезапно понимаю, что ничего не понимаю – ситуация как будто единомоментно становится какой-то чужой и словно бы отслеживается со стороны. Так неназойливо замаскировать обыкновенное «Пшла вон!» ещё нужно суметь – и, что удивительно, R это сумел! – но, главное, зачем? – и я не про нужду об чём-то там «перетереть», а о самом смысле просить удалиться существо, лёгким движением лапы «рисующее снутри человековой головы» аудиосообщения на неведомом ей языке и умеющее «сделать хвостом раз-раз», отведя глаза десяткам людей! К одной игле исподтишка доввинчивается другая, потолще и позазубреннее… ой, это не игла – это Марго. Стоит, прядает ушками, в зубах уголок постилочки своей держит, хвостом несуществующие следы заметает.

«СПАТЬ ПОЙДУ, – лаконичный кивок в дверь «холодной». – ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ. ВЫ ТУТ, Я ТАМ. ПОЙДУ».

R легонько вскашливает.

«УСПЕЕТЕ, – холодно отрезает Марго и улыбается, сглаживая резкость. – ЗНАЕТЕ… Я ЖЕЛАЮ УДАЧИ. ОЧЕНЬ-ПРЕОЧЕНЬ ИСКРЕННО».

– Какой ещё удачи? – непонимающе спрашиваю я. – Кому? Ему? Мне? Нам?

Вместо ответа коша выпускает полотенчико, встаёт на задние лапы и мягко, нежно проводит прохладным пёрышком язычка по моей верхней губе.

– Однако! – только и выдыхает R.

«ЛАДНО, МАЛЬЧИКИ, – небрежно бросает маленькая кошечка, скусывая опять постилочку. – НЕ ШАЛИТЕ. МНОГО НЕ ПЕЙТЕ. ЕСЛИ ЧТО – ЗОВИТЕ МАРГО ЗОЛОТЦЕ».

– Если что? – нахмуривается R, но дверь уже затворялась просунутой под нею лапкой. Басист провожает взглядом утекающую лапку и длинно выпускает из дымного рта большое перекрученное табачное кольцо: – Жить с кошкой – испытание. Даже для меня. Как ты ухитряешься, чувак?

Куда девалась полууголовная феня, куда пропал нагловатый уличный хулиган? А был ли мальчик, в натуре?

– Один древний баночный мист когда-то писал, что искусству верного обращения с кошкой нужно учиться всю жизнь.

– Эвона как, – с безразличием «удивляется» явно не того ожидавший услышать R. – Всю жизнь кошки или миста?

Уел, собака. Каков вопрос ведь – такова и отповедь. Кстати, о вопросах.

– И что же обо что НАМ так заблагорассудилось ПЕРЕТЕРЕТЬ, друже? – от собственной желчи воротит даже самого. – Девчонку выгнал – красавец, нечего сказать… Что за конспирологический цирк с конями… и кошками?

– С кошками, с кошками, – удручённо кивает R. – Если быть точнее, с одной из них. Давай-ка выпьем, товарищ, по одной и споём для затравки какую-нибудь хриплую песню, а то чую, быть разговору не из лёгких. Мы тихо, аки мышки-наружки.

Из недр его магической куртки появляются две церковные свечечки. Не удивлюсь, если следом вытащится канделябр.

– Дай спички, – просит R.

Я двигаю к нему по столешнице его зажигалку, но тот, поджав губы, щелчком отправляет её в обратный путь и стягивает с примуса коробок.

– Херетик! Воскуривать благовония от газа и АИ-92 – это опошление святой идеи Вечного Огня! Учила вас инквизиция, учила, а вы – эх вы-и…

Свечи вспыхивают по-бенгальски резко и трескуче, словно сжигают скопившуюся нечистую силу. Ми-минор, перемежаясь подвешенным в пустоте си-септаккордом, плачет медленным романсовым переливом, вальсирует опавшим на воду листиком меж тяжёлых ртутных капель ля-минора, его смывает переходящий в мажорный фа-диез доминантовый септаккорд ре – и вступает голос.

Ночь светла, над рекой тихо светит луна,
И блестит серебром голубая волна.
Тёмный лес… Там в тиши изумрудных ветвей
Звонких песен своих не поёт соловей.

Под луной расцвели голубые цветы,
Они в сердце моём пробуждают мечты.
К тебе в грёзах лечу, твоё имя твержу,
В эту ночь о тебе, милый друг, всё грущу.

Милый друг, нежный друг, я, как прежде любя,
В эту ночь при луне вспоминаю тебя.
В эту ночь при луне на чужой стороне,
Милый друг, нежный друг, вспоминай обо мне.

Романс кончается, музыка – нет. R гоняет на струнном чембуре закольцованный «квадрат» – и неожиданно запевает одну из своих самых ранних песен – «Надежду отчаяния» – и я, оторопело зевнув первую строчку, славливаю на лету выпавший режик, немедленно вступаю бэк-вокалом и аккуратно, как извлекающий реликвию археолог, отлепляю от разделочной тарелки недомазанный маргаринброд:

Отнял силушки день, не хватает ни на что,
Кабы были мы вместе, а без тебя всё не то,
Лето движется к нам неуёмной тропой,
В нём беда и веселье, будет лёгкий запой.

Как бы нам замостить под собой лёгкий шаг?
Только стоит испить нам любви лёгкий нрав,
А иначе покой, вечности тёмный сын,
Приглядит нас тобой, и мы отправимся с ним.

Прокуренный тенор R как по писаному маслу ложится на рифмованные нескладушки, и лёгкий инструментальный нестрой только докрашивает его неподражаемый «флоу» своеобразным высоцким шармом.

Но нет, не будет того! Не бывать нам с тобой!
В черни нега его, не войдёт он в запой
Хладной козни своей, что плетёт он в ночи!
Вдохновенье моё, призываю: «Кричи!»

А оно мне в ответ: «Ты сегодня ослеп,
Ведь у тебя уже есть, чего считаешь ты нет!
Ты тряхни головой, откажись ты от яств!
Не скупись за ценой, брось того, кто предаст!»

«А ведь эта индустриальная шансонетка с претензией на боевик – не только одна из первых ласточек «Трансформатора», – не скупясь, мажет елеем разомлевшая ностальгия, – но ещё и твоя проба пера – и успех! – в непростом деле освоения девственной целины аранжировки и миди-композиторства!»

Тёмный снег, что хрипит в такт с моею душой,
Расступился на миг, чтоб предстать пред тобой,
Он стоит как малыш, повторяя: «Прости,
Что, не зная всего, я хотел унести

И тебя, и его в безызвестность, в печаль…
Я вдруг понял, как мне сотворённого жаль.
Я дарю вам любовь, что останется в вас,
Я растаю навек – видно, пробил мой час.

Я театрально примолкаю, поджидаю финальную строчку – и подключаюсь сразу на полной громкости.

Потеку я водой по бескрайним морям,
А потом я исчезну, завидуя вам,
Но я счастлив о том, что навек мне не жить,
Я уйду, а любовь будет вечно любить!»
Я УЙДУ, А ЛЮБО-О-ОВЬ БУДЕТ ВЕЧНА-А-А ЛЮБИ-И-ИТЬ!

– Какая чушь!!! – в неописуем восхищении стучу я кружкой об пол – ни одним аплодисментам, ни одной шариковой авторучке, ни одному гипнорекордеру неподсильно передать ту эйфорическую бурю эмоций, что вызывает у меня милый сердцу эксгумированный антиквариат. – Какая изумительно прекрасная чушь!!!

– Были, были времена, – тупит взор обласканный зингер, свинчивая крышку следующей баклажке и разливая по кружкам душистый хмель.

Пьём, закусываем. R в задумчивости пробегает один аккорд за другим и, видно, обдумывает половчее заиграть главную темку нашего внепланового кухонного мини-квартирничка. Я не тороплю – пиво не располагает к активным действиям, и послеконцертная ночь вся от заката до рассвета напролёт наша и только наша.

– Слушай, S… – решается, наконец, друг, и я делаю стойку – если вместо классического «сышь» ухо режет человеческое «слушай» – дело пахнет керосином. – Слушай, S… а у тебя, вообще, какие планы на будущее?

– В каком смысле? – не люблю этот полемический переспрос-выручалочку, но когда требуется не отходя от кассы отслюнить за товар, а ты кошелёк дома забыл, то иначе никак.

– В прямом. Ну, через десять лет… ладно, через пять – каким ты себя видишь? В каком качестве?

Ого! Вот это поворот!

– Не знаю. Я как-то не думаю об этом. Тебя интересует, какую пенсию я хочу получать от государства, что ли?

Попытку пошутить жюри не засчитывает.

– Какое, нах, государство? Вот это? – вскипает R и тычет пальцем в изжёванный Катаклизмой городской могильник. – Имею в виду – чем заниматься хочешь? Ну, вообще?

– Если вообще, то я думаю, что БУДЕМ играть дальше, – макиавеллист до мозга костей, ненавязчиво перевожу стрелки с «я» на «мы». – Этого дела на всю жизнь хватит. А ты как считаешь?

Басист подуспокаивается и доливает себе расплёсканное, глядя промимо недвусмысленно подставленной выпитой моей.

– Да, – кивает друг. – Я вот тоже сейчас подумал, что я ничего другого перед собой не вижу.

Какая филигранная инверсия с «мы» в обратку на «я»! Тонко, оценил!

– Ну, ты ещё паяешь и всё такое прочее – можешь инженером-электронщиком стать, если захочешь.

– Электроником, – автоматически поправляет R. – Могу, да. Только, мне кажется, вряд ли захочу. В музыке я живу, а в электрике – так, шарю. Видишь, мы же не профессионалы, и всё это чистое дилетантство, но у нас будут свои слушатели. Как думаешь?

– Уже есть. Первый Официальный Фан.

R угорает:

– Да, да! Он так хотел поручкаться – не пустили!

Моя опустошёночка таки соизволяется быть замеченной и благосклонно освящается живительною влагой. Так, инициативу упускать не след! Я тянусь к налитому.

– И что значит – профессиональный, непрофессиональный? Мы-то как раз, по-моему, самые профессионалы и есть!

– Чо ты гонишь, какие, нах, профессионалы? – мой недоверчивый собутыльник вопрошающе отставляет мою кружку от алкающей причаститься её благ иссохшей длани. – Поясни за базар, не откажи в любезности глупому несмышлёнышу.

– Поясняю: тыр-пыр-восемь-дыр, и нефига так глядеть! – вызволив из сени дружеских застенков свою чарку – да не оскудее рука наливающего! – я смачно отхлёбываю, храбро откусываю от последнего бутера добрую половину и осовело вперяюсь подобревший взор в пивочерпия. Тот мужественно маринуется, но виду не подаёт и спасибо, что хоть не перебивает. – Всё просто, гляди. Одни играют так, другие – иначе, но играют ведь всё равно и живут этим. Не в смысле денег, а вообще – это основное дело. Такие-то как раз и есть профессионалы. И ты – тоже. Вернее – мы.

– Спорно, но… ладно. Профессионалы – не профессионалы, какая, в общем, разница? Так ты серьёзно говоришь, что это для тебя основное дело?

– Абсолют… абс… да, – отвечаю я, внезапно почувствовав влечение к односложным словам, и, тщательно выговаривая, добавляю: – А. Для. Тебя?

R испытующе смотрит, как я допиваю, и разливает до дна. Так, ещё минус баллон. Посиделка удалась на славу.

– Ну, я же говорю – у меня ничего другого нет. Только моя гитара. Вот, кстати, уже новую пора как-то сообразить…

– Сообразить – это мы завсегда смогём, друже! Соображалка у нас – дай бог каждому! Знаю одного страдивари, до Катаклизмы такие гитарёхи ваял – закачаешься! Надо будет ему занести… то есть нанести этот, как его… упреждающий визитец, во! Кароч, давай успокоимся и будем играть себе. Чего голову-то забивать? Ещё рок-клуб свой откроем, вот увидишь! Бесплатный! Не вечно же этому *** продолжаться, бессмыслице всей этой долбаной! Не может же быть такого, чтобы… да не, ты чо, всё нормально будет. Всё изменится… со временем. Отвечаю! Я в курсе, я узнавал! В хаосе, что и говорить, своя прелесть, конечно, но только пока он не становится… не становится в порядке вещей. Не может же так всю жизнь, чтобы взяли, например, и избили на улице! И пусть мы никогда никуда отсюда не вылезем, а только… вот говорят: где родился – там и пригодился. И ничего. Играть надо, музыку делать. Для своих. Чего дёргаться – пусть они там грызутся друг с другом. Я знаю только одно – я никем, кроме музыканта, не буду. Я не хочу ничего другого. И меня не волнует, что там у них…

– Классно! – просто и открыто улыбается друг, мы встаём – на обоях из наших теней гротескно складывается многолапый оригами-ктулху – и обмениваемся церемонным рукопожатием. – Классно! Ну и хватит о хорошем.

Вмиг наэлектризовавшаяся «студия» даёт несильного пенделя, отчего я вновь оказываюсь на ногах, да ещё и с бичующе уставленным в R пальцем – ни дать ни взять бич-натурщик, позирующий на фоне ВИЧ-крематория китч-плакатисту новой формации для агитационного «А ТЫ ЗРЯ ВПИСАЛСЯ ДУРОМОЛЬЦЕМ!»

– Знаю, о чём думаешь! Не думай, что не знаю!

R, спокойный как Лефортовский кондитерский комбинат среди бурь, невозмутимо кивает китайским болванчиком:

– Знаю, что знаешь. Держи пивас. Я весь внимание.

Молчание – золото, а слово – не воробей – нагадит на голову почище иного голубя, особливо когда тараканы в башке мешают шевелить куриными мозгами. Языку зубы да губы – два замка, а удержу нет. Остаётся лишь снять с пустившегося во все тяжкие помела остатки разорванных уздец и, крепко-накрепко помолясь, даровать самонаводящемуся камикадзе полную свободу действий – авось и не шарахнет по своим.

– Когда ты больше не задаёшь вопросов – сам становишься вопросом, – я пристально выискиваю в R мельчайшие признаки понимания, что несёт «враг мой», но сие всё равно, что читать газету через кусок плексигласа. – И вот Я стал ТВОИМ вопросом, друже. Даже не горбатым, мать его, вопросительным знаком. САМИМ ВОПРОСОМ… САМИМ… ВОПРОСОМ.

Йопт… платиновый призёр в номинации «Лучший треш-мод Дельфийской пифии», коллекционное издание, получите и распишитесь. Даже созвучие с допингом в комплекте – озвончить глухую, и вуаля! Казалось бы, при чём тут оракул…

– Она пожелала нам удачи, – закрепляюсь я на занятой высоте. – Удачных тёрок. Чтобы мы смогли добазариться. А мы сможем, товарищ?

– Зришь в корень, – устало хвалит меня R, разливая. – Да-с, это важнейший вопрос, сударь…

Пьём.

– Как думаешь, откуда она?

– Итальянка! Милая такая… из Милана?

R хохочет и чиркает фалангой большого пальца по кадыку.

– Ну ты дал, чертила! Скажешь – как в лужу… я хотел сказать: шестой, хоть пятый!

– Как это – шестой, хоть пятый?

– Хоть стой, хоть падай, говорю. У тебя, братуха, со слухом какая-то непруха…

– На себя посмотри.

– … хорошенькая. Ни улицей ещё не побитая, ни молью.

Пьём. Друг наваливается на моё плечо.

– Что она с нами делает, S? Зачем мы ей? Может, она энергетический вампир? Или непредумышленная засланка египетских экстремистов? Троянский конь в стиле Майкла Бэя – зоологическая бомба замедленного действия, выращенная в секретной лаборатории сумасшедшим учёным, что домогается править миром? А может, она – глюк какой-нибудь экспериментальной правительственной психотропки? – внезапно взвивается R, взвывая как цеппелин. – Ведь не говорят же кошки-и-э! А-а-а… – понимающе тянет он, садясь и вглядываясь мне в переносицу. – Тебе всё равно… ты бы ей позволил даже…

– Не-не-не-не-не, прошу! – прикрыв глаза, мету я хаером по тарелке. – Вот сейчас, пожалуйста, не ляпни того, о чём потом будешь жалеть. Помолчи. Сделай мне сэндвич, сильвупле. Очень уж они мне нравятся, твои сэндвичи. А пока делаешь – послушай доброго совета старшего по званию.

Не переборщить, не переборщить!

R достраивает третий хлебно-тушёнковый ярус, увенчивает навершие двумя перекрещенными засохшими лапшинками, какое-то время любуется, не спеша закуривает и отдаёт постройку на съедение.

– Лепота! – моя очередь петь хвалебную оду. – Хоть сейчас на выставку авангардистов! «Новые художники» удавились бы! М-м-м… оно ещё и съедобное!.. м-м-м… райское наслаждение!.. м-м-м… так и тает, так и тает… дай я тебя расцелую! Вот не встреть мы нашу Марго – так бы и сидели на маргарине да сахарине, а тут… м-м-м… поделиться? Давай отломлю?

R пускает в меня сладковатую дымную стрелу.

– Эх, S, S… – осуждающе затягивается он своей козьей ножкой. – Не дай материальному застить горящий взор твой, суть мироздания проницающий.

Юдоль поэта – нищета,
Несытость, хладность батареи,
Ведь лишь к таким приходит та,
Кто крутит ручку лотереи.
А уж ледовой полыньёй,
Проплавленной его душою,
Поев и выпив, прёт баржою
Весь МИРЪ, построившись свиньёй.

Чувствуя себя троглодитом, доедаю в одно рыло.

– В этом весь корень зла, да? Тебе не по нутру, что благосостояние «Трансформатора» попёрло в гору, да? Рубишь сук изобилия? Ай-яй-яй! Негоже харкать в колодец с золотоносной курочкой, вылетит – хрен поймаешь! Ай-яй-яшеньки-яй-яй! И сдаётся мне – лука-а-авите, парниша. Никто не любит перемен, что бы там Витя не вещал – всё так, всё так, не спорь! – и уж кто-кто, а музыканты в консерватизме – самые прогрессивные. Взять хотя бы не меняющийся десятилетиями дизайн гитар – что, Левша на земле перевёлся? Отнюдь. Технология в жопе? Тоже нет. Дело в гитаристе – не нать ему новизны, не в масть ему инновационные свистелки-перделки, когда и с «телеком» в «маршалл» всё окейно играется и поётся. Лучшее – враг хорошего, не так ли?

R держит удар и даже умудряется дать сдачи:

– Ну, я бы не отказался от навороченного пятиструнного «Паркера». А ты бы – да?

Я делаю круглые глаза.

– Чего ж ты тогда на неё красную бочку-то катишь, дурилка картонная? Вспомни, как мы начинали, когда всё было впервые и вновь – и посмотри, сколько гребём сейчас! Такими темпами не то что «Паркер» – автомашину с магнитофоном скоро сможешь себе подогнать, а то и костюм с отливом, и Ялту с Казбеком!

– Ялту себе оставь, там зимою грустно, не хочу Ялту.

Разливаем, пьём. Я запаливаю примус, дорезаю батон, вскрываю последнюю консерву. R без продыху курит.

– Вдвоём было… проще.

Подрумянивается первая нарезка, я стряхиваю заготовки на разделку, скармливаю сковороде новую партию и сажусь мастерить тартинки. В спёртом воздухе «студии» ощутительно плотнеет пирожково-никотиновая пригарь.

– Конечно, проще. Это я тебе как менеджер говорю. Меньше народу, и всё такое прочее. Но ты попробуй зайти с другого боку: а ежели, скажем, судьба?

Такого подлого удара ниже пояса от менеджера не ждут, и друг теряется что твоя девственница на шабаше. Забавно… победителем я себя совсем не ощущаю – скорее, вусмерть выжатым долгим походом знаменосцем. Боливар, холера, выноси!

R разливает, пьём. Доходят последние тостики, и я гашу керосинку.

– Ну… наверное, ты прав, – друг вдавливает хибарик в засаленную жестянку, тот шипит и корчится как живой. – Только… и я прав тоже. И, наверное, даже она… по-своему.

– А это значит, что наши тёрки зашли туда, откуда вышли. Просрали мы Маргошино пожелание, не видать нам теперь удачи как свои два пальца об асфальт. Угощайся, пущай ток сперва децул остынут.

– Просрали, да. Нам, неграм, только дай – и всё кошке под хвост. Спасибо, я сыт.

– Ссыт он… нах я тогда столько готовил?

– *** тебя знает. Видимо, из спортивного интересу… без причин, просто так – из уваженья к Огню.

– А бухлишко как лезет, пивец?

– Как, как… пишшит, но лезет!

Взрывоопасная атмосфера заземлена, буря прошла стороной и унеслась к югу. Разливаем, пьём. R либерально чавкает тартинкой, я закусываю чипсами – не ем горячее.

– Недурственно для стритзингера, совсем недурственно! – басист застенчиво берёт вторую. – Редиска тебе особо удалась! Родина вас не забудет – ещё придёт!

– Наплевать, пожалуйста. Обращайтесь.

– Ежегодную аттестацию на Кухмистера Всея Трансформатории Первого Ранга ставлю – «прошёл»! Как камель чрез игольное ушко! Как козёл отпущения грехов чрез Узкие врата! Как…

– Р;хм;т[7]. За это ведь не грех сегодня выпить нам – налей-ка, R, ещё мне пенного эн грамм!

– Давай дерябнем, S, мы за мою судьбу! Да за такое ведь… гитару я возьму! Между первой и второй – перерывчик небольшой!

Беcконечно знакомая мелодия, кажется, вплетается меж пластами угара ещё до того, как шестиструнку отслоняют от стены.

Снова новый начинается день,
Снова утро прожектором бьёт из окна,
И молчит телефон:
Отключён…

Снова солнца на небе нет,
Снова бой «каждый сам за себя»,
И, мне кажется, солнце –
Не больше, чем сон.

На экране окна
Сказка с несчастливым концом,
Странная сказка…

На экране окна – чёрное на чёрном: крадучись уползающий окраешек хвостового плавника заград-цеппелина, размером с два таких окна. В унисон нашему речитативу тревожной цветомузыкой вибрирует подзвёздная заоблачная лунность. Разит подгорелой ржаной выпечкой как с аллеи, где сжигают первый листопад.

И стучит пулемётом дождь,
И по улицам осень идёт,
И стена из кирпичей-облаков
Крепка.

А деревья заболели чумой,
Заболели ещё весной,
Вниз летят ладони-листья,
Махавшие нам свысока.

Там, за окном,
Сказка с несчастливым концом,
Странная сказка…

– Там ещё третий куплет – «А потом придёт она…»

– Не хочу.

Если бы у нас были часы-ходики – знаете, такие с Коньком-горбунком – думаю, сейчас им был бы самый срок потикать. В тишине и одиночестве. А потом у них, как по заказу, кончился бы завод, гирька-шишка коснулась бы половицы, и маятник, блямкая вокруг своей оси, стих бы и замер, не довершив шага. Молчим, пьём. Тишину, кажется, можно резать ножом. Мой верный корейский электроакустический Phil Pro, приставленный к стенному шкафу, брезгливо эскимосится на увёрнутую холостяцким журнальным абажуром лампу, отблёскивая зернистым нагаром так и не выветрившейся дымарной морготи. Помню, оставил его как-то на всю ночь подле пьяного костра на даче знакомых, а с ранья обнаружил на лакированной деке толстенную, с полпальца, пупырчатую окалину слежавшейся росяной золы. Долгонько я потом прощения у инструмента вымаливал…

– Друг мой, милый мой S! – возвращается со дна кружки R. – Я тебе вот как на духу скажу… Не хочу, понимаешь, не-хо-чу, чтобы какая-то вшивая говорящая *** стала яблоком раздора «Трансформатора» на две неравные половины. Кошки – и бабы! – делают что хотят, а собаки – и мы! – под них прогибаемся! Может, я, конечно, раздуваю под мухой из кошки слона, но…

– Но ты просто неисправимый собачник. Вот и вся недолга. Только всё дело в том, что кошки – это вам не собаки.

– Фелинолог выискался. Видишь, мы уже почти ссоримся.

– Да не ссоримся мы…

– А Я ГОВОРЮ – ССОРИМСЯ!

Я гляжу на друга – тот смеётся. Подставляюсь под вопросительно качнувшуюся горловинку баллона, с нажимом вдариваю по его кружке, поднимаю – и уже неразличимой медовости лагер залпом ухает в безбрежный сокровенный космос, расточаясь во все его концы, словно марафонец с вестью о долгожданном перемирии.

Как ты там говорил, друже – хватит о хорошем?

– Ты не прав, повелитель басух. Никому в этом подлунном мире не по плечу разладить не ими налаженное. «Трансформатор», вишь ты, не наше с тобой детище, как бы нам того ни хотелось. Оно, сорян за сверхвысокий штиль, ниспослано свыше. Хочете доказательств? Их есть у меня. Прикинь, R – мы ведь могли и не встретиться в универе, да что там – могли вообще в разные вузы поступить!

– Так, так! – подтверждает мой сообразительный сображник, разливает, хрустит крышечкой очередного пифоса и походя, ни к кому прямо не обращаясь, меланхолично мычит. – Последний…

– А посему… – нахлёстываю я лошадей, пока горячо. – … посему и мы, и она – уж простите, что равняю на одну доску – есть винтики Одной Общей Большой Машины, имя которой…

Сомерсетовско-станиславская пауза. Возвышенное бульканье.

– … имя которой – имя Бога. Вот ты знаешь имя Бога, муслим?

– Их много, – R промокает губы рукавом свитера. – Сотня без одного. Только вот всуе поминать…

– Не знаешь, – отпиваю и отшиваю я. – О чём и разговор. Посему что?

В глазах друга загорается радостная зарница – походу, сейчас будет предписана метода дальнейших действий, коей не придётся ломать голову самому.

– Что? – с готовностью восполняет он отпитое. – Что? Что?

– А то! – жестом кавказского тамады подымаю я наотлёт трубку невидимого таксофона. – А то, что правим мы, друже, плотик наш дальше, плавим как Бог на душу положит – поверь, плохо Он не положит. Сторонимся водопадов и перекатов, держимся маяков – слава Всевышнему, их у нас предостаточно. И главное – держим глаза открытыми. Враг не дремлет, друже, кем бы он там ни прикидывался: хоть Им, хоть вот, к примеру, тобой, а хоть… а хоть бы и Маргошей. Сечёшь, к чему клоню?

Обида обманутых ожиданий и разочарование моею абстрактной неконкретикой в глазах R на глазах сменяются неприкрытым инсайтом – доходит, доходит опара!

– Да! – шепчет басист, по-гуслярски крюковато скобля гитарные струны. – Да! Да!

Я опрокидываю порционное пойло. Надругатель ты трансгендерный, бис тебя дери, кто ж так с пивом-то обращается… а если оно с тобой так же? Ничего, попомнишь с утреца, попомнишь…

– Бог избран среди вещей, R, – отшугиваю я мышку-мыслишку и бреду по пояс таёжной заснеженной степью. – Человек заброшен среди событий. Что делать и кто виноват? Спал. Обедал. Беседовал. Озарение пришло к другому. Почему я так мелок? Где бы мне найти тот мелкоскоп, чтобы возможно было разглядеть в него мою гигантоманию? Кто сказал, что в скудоумии и неизобретательности невозможен предмет гордости? Советуют переменить образ жизни. И образ смерти. Махнуть на себя рукою, ногою или иною ещё из скабрёзных конечностей… советчики-антисоветчики. Смерть, друже, – вот мера всех вещей, основа всех философий, питательный бульон всех искусств. Нету на Земле народа без мифов о воскресении. И наш с тобою «Трансформатор» ярчайший тому пример.

Переключаюсь передачей пониже, форсирую дыхалку и продолжаю:

– Мы все – и люди, и нелюди, и все остальные – приходим в мир будто изначально вышедшими в отставку: не по возрасту, нет, не по выслуге лет – но по заурядности смысла своего и содержания. Возможно ль увидеть мимикрию искусней, нежели та, в которой Бог притворяется миром? Ха! Попробуй! Кто только ни пробовал: экзистенциалисты, постмодернисты, прочие онанисты… и что? Первые, как мы помним, вошли во вкус ожидания смерти – и экзистенциализм благополучно скончался. Вторые захлебнулись собственной пошлостью – и постмодернизм так же помре не своею смертью. Один лишь голый и босый реализм всегда на плаву по причине своих угрюмых скудоумия и трезвомыслия.

Остались только мы на растерзание-е-е –
Парочка простых и молодых ребят!
Ла-ла-лу-лай, ла-лу-лай, ла-лу-лай,
Ла-лу-лай, ла-лу-лай, ла-лу-лай!
Утекай!

Помирать – так со спецэффектами! Я рывком дохаю – и так же ухарски трахаю новую стопку.

– Всегда опасался век свой короткий прожить под конвоем здравого смысла, – благодарно жевнув предупредительно сунутую горбушку, шепелявлю я размокшим мякишем. – Как оказалось, стритзингеру такое не по карману. Постап-зингер – он как ярмарошный дурак, понимаешь? Он пляшет и акынствует злободневные частушки, трясёт расписною торбой со всяким барахлом и накиданной копеечкой, рожи строит ажно животики надорвёшь, и вроде тьфу, а не человек, но каждый пришед на торжище по возвращении до дому всем сердцем чует засевшую в нутре занозу, свербящую и долгоиграющую. Вот взять тебя, R…

Друг испуганно отпрядывает.

– Не надо меня брать! – он сползает с поджопника на коленки. – Позалятута!

– Надо, Федя, надо, – с видом недовыполнившего план палача виновато развожу руками. – Ты – басист единственной в нашем горемычном городе рок-группы. На твоих плечах лежит агромадная безответственность…

– Да?

– Да. Ты должен уметь удивляться – и удивлять. И не когда-нибудь там послезавтра. Сейчас. Сей же час.

R расправляет крыла – пошла знакомая тема, где сбить его с пахвей – задача для софиста куда опытнее меня. Разливает, губит, с хитрецой водит краем кружки по кончику носа.

– Должен, говоришь? Я не должен ничего и никому. Только Свету во мне.

Схлопотал, профессор кислых щей? Туда тебе и дорога. Впредь умнее будешь. Что вряд ли. Однако побарахтаться для блезиру всё-таки нелишне.

– Ты же дипломированный стритзингер! А ведёшь себе как какой-то… Гобсек!

– Ах, так ты ещё ругаешься непонятными словами? – не врубается R, никогда не читавший Бальзака. – Сам-то ты тронутый!

Та-а-ак, один-один.

– У тебя же есть диплом?

– Литейщика…

– Ты – стритзингер?

– А то!

– Ну вот.

– Так бы сразу и сказал. А то – гопсек, гопсек…

Инструментом насилия вообще может оказаться что угодно: кусок мыла, заход солнца, словарь иностранных слов. У нас же по-прежнему основной инструмент – истина. Вроде испанских сапог или дыбы: ни снять, ни сняться.

– Всё верно толкуешь, не подкопаешься, моя школа, – молвит R, винтя крышечку баллона по и против часовой. – Кто мы? Певцы постапокалипсиса, калики перехожие, маршалы лестничных маршей, трубадуры водосточных труб!

– Какие же мы трубадуры, дура – у нас ведь одни гитары?

– И впрямь, и впрямь… Но… но кто мы? Зачем мы? Чего мы ст;им? Хоть кол ведь на голове нам теши – врезало же будь здоров – так всё равно живём, будто частей света на всех не хватает. И знаешь почему?

– Почему? – не заставляя спрашивать дважды, подмахиваю я.

– Потому что оставшиеся в живых мы – всё те же письма до востребования на разорённой почте, со свихнувшимися почтальонами. Вот ты величаешь меня гением, говоришь – мол, божья искра, ля-ля-тополя… – R срывается на какой-то металлический клёкот. – Да я весь в ожогах от сего небывалого огня, я сам есть ожог, один большой непроходящий ожог! Иные полагают гениальность безусловною лицензией на беспутство, а великий Дали – ну, за Дали! (пьём) – Дали когда-то искренне недоумевал, как это люди не кончают с собой оттого, что они не Сальвадоры Дали. Факт известный. Но ведь… но ведь возможны… возможны и обратные недоумения. Чужая шкура неприложима к своему плечу.

Моя очередь разливать. Никогда не получается ровно, как ни стараюсь. То мало, то мимо… ну вот, сглазил.

– Всё путается! – массирует R свою гладкую маковку. – Всё мешается: литературные рецепты и кулинарные рецензии. Смотрите: умер выбор! А вы знали, вы предвидели, что выбор когда-нибудь умрёт? Биться, биться головой о камень! Выбить, выколотить из себя гениальность! Что теперь – поэзия? Что – смысл? Что – язык? Состязанья в исчерпанности! Из процесса творчества уходят многие его важнейшие компоненты. Возможно, именно оттого и литература становится иной. Ушло, например, макание пера в чернила… И что стритзингеру литература – сродственный цех или сортирный заполнитель времени? Я не гений, S. Я всего-навсего учредитель новой Эры Игры Слов. Берегись всё нешуточное! Да возведётся на высший пьедестал всех творчеств созидание особенных порядков слов! Аминь!

Верь мне – и я сделаю всё, что ты хочешь!
Верь мне! Я знаю – нам надо быть вместе!
Верь мне – я буду с тобой в этой драке!
Дай мне всё, что ты можешь мне дать!

Швартую переполненную кружицу к дрожащей обветренной ладони друга, та на рефлексе распахивается и впускает, наугад сграбастывает посылку и бережно, но не медля, несёт в головной офис на регистрацию. Аминь, говоришь?

– Нет смысла в речах сих, – легонько чокаю ободком в окольцевавший пальцы R кастет кружечной ручки. – Есть пафос, мелос, логос. Крепко ж всё-таки нужно не любить мир, чтоб ещё и украшать его афоризмами! Ты ведь даже молчишь пословицами!

– Созерцать, не мысля, – то же, что пить, не мочеиспуская.

Ну, что тут скажешь… Пьём.

– Жизнь прожить – не мутовку облизать, – облизывает с губ вонючую пенку R. – Надобно не только, чтобы не было мучительно больно от бесцельно пропитого и всё такое прочее. Надо… как будто пройти окольною дорогой несостоятельности. И что ж это за жизнь такая, если не учредил и не прославил в ней ни одного нового «-изма»?

Пьём. Вот и лагеру конец, а кто кушал – огурец. И я там был, «Крепкое медовое» пил, по бороде текло, и куда только ни попало. R по-приказчицки переворачивает чарку вверх дном, припечатывает подъеденный сборный пункт давешних бутербродов, дзинькает почерневшим ногтем по донцу.

– Кароч, Станиславский. Я всё сказал. Ни прибавить, ни убавить мне неча. Думайте сами, решайте сами, иметь или не иметь. Ты в нашем балаганчике типа за старшого – всё так, всё так, не спорь! – вот и отдувайся. А что? Красота никогда не давалась легко. Думал отсидеться в должности зиц-лидера на емелькиной печке? Хренушки. Отрабатывай свой железный лисичкин хлебушко с колодезной водицею вприпивку. Со своей… со своей стороны торжественно клянусь, что приму любое – сышь, ЛЮ-БО-ЙЕ! – твоё решение. Слово стритзингера. Согласен буду али нет – другой вопрос. Сказал – приму, значит – приму, и баста. Баста!

Колыхнувшись на неверных ногах влево-вправо, R прикладывает два пальца ко лбу.

– Ну ладно, вы тут спите себе дальше, а я жить пошёл.

Спи, я знаю, как ставить часы,
Завтра звонок поднимет нас, как рваные флаги,
Говорят, что сон – это старая память,
А потом нам говорят, что мы должны спать спокойно.

– Совсем с бренди с ума сбрендил? – ждавший чего-то подобного я, тем не менее, опешиваю – широкоформатный, более не стеснённый жилмассивом окоём только-только входит в фазу быстрого сна, и даже витающий в своих цеппелиновских эмпиреях востроносый заград-брюхан кажется не более чем безвредной заплутавшей тучкой – что нисколько не отменяет ни формальной «комендантки», ни нашего с R состояния. – Да ты на ногах не стоишь, жизнелюб!

– Но это не… не ста-а-анет па-а-амехай… памеха-а-ай прагулке… РАМАНТИКА-А-А!!! – на всю ивановскую грассирует R уже из-за «железного занавеса». – РАМА-А-АНТИКА-А-А!!!

Ну, хозяин – барин. Я провожаю ухом шаги и, покачнувшись, встаю. Стою. Комната перекашивается навстречу, затем более или менее выравнивается. Как по минному полю, начинаю движение в сторону соседней комнаты. Под ногою хрупает – замираю на месте. Не рискуя наклоняться, сажусь с прямой спиной на корточки, везу пальцами по линолеуму. Кошкина чипсина, наискось и в крошево – обвод удержался, но внутри – точно уроненное зеркальце… дурной знак, дурной знак… стоп, зеркало? Какое ещё зеркало? Никакого зеркала нет! – есть лишь пестицидно-крахмальный ГМО, обугленный до состояния готовности в кипящем тюленинградском жире и ароматизированный химическим красителем, «идентичным натуральному»! Отшагнувший от чипсины ботинок торкает Маргошину мисочку с кормом. Не ела совсем, теперь выливать… сарделя зажухла, молоко ледяное, нешто подогреть да отнесть? Лежит там одинёшенька, выгнали… вот же я набрался… а этот оригинал ещё гулять усвистал… хотя, может, на воздухе и проветрится быстрее моего… пей, и дьявол тебя доведёт до конца – йо-хо-хо! и ботинки гнома!.. Я тихонько скребусь в дверь «холодной» и просачиваюсь внутрь. Приспичило однажды R попользовать этот аппендикс перепланировки как будуар для интимных свиданий, но «холодная» полностью оправдала своё рабочее название, и вашему непокорному слуге вновь пришлось изображать сольный номер «Прошвырнусь-ка я в синематограф».

– Эй… вампир… – с некоторым сомнением зову я комнату. – Ушёл он.

В черноте, в районе разломанной надвое тахты, обозначаются две крошечные лунки и медленно наливаются золотым расплавом. На мертвенно-сером прямоугольнике окна качается одуванчиком маленький шерстяной клубочек с парой задорных треугольных воздухозаборничков. Хмельная промнезия убаюкивающе обволакивает обзорный экран моего персонального средства передвижения будоражащим, хотя и несколько несвоевременным переживанием пережитого: точно так же целую жизнь назад город, словно рисунок уличного примитивиста, исподволь проявлял перед нами с R обводы и абрисы своего изъязвлённого непознанной проказой чела – штришок за штришком, пунктир за пунктиром. Я отрясаю прах прошлого и смотрю в темноту настоящего.

– А у тебя глаза светятся.

«ОЙ, ИЗВИНИ», – расплав немедля выплёскивают, лунки какое-то время слабо мерцают, потом гаснут и они.

– Они у тебя один зелёный, другой голубой, а светятся почему-то жёлтым.

«ОТКЛОНЕНИЕ, – притворно горюнится несплюшка. – БОРТОВЫЕ СИГНАЛЬНЫЕ ОГНИ. ТАКАЯ ВОТ ХОДЯЧАЯ ГИРЛЯНДА».

Я виляю гузкой, ища куда приземлиться, прощупываю у подлокотника знакомое полотенце, оседаю, и моему запястью тут же делают шаловливый кусь, не прибивший бы и комара.

«СПАСИБО ЗА ИТАЛЬЯНКУ. ПРИЯТНО! НО Я МЕСТНАЯ. А БАБУШКА МОЯ – ИЗ ПСКОВСКИХ».

«Голос» Марго, транслирующий образы-звуки-символы, противу обыкновения глух и будто высачивается из-под зачерствевшего пластилина. Спала? Скоты, девчонку разбудили…

Мерное фурчание – смеётся.

«НЕ РАЗБУДИЛИ. НЕ СПАЛА. ВЫ ТАК ОРАЛИ…»

Тихо смеёмся вместе.

«ТВОЙ ДРУГ МИЛЫЙ, – пришепётывают падающие за окном кленовые «звёздочки». – НЕ ОЧЕНЬ УМНЫЙ. НО ГЛУБОКО ВИДИТ. МНОГО-МНОГО НЕ ВЕРИТ САМОМУ СЕБЕ. ОТСЮДА И ГРУБИТ».

Смешинка впивается в стенки гортани как проглоченная ненароком бутылочка крышечка. Милый? Вот уж последнее, кем бы его назвал! Всё остальное, правда, не в бровь, а в самое яблочко.

– Он такой, наш R, он такой, – ерошу я на ощупь пушистую грудку.

Киса заводит бульдозер и изгибается вслед за ласкающей рукой. Ножки по-балерунски навытяжку, локотки прижаты друг к дружке, кисти согнуты словно на каждой подвешено по ридикюльчику – вот сейчас протянет для поцелуя. О! Рановастенько ты сегодня, Аврорка, не спалося, болезная?

Когда со светом фонаря
Смешает бледный свет
Мертворождённая заря,
В окно вползает бред.
И то, что на меня ползёт –
Огромно, жадно и безлико.
Мне страшно, раздирают рот
В тиши немые спазмы крика.
Мне от него спасенья нет,
Я тяжесть чувствую слоновью…
И говорят, что этот бред
В бреду я называл любовью.

Бульдозер глушит движок и притуляется лобиком в сгиб моего локтя.

«СПАСИБО ЗА ПЕСНЮ. ОЧЕНЬ… ОЧЕНЬ ДЛЯ МЕНЯ».

– Это не песня, глупыш, – нежу я шелковистый пуховичок. – Это из одной старой книжки… проза… ну, стих, но он был в повести… всё намешал, балабол… а чего у тебя лоб такой горяченный? Говорил, не лежи на сквозняке! «Не сквозняк это, не сквозняк»… Ты, подружка, случаем не…

«У КОШКИ ТЕПЛОТА ВЫШЕ ЧЕЛОВЕКА, – фуркает Марго. – ТАКОЙ БОЛЬШОЙ, А ТАКИХ ПРОСТЫХ ВЕЩЕЙ НЕ ЗНАЕШЬ».

– Ну извините, не было у меня кошки, грешен!

«ВИЖУ. НЕ БЫЛО».

– Вон у R – тот, говорит, пса одно время держал, пуделя. Лордом звали. Давно, ещё до универа. Умер пёс, ровнёхонько в десятый день своего рождения…

«ВИЖУ».

Я почёсываю основание хвостика, тот твердеет и даже как будто каменеет, дабы не расплескать ни крупицы блаженства. Ой не нравится мне твоя температура, ой не нравится!

– А когда день рождения у Марго?

Маленький шерстяной бульдозер спотыкается, пробуксовывает, преодолевает канаву и двигает дальше.

«Я ПЛОХО УМЕЮ ПОНИМАТЬ КАЛЕНДАРЬ ЧЕЛОВЕКОВ. Я ПОПРОБУЮ».

Кошка уморительно упирает коготок в надлобье и вдумчиво жуёт губку. Уважаемые экскурсанты, посмотрите направо: мыслитель семейства кошачьих, отряда хищных, класса млекопитающих, кормление и глажка категорически приветствуются.

«ПОЛУЧАЕТСЯ ДЕСЯТЬ, ЕЩЁ СТОЛЬКО И ЕЩЁ ПОЛСТОЛЬКА МИЛЛИОНОВ ГОДОВ ТОМУ НАЗАД».

Стены «холодной» бьёт дрожь от моего хохота. Меня колотит как в падучей – втопивший спиртовое нитро мозговой стритрейсер, визжа горящими покрышками, выписывает вензеля и делает «мёртвую петлю». Небосводчатый интрацеребральный купол осыпается комьями фресок и воспламеняется трёхмерной голографической инсталляцией – именинный пирог со свечами по числу «годов тому назад».

– Ай да Марго, ай да сукина дочь!..

Насилу угомоняемся.

«ВОТ БЫ БЫЛО ТОГДА ВСТРЕТИТЬСЯ С ПЁСОМ ПУДЕЛЕМ ЛОРДОМ! – мечтательно «мурлычет» моя разноцветная затейница. – ДРУЖИЛИ БЫ, ИГРАЛИ! ДА, ДА! ТАК, ТАК!»

– Сошлись бы, уж как пить дать, – киваю я и поневоле усмехаюсь. – Он однова с воробушком познакомиться хотел. А тот – порск! – и улетел, гадёныш. У Лорда такое обескураженное лицо было: как же так? чего он? я ж ничего такого! только подошёл! К соседской Агнеске всё подкатывал. А она, сучка эдакая, всё огрызалась. Было дело, хозяйку цапнула…

Я обрываю себя. Зачем ты это? Она же сама «видит», русским по белому тебе сказано! Точно говорят, что у пьяного на уме…

«РАССКАЗЫВАЙ ЕЩЁ! РАССКАЗЫВАЙ БОЛЬШЕ! КОГДА РАССКАЗЫВАЕШЬ – ВИЖУ НЕ ТАК, КАК ЕСЛИ САМА. КОГДА РАССКАЗЫВАЕШЬ, ВИЖУ – ТОБОЙ».

Я медленно отнимаю руку. Сумрак почти разбрезжился, последыши теней трусливо растекаются по щелям, шебуршатся в стенах и под полом, устраиваясь на днёвку. На излёте одного из наших с R загулов басист, оприходовав традиционный «утренничек», выдал: «Если после рассвета сразу стемнело, значит, это был закат». Увы, но простонародное русское похмелье тошнит ни разу не изысканной сартровой тошнотой, а когда наутро просыпаешься, и всё вокруг серое – город, люди, где-то там небо и где-то там солнце – то единственный выход вернуть краски – это снова выпить… выпить за то, чтобы больше не приходилось пить, чтобы увидеть небо снова голубым, солнце – жёлтым, а город – цветным.

– Кто ты, Марго? – шепчут губы помимо моей воли, тающей заедино с ночью. – Зачем ты, Марго?

Коша ложится на бочок, подбирает лапки под пузико и отворачивается к окну. Я знаю, что ты «ответишь» – и не хочу «услышать».

«ЭТОГО ЧЕЛОВЕКУ ЗНАТЬ НЕ МОЖНО».

– Тогда – почему мы? Кто мы, вообще, такие? Кто… кто я? Человек, который догоняется как не в себя и при этом рядится в тогу спасителя человеческих душ? Который пишет глупые песни и не умеет толком играть на гитаре? Человек, который…

«ЧЕЛОВЕК, КОТОРЫЙ СПАС БЕЗДОМНУЮ КОШКУ».

– Уж загнула! Не пропала бы, чай, с твоими-то талантами… «спас»… ну прямо название для приквела к воннегутовской «Колыбели»!..

«ДАРЮ».

– Обиделась?

Острые кошачьи скулы иронически разъезжаются вширь, уголками губёшек выблёскивают клычки – улыбается, во всю свою тридцатку. Изумрудик отмаргивается от юркого солнечного блика, индиговая ледышка щемяще кротка и безутешна.

«НЕТ, НЕТ! НЕ ОБИДЕЛАСЬ, НЕ ОБИДЕЛАСЬ! Я ЕЩЁ МАЛЕНЬКАЯ, НЕ УМЕЮ ОБИЖАТЬСЯ, НЕ УМЕЮ ОБИЖАТЬ. А ТЫ? ТЫ НЕ ОБИДЕЛСЯ?»

– Да господь с тобою, женщина, на что? Не…

«А У ВАС МОЛОКО УБЕЖАЛО».

ТВОЮ Ж ПЕРЕМА-А-АТЬ!!!

Диван горестно взывает ко всем своим диванным святым, моля живота или уж добить, когда я, как был на полусогнутых, рву с низкого старта. В «студии» – хоть топор вешай, задушливо тащит шашлыком и переслащённым какао, и в другое время этот ядрёный запашок, пожалуй, был бы даже сравнительно приятен, коли бы не начавший тлеть под изнемогающим примусом линолеум. Ужаленной в жопу клушкой хлопочу у плиты и… в общем, обошлось. Правда, основную мою варильную кастрюльку пришлось утилизировать – вплавившиеся в стенки сардельные ошмётки не поддались ни ногтям, ни режику, ни мату, ни металлическому медиатору басиста. Пришибленным аллюром заволжского бурлака влачусь в «холодную» на ковёр.

– Крышка кастрюльке, – докладываю ярко-зелёно-тёмно-синему двухцветью. – И твоей колбаске. Про молоко вообще молчу – в конденсат просто. Схожу днём, прикуплю, вот только балбеса нашего дождёмся. Самую лучшую колбаску возьму, булочку самую свежую, с изюмом – ты любишь изюм? – молока, пивка трошки…

Мою предплечье обвивают мягонькие войлочные варежки.

«НЕ НАДО МОЛОКА. НЕ НАДО БУЛОЧКИ. НИЧЕГО НЕ НАДО. ТОЛЬКО ПОПИТЬ ЧУТЬ-ЧУТЬ. ТЫ ВОДУ ОСТАВЬ, ВОДУ Я БУДУ».

– Что за вздор… опять какие-то загадки… голодовку решила объявить? Ну-ка…

Осторожно, но настойчиво высвобождаю руку, веду выше и оглаживаю курносую моську.

– У тебя нос как пемза. И лоботряска как печка. Так, девочка, давай-ка завязывай мне тут заливать про кошачью температуру и всё такое прочее, ага? Что с тобой? Заболела? Так прямо и «скажи»! На хрена все эти политесы?

«ЧТО ЗА ВЗДОР, – копирует Марго мои интонацию и тембр, всклень с краями обильно доразбавляя их своим сипотцеватым придыханием. – НЕ БОЛЕЮ Я НИЧЕГО…»

Я слабёхонько защипываю маленький округлый подбородочек и впяливаюсь в самое закордонье лучистых проблесковых маячков – и оттуда, из тенёт моей – МОЕЙ!!! – сбоящей памяти с надеждою и лёгкой сентябрьской тоской глядит на меня моя N, невысокая стройная девушка в белобрысом каре, сиреневом вязаном блузоне, старомодно подвёрнутых джинсиках и с большим васильковым зонтом под мышкой, и лицо её, паче всякого чаяния, неразглядно и незапоминающе, словно только что мазнувшее по сердцу сновидение, и к ногам её, то и дело лупася разлапистым хвостиком по беспечно скинутым кроссовкам, егозит волчком беленький карликовый болонк Тюша, и губы девушки немо шевелятся, и не глазом, но каким-то седьмым чувством угадываю я рефрен элискуперовского «Стивена», и карий взор покоен, тих и ничуть не винит – о нет, не винит! – но чу! подлетает на рысях нетерпеливый суховей, бьёт наотмашь копытом и хороводит палое ветвьё старого платана, и тонкою рукой-тростиночкой девушка отстраняет скамейку и подходит к самой кромке лукоморья, и собачёнок пугается большой воды и облаивает бегущую волну, и с ошпаренных алкоголем нервов лохмотьями сходит оплётка, и сто тысяч вольт, искря и стреляя, мечутся по замкнутому контуру, ища разрыва… ищут-рыщут – и не находят… и узкие незагорелые ступни, пробуя, мнительно ступают в воду – прямо в джинсах, нужды нет! – и в тени откуда-то обложившей полнеба тучи смеркается мир, и чернеет картинка, утрачивая единым махом яркость и значение, цветность и живость, нужность и отзывчивость, и в этом наваждении – практически эпосе! – несомненно, таится что-то такое сильное, что хоть на стенку лезь да волком вой, и я бы выл да лез за милую душу, сомнений нет, да только вот не выстроить мне такой стены, что сдюжила бы меня со всеми моими потрохами, вагонами и маленькими тележками, принайтованными к хвосту поезда дальнего следования из Прошлого в Настоящее – весь камень пошёл на строительство разрушенного моста в Будущее, и как же, простите узнать, мне можно куда-то там лезть, когда пригоршню давит бесхитростная, чуть потрепыхивающая, пёстрошкурая и хорохорящаяся казаться в поряде мордюня…

Потной ладошкой кладу ушастую башку на полотенную скатку.

– Ну ты, блин, даёшь, Марго… Что… что это было?

«ТРЕТИЙ НЕДОПЕТЫЙ КУПЛЕТ. ТВОЙ ДРУГ СКАЗАЛ – НЕ ХОЧУ. ПРАВИЛЬНО СКАЗАЛ. ТОГДА БЫЛО НЕ ВРЕМЯ».

– Третий куплет?

«УГУ.

А ПОТОМ ПРИДЁТ ОНА,
«СОБИРАЙСЯ, – СКАЖЕТ. – ПОШЛИ,
ОТДАЙ ЗЕМЛЕ ТЕЛО».
НУ, А ТЕЛО НЕДОПЕЛО ЧУТЬ-ЧУТЬ,
НУ, А ТЕЛУ НЕДОДАЛИ ЛЮБВИ,
СТРАННОЕ ДЕЛО…»

Высокий ребячий дискант, подпевший нам тем памятным вечером в незабвенной ленноновской манифестации. Ещё вещи, которыми не шутят.

– Ты… ты чего, Марго?.. ты это чего, а? Ты чего, а? Ну-ка не дури, слышишь?! Не дури! Что ещё за «разговорчики» такие?! Не смей мне тут такое, слышишь! Ну-ка отставить, ать-два! Я ничего не слышал, слышишь? Ну? Не слышу!

«ЕСТЬ ОТСТАВИТЬ».

Комната рассветает окончательно и целиком. Новый день, неотличимый от сонма предыдущих, новая зарубка на годичном обручальном кольце звезды по имени Солнце, новый совочек тяжёлого Песка Времени в горький пасхальный куличик к приходу передумавшего воскресать Искупителя. Обычно пунктуальный как часовой детонатор сегодня Спазм тянет резину, срывает сроки и ломает весь устоявшийся распорядок. Под окном, справа налево и ещё раз налево, с рокочущей стукотнёй прогромыхивает транзитная интернациональная кавалькада залётных байкеров – передавали, что-де аж с самого северу гонят, разрастаясь по дорогам попутчиками, безвозмездными роуди и очень даже возмездными плечёвками. Ревут-рычат-свиристят увязавшиеся за приезжими героями асфальта нашенские мотопедисты и после ещё долго, переваривая впечатления и перепискиваясь клаксонами, накручивают фигуры низшего пилотажа, мешая рабочим и нервируя сменившуюся заград-авиацию.

Я беспомощно поправляю «кошкин дом», Марго перезаворачивается и вроде задрёмывает. Что за заразу хватанула ты, бедняжечка? Чем мне тебя выхаживать? Ты же умеешь лечить – давай!

«СЕБЯ НИКАК, – еле ощутимо возражает коша. – ДРУГИХ ДА. СЕБЯ НИКАК».

Но же ты обещала, «лапчалась», что «всё вылечится» – но не такой же ценой-то! Или всё опять куда сложнее, чем я думаю? И снова мне этого «знать не можно»?

«МОЖНО, – сегодня у Маргоши день возражений. – МОЖНО. НЕ СЛОЖНО. ОЧЕНЬ ПРОСТО. РАЗ-РАЗ – И ВСЁ».

Наш «телемост» идёт кислотноцветной рябью – впервые за всегда.

«И всё?! – кричу я раненой белугой – или только втемяшиваю себе, что кричу. – Что – «всё»?! Нет, не отвечай! Что происходит, Марго?! Не отвечай, не отвечай, не отвечай! Что происходит?! Почему у меня предчувствие, что ты не врёшь?! НЕ ОТВЕЧАЙ! НЕ ОТВЕЧАЙ! НЕ ОТВЕЧАЙ!»

«ТАК, ЕРУНДА, – грустно улыбается маленькая непослушница. – ПРОСТО УМИРАЮ. ВСЕГО ЛИШЬ».

Она уминает и затаптывает лапочками заухавшие в ушах колокола контуженного звонаря и лукаво кривит сухую надтреснутую губку. Как исхудала! Куда я смотрел всё это время? Ну, ясно куда…

«ЛАДНО, – ворчливо урчит Марго и даже норовит улыбнуться. – НЕ НАДО ПЛАКАТЬ. ДАВАЙ ТВОЮ КОЛБАСКУ».

=========

ЗАПИСЬ НОМЕР ПРЕДПОСЛЕДНЯЯ

Она сгорела за неполные полторы недели.

И… и эта запись будет самой короткой из всех, потому как… потому как о многом здесь я умолчу. Придётся тебе и в третий раз закинуть в пучину вод моих невод своего измученного всепрощения, о мой неизвестный слушатель, но, войдя во все подробности, я бы, во-первых, не открыл хозяевам домашних приёмышей ничего нового и лишь разбередил бы старую (или, того хуже, новую) рану, а во-вторых, не хочу под конец (уверен, ты уже заметил, что дело движется к эпилогу) свалиться в казёнщину амбулаторной дневниковщины и дать маленьким сереньким буковкам облепить нерукотворное, неземной красоты изваяние.

Первые два… ну, три из той страшной десятки дней я пытался существовать, даже на ночь не снимая розовых очков – силился писать задуманное, репетировал уже написанное, играл и пел отрепетированное, сводил записанное… но беда уже прочно обосновалась в нашей квартире: незримым домовым потрепётывала краешком бумажного абажура, густела пенкой в одночасье скисающего молока, паутинилась морщинками в уголках раскосых глаз R. Друже! Ты наигранно держался неунывающим бодрячком, зубоскалил насчёт девяти кошачьих жизней, через меру петушился, когда я, отторгая твою неумелую помощь, наговаривал тебе какую-то котофобию и всё силился раскрыть глаза на убийственную реальность, кою ты прекрасно раздуплял и сам. Друже! Задним умом и числом я безмерно благодарен тебе за столь вовремя подставленное плечо и всё такое прочее! Надеюсь, ты слушаешь эту запись…

«Трансформатор» полным ходом влекло под откос. Всё валилось из рук, и зритель, зоркий восприимчивый эмпат, думаю, раньше нас самих уловил, что колёса нашей «Жёлтой стрелы» уже вовсю грохочут по полотну разрушенного моста через горнюю реку, в которую, как известно, дважды не войдёшь. Мы так же, как и прежде, работали до седьмого пота и выкладывались на полную бобинную катушку, слушатель кайфовал, но что-то было не так – в публике чувствовалась уже какая-то нарочитость, организованность, это был не стихийный кайф, как в тот приснопамятный вечер, а заранее запланированный, рассчитанный и предусмотренный. По рядам ходили какие-то мутные типы с пачками плохоньких чёрно-белых ксерографий «Битлз» и продавали их по «глашке» за штуку всем желающим. Были уже небольшие группки со своими заводилами, по команде которых – к вящему неудовольствию бессменного Первого Официального Фана – начинали скандировать что-то невнятное, были уже какие-то флаги, большие портреты Джона, уже были принесены с собой в большом количестве хозяйственные свечи и спички – зажигать на «Имэджин». Короче говоря, вся та естественность и непосредственность поведения, которая имела место Тогда, на Том Самом концерте, улетучилась без следа. Всё шло по точному плану – когда подпевать, когда привставать, группки «танцоров» заранее пробирались к проходам, чтобы начать твистовать задолго до начала нужной песни – они уже знали порядок номеров, и их возня в проходах была искренним выходом энергии только отчасти, они явно дома готовились к этому, репетировали перед зеркалом и прикидывали, как они будут выглядеть со стороны, когда начнут танцевать в проходах нашего «стадиона». Но музыка «Битлз» всё-таки прошибала эту административно-организационную суету, которая просто в крови у русского народа, которого хлебом не корми, дай только создать новую партию, тайное общество, вести протоколы заседаний и копить горы деловых бумаг. К концу концерта вся эта неприятная возня всё-таки перестала отвлекать нас, и мы расторчались. Домой плелись как улитки, наматывая всякоразные крюки, лишь бы – как сейчас понимаю – лишь бы прийти как можно позже.

Она сильно изменилась за эти страшные десять дней – не столько внешне, сколько изнутри. Безвылазно лежала на своём одре, изредка пила, часто беспричинно похныкивала. Мирный и погладистый котёныш уступил тело нервозной издёрганной стерве, в лучшем случае неглижирующей моими… нашими робкими подкатами подсунуть ей поесть или попить. В худшем же могла и царапнуть, и даже цапнуть, после чего снова замыкалась и впадала в тупое забытьё. R тормошил меня как мог, я, как мог, пил, слушал, кивал – и, ненавидя себя за вываливающиеся изо рта слова, молился, чтобы всё поскорее закончилось. Чем угодно, лишь бы сразу.

В последний день своей жизни Она, казалось, пришла в чувство, воспрянула ушками, лакнула своей любимой молочной сардельково-булочной тюри и даже, напрягшись, удержала в себе. R с петухами умотал по каким-то личным конфиденциальным делам, и квартира была гнетуще тиха и просторна. Спросив глазами позволения присесть, я опустился рядом на облюбованную оттоманку. Она шустро втащилась ко мне на колени и вызывающе затюкала кисточкой хвоста. Предагональная ремиссия приглашающе повела продранным рукавом балахона: «Последнее Слово?»

«СЛУШАЙ И МОЛЧИ, – звенящий голосок прострелил меня крест-накрест. – ВСЕ ЖИВУТ ВЗАЙМЫ. ДАЖЕ САМЫЕ СИЛЬНЫЕ И ХОРОШИЕ. НО ПРИХОДИТ СРОК ВОЗВРАЩАТЬ – И ВОЗВРАЩАТЬСЯ. МОЯ ПЛАТА – ВОТ».

– Почему мне? – глухо уронил я, не послушавшись молчать. – Не я дал тебе… заём.

«ЭТО НЕВАЖНО. ПЛАТА ВСЁ РАВНО ДОЙДЁТ КУДА НАДО. НЕ ДУМАЕШЬ ЖЕ ТЫ, – начала Она злиться, – ЧТО НА ОБЛАКЕ В САМОМ ДЕЛЕ СИДИТ КОНДУКТОР, СОБИРАЮЩИЙ ЗА ПРОЕЗД?»

– Я… – сглотнул шершавым горлом. – Я… слушаю.

«ТЫ СЛУШАЕШЬ, – нараспев зачала Она. – ПЛАТА БУДЕТ – ЗНАНИЕ. ТАЙНОЕ ЗНАНИЕ, КОТОРОЕ У ВСЕХ НА ВИДУ. СЛУШАЙ: НИ СВЕТ НИ ЗАРЯ ТЫ ПРОСЫПАЕШЬСЯ В СВОЕЙ ХОЛОДНОЙ НОРЕ, ГДЕ ТЕБЯ НИКТО НЕ ЖДЁТ – ТВОЙ ДРУГ НЕ В СЧЁТ. ТЫ ЗАЖИГАЕШЬ ИСКУССТВЕННЫЙ ОГОНЬ И ИДЁШЬ КОРМИТЬ СВОЮ КОШЕЧКУ. ТЫ ЗНАЕШЬ, ОНА ЖДЁТ У ПОРОГА – МИЛАЯ, КРАСИВАЯ, ДОБРАЯ. ТЫ ЧУВСТВУЕШЬ, ЧТО ТЫ НЕ ОДИНОК – ЛУЧ ЛЮБВИ ПРОХОДИТ ЧЕРЕЗ ТВОЁ ПУСТОЕ ЖИЛЬЁ. ТЫ ОТКРЫВАЕШЬ ДВЕРЬ, И КОШЕЧКА ПОДХОДИТ К ТЕБЕ, ДОВЕРЧИВО ГЛЯДЯ В ГЛАЗА… ТЫ СТАВИШЬ МИСКУ НА ЗЕМЛЮ И СМОТРИШЬ, КАК ОНА ЕСТ. НАЕВШИСЬ, ОНА ЗЕВАЕТ И УХОДИТ В УЛИЧНУЮ МГЛУ. ОНА ДАЖЕ НЕ ОГЛЯДЫВАЕТСЯ НА ТЕБЯ, СТОЯЩЕГО У ПОРОГА. И ТОГДА… ТОГДА ТЫ ВДРУГ ПОНИМАЕШЬ, ЧТО ПО УТРАМ ОНА ЖДЁТ ВОВСЕ НЕ ТЕБЯ. ОНА ЖДЁТ СВОЮ ЕДУ. МИЛЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕ, У ТЕБЯ ЕСТЬ ПРЕДАННЫЙ ТОВАРИЩ, ЕСТЬ КРИКЛИВЫЕ И ТРЕБОВАТЕЛЬНЫЕ СЛУШАТЕЛИ ТВОИХ ПЕСЕН – И ВСЕМ ИМ ПОСТОЯННО ЧТО-ТО ОТ ТЕБЯ НУЖНО! ОНИ СДОХНУТ БЕЗ ТЕБЯ ЗА ТРИ ДНЯ! НО НЕУЖЕЛИ ТЫ ДО СИХ ПОР ВЕРИШЬ, ЧТО КОМУ-ТО ИЗ НИХ НУЖЕН – ТЫ?»

Нарастающий как гнойник Спазм внезапно оборвался, оставив в пространстве резонирующую стальную струну, словно безудержный девятый вал, с маху налетевший на встречную контрволну. Голосовые связки точно захлестнула петля терновой гарроты и, упёршись коленом меж лопаток, затеяла наматывать кнутовища на кулаки.

«ТЫ НЕ ДУРАК И ПОНИМАЕШЬ, ЧТО КИСКА ЛЮБИТ НЕ ТЕБЯ – ОНА ПРИХОДИТ ЗА ЕДОЙ. СНАЧАЛА ТЕБЕ БОЛЬНО, НО ПОТОМ В НЕБЕ ЗАЖИГАЕТСЯ ЗВЕЗДА, ТЫ ПОДНИМАЕШЬ НА НЕЁ ГЛАЗА И ОСОЗНАЁШЬ ГЛАВНОЕ.

ЛЮБОВЬ – ЭТО НЕ КОГДА ЛЮБЯТ ТЕБЯ. ТЫ НЕ ОЩУТИШЬ ЧУЖУЮ ЛЮБОВЬ ПРЯМО, ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ НЕТ ОРГАНА ЧУВСТВ, СПОСОБНОГО НА ТАКОЕ ВОСПРИЯТИЕ. ТЫ ПРОСТО ПОЛУЧИШЬ ОТ ТОГО, КТО ТЕБЯ ЛЮБИТ, КУЧУ РАЗНЫХ ПОДАРКОВ И БУДЕШЬ НАБЛЮДАТЬ ЗА ТЕМ, КАК ОН ТЕРЕБИТ РУКАМИ ТВОЁ ТЕЛО.

ОЩУТИТЬ МОЖНО ТОЛЬКО СОБСТВЕННУЮ ЛЮБОВЬ – КОГДА ТЫ ЛЮБИШЬ ДРУГОГО. ЗАПОМНИ, НАСТОЯЩАЯ ЛЮБОВЬ – ЭТО КОГДА ЛЮБИШЬ ТЫ.

И ПОЭТОМУ, ХОТЬ ТВОЯ КИСКА ВОВСЕ НЕ ЛЮБИТ ТЕБЯ, ЭТО НЕ ЗНАЧИТ, ЧТО ТЫ ОДИНОК. ТЫ ЛЮБИШЬ ЕЁ, И ЛУЧ ЛЮБВИ СОГРЕВАЕТ ТВОЁ СЕРДЦЕ, ОСВЕЩАЯ ТВОЮ ПУСТУЮ НОРУ ЯРЧЕ САМОГО ЯРКОГО ОГНЯ. КИСКА ПРИДЁТ ЗАВТРА УТРОМ ОПЯТЬ, И ТЫ ПРИНЕСЁШЬ ЕЙ ИЗ ЛАВКИ КОНСЕРВЫ ИЗ ТУНЦА И КОШАЧЬЕГО ПЕЧЕНЬЯ. ОНА НИКОГДА НЕ СЛУШАЕТ, ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ. САМА ГОВОРИТ ЛИШЬ С ТЕМ, КТО УМЕЕТ СЛУШАТЬ. НА НЕЁ МОЖНО ПОЛОЖИТЬСЯ: КОГДА ГОРЕЛ РИМ, КОШКИ ИМПЕРАТОРА ВСЁ РАВНО ЖДАЛИ, ЧТО ИХ НАКОРМЯТ ВОВРЕМЯ.

МИЛЫЙ ЧЕЛОВЕЧЕ, У ТЕБЯ ЕСТЬ ПРЕДАННЫЙ ТОВАРИЩ, ЕСТЬ КРИКЛИВЫЕ И ТРЕБОВАТЕЛЬНЫЕ СЛУШАТЕЛИ – И ТЕБЕ С НИМИ ДАВНО ВСЁ ЯСНО. НО ВСЕ РАВНО, ПОКОРМИ ИХ. ЛЮБИ ИХ. ОНИ НЕ ЗАСЛУЖИЛИ ЛЮБВИ. ЛЮБОВЬ ЗАСЛУЖИЛ ТЫ…»

Спазматическое предощущение рассосалось без следа. Впервые с момента Катаклизмы.

«МНЕ ТАК НЕ ХОТЕЛОСЬ, ЧТОБЫ НАСТУПАЛ ЗАВТРАШНИЙ ДЕНЬ… БЫВАЕТ ВЕДЬ ТАКОЕ, ВЕРНО? НУ, А КОГДА НАД ПОДОБНЫМИ ВЕЩАМИ ВЛАСТИ НЕТ И БЫТЬ НЕ МОЖЕТ – ЧТО ОСТАЁТСЯ МАЛЕНЬКОЙ КОШКЕ? ПРАВИЛЬНО – СДЕЛАТЬ ТАК, ЧТОБЫ В ЗАВТРАШНЕМ ДНЕ НЕ БЫЛО ЕЁ САМОЙ… ДЕЛОВ-ТО – КОТ НАПЛАКАЛ. ВЦЕПИТЬСЯ В ИСХОДЯЩИЙ ДЕНЬ ЖИЗНИ СВОЕЙ, НЕ ОТДАВАТЬ ЕГО НА РАСТЕРЗАНИЕ РАВНОДУШНОЙ ВСЕЯДНОЙ НОЧИ… И ЗНАЕШЬ? – ПОЧТИ ПОЛУЧИЛОСЬ!»

Она щекотнула мою ладонь жёстким усиком.

«ВИЖУ, ЧТО ХОЧЕШЬ СПРОСИТЬ. ПРАВДУ ЛИ ГОВОРЯТ ПРО ДЕВЯТЬ ЖИЗНЕЙ. НЕТ».

– Нет? Не правду?

«НЕТ, НЕ ОТВЕЧУ. ЭТОГО ЧЕЛОВЕКУ ЗНАТЬ НЕ МОЖНО».

– Кто бы… кто бы сомневался, – сипел я сдавленными в узел связками.

Она глядела в окно, в небеса с нагрянувшим невесть откуда вороньём. Дождались… куда только смотрящий гуль смотрит, совсем мышей не ловит… неужто городская биота в норму приходит?

«ЭХ, ВОТ БЫ ПООХОТИТЬСЯ!» – вымученно подбадривая, пошутила Она уже почти совсем неслышно и даже нашла в себе силы плотоядно облизнуться.

– Поохотишься ещё, – неожиданно для самого себя брякнул я, с ужасом понимая, что не могу сдержать языка. – В Верхней Тундре, в Краю Вечной Охоты, в местах, богатых дичью.

Она слабо засмеялась и тихохонько пнула меня кулачишком.

«ЧУТЬ НЕ ЗАБЫЛА, ГЛУПАЯ. ВОЗВРАЩАЮ ТЕБЕ МОЁ ИМЯ. СПАСИБО! МНОГО-МНОГО НРАВИЛОСЬ! ДА, ДА! ТАК, ТАК! НО ТВОЕЙ БЫВШЕЙ СПУТНИЦЕ ИДЁТ ОЧЕНЬ БОЛЬШЕ. ДА, ДА! БОЛЬШЕ И ЛУЧШЕ. ТЕПЕРЬ ИДИ. ВОЗВРАЩАЙСЯ КОГДА ВЕЧЕР. НЕ РАНЬШЕ. ИДИ. ПОЖАЛУЙСТА!»

Точно переключили кадр – я сижу в «студии» в позе истоптанного лотоса, не отрываясь пожирая взглядом одинокий лист на приподъездном топольке. Потихоньку впадаю в прострацию – и вдруг листик цепенеет вместе со мной. Какие-то полминутки мы в полнейшей неподвижности смотрим друг на друга… я умер?.. я воскрес? Против воли наваждение отпускает. Я иду куда глядят глаза и придумываю себе занятие обойти на память места всех наших концертов, что как раз и выливается в почти половину оставшегося дня. Под навесом той самой монументальной эстакады, на сколе пандуса вижу занятные граффити: незамкнутая горизонтальная восьмёрка в извивах радужных пламён. Разорванная бесконечность?

Квартира, пустынная и необитаемая, встречает недружелюбно, словно семейный склеп завалившегося погреться бомжа. «Студия» напоминает раздраконенную комнату братьев-погодков, послешкольными набегами загоняющихся по ролевой игре в панк-рокеров: вот они нормальные подростки, а вот они вспоминают, что они анархисты, и им надо быстро показать это. В «холодной», кажется, стало ещё холоднее. С разодранного дивана исчезли и полотенце, и пара кормушек, и я вновь мысленно благодарю безымянную кошечку.

Ведь я никогда так и не видел Её МЁРТВОЙ.

=========

ЗАПИСЬ НОМЕР ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНАЯ

=========

СКРИП-ПОСТУМ

В вашей комнате пусто и холодно,
В ваши окна не видно августа,
Неужели я прошу так многого –
Откройте мне двери, пожалуйста.

Закрыто. Ни ключа, ни домофона – в должное время дверь отворится сама, как ни долбись. Когда оно наступит, это время? У каждого по-своему. Гуляй, собака, живой покуда: из песни – в драку, от драки – к чуду! Что там, по ту сторону оконного льда? Голубь. А за ним – там, на горе? – Вот это? ;й, ин;; мин баш баласы!..[8] Это – Город Номер Тринадцать!

Мне нравится Город, я люблю этот Город. Это – мой Город. Мне нравятся широкие улицы, нравятся утыканные строительными лесами каркасы врастающих в небо недоскрёбов, нравится сложный лабиринт метро, обжитый сталкерами и диггерами, а ведь это камень преткновения любого приезжего, нравятся большие расстояния, нравится, что все дороги не параллельно-перпендикулярны, а закручены каким-то клубком, если не лентой Мёбиуса. Я люблю старый Проспект Октября, по архитектуре не уступающий если не всем, то многим районам столицы. Мне нравятся сообщающиеся припроспектные дворики, и я могу гулять в них часами. Меня приводит в восхищение Площадь Двух Фонтанов – я поднимаюсь к ней от Улицы профессора Менделеева, прохожу по брусчатке к храму Святых равноапостольных Кирилла и Мефодия и спускаюсь к Белой реке по огромному асфальтовому полю. И то, что всё время приходится подниматься и опускаться, гуляя по холмам, пусть и залитым отвердевшим смолистым раствором и истыканным огарками столбов и домами, мне тоже нравится.

Выйдя из здания железнодорожного вокзала, места моего иногдашнего христарадничества, я иду через Площадь, увёртываясь от машин, несущихся в разные стороны без всяких правил, от малороссов с огромными сумками, от встречающих и провожающих, от куртизанок и рикш, от горцев с огромными усами, от байкеров с огромными татуированными плечами, от зазывал, хватающих меня за руки и тянущих в допотопный экскурсионный ЛиАЗ. Я прохожу через Площадь и ныряю под Мост Преображенского, приближаясь к диагонально обкорнанной руине огромного высотного дома в форме топориного лезвия, который все почему-то кличут «Линкором». Руина такая здоровенная, что я к ней приближаюсь, а она ко мне нет. Кажется вот она, за Мостом, рядышком, но оказывается, нужно перейти ещё через одну улицу, миновать ещё один перекрёсток… Делать нечего, поворачиваю налево, и улица, поднимающаяся куда-то вверх, кажется мне после сумасшедшей Площади Двух Фонтанов замечательно милой и тихой. Я иду по ней мимо маленьких заколоченных магазинчиков, мимо того самого сквера, где в последний раз видел одиозного Пастора, поднимаюсь вверх и неожиданно вижу перед собой огромную серую, непрерывно водоворотящую ленту, поворотный круг на гигантской сцене Города – Большое Кольцо. Забавно смотреть на оживлённое дорожное движение в окружающем антураже разрухи – создаётся ощущение, что разнообразной самодвижущейся городской техники в разы больше количества людей.

На извозчике с интересной номерной бляхой «Б» – до Министерства Иностранных Дел. Иностранных дел у меня в министерстве нет и быть не может, я иду к универсаму с большой газоразрядной буквищей «У» на крыше, перехожу Кольцо в два приёма – стою на островке безопасности и жду разрешительной отмашки регулировщика. Кто-нибудь пробовал перейти Кольцо за один раз, не останавливаясь на середине? Можно, конечно, если бегом. Очень интересно бывает наблюдать за писцами и стряпчими, спешащими в Министерство, как они степенно сначала ступают на ленту Кольца, потом, ближе к разделителю, ускоряют шаг, а жезл постового уже поднимается пустить поток машин, и они, растеряв всю свою солидность, тряся животиками и дипломатами с секретом, бегут неуклюже, словно ещё физически не сформировавшиеся мальчишки. Добежав до тротуара, замирают на миг, косят быстренько по сторонам маленькими глазками, не видел ли кто такой их легкомысленности, и исчезают за дубовыми дверями конторы с тарабарско-кириллической аббревиатурой.

Могли бы и не смотреть по сторонам – кому до них есть дело в этом безумном, бегущем по течению и против течения Городе, Городе, спешащем заработать ещё больше, спешащем на работу, на митинг, в лавку, с работы к жене, на концерт, на кладбище, в гости, снова в лавку, в лавку, в лавку… Никому нет до них дела, кроме меня – я никуда не тороплюсь и не таясь разглядываю кабинетных поспешаев с нездоровым интересом естествоиспытателя. Инфернальная Катаклизма, как бы резвяся и играя уполовинившая человеческую популяцию, этих будто и не заметила – или, вернее всего, побрезговала замараться. О, этим субстратам цивилизации не страшны ни бог, ни свечка, ни чёрт, ни кочерга! Они неподвластны времени и существуют как бы вне и даже наперекор ему, и скорее небо повергнется в прах и пух, и забьют кипучим ключом моря, и заговорят вулканы, и климат схватит жесточайший климакс, и воздух планеты разварится в несъедобный первобытный бульон, а нетонущий офисный планктон, законсервированный непробиваемой номенклатурной скорлупою, так и останется бултыхаться спрессованными пенными барашками по волнам мирового океана на зависть вымирающим динозаврам – здоров и невредим, живее всех живых и мёртвых, и ныне, и присно, и во веки веков.

Спазмы семимильными шагами идут на убыль (см. ВНЕНОМЕРНОЙ СПРАВОЧНЫЙ БЛОК). Город преображается – и не только он. Да, меняется страна! Строятся новые дома, дороги… Ночью по улицам можно гулять без опасения быть ударенным монтировкой по затылку – новый глава, темпераментный боевитый живчик, в два счёта подмял под себя весь синдикат «асоциально близких», вычеркнул комендантский час и упразднил летунов, повелев на прощание всей заград-когорте продефилировать над жилыми кварталами с собственной натюрмордой на бортах. Передавали, хочет вернуть в оборот банкноты – бумажный гласкоин, как вам такое? Легализовать чёрный нал – это вам не ваучерами разбрасываться. Коли не взорвут реформатора в евойном джакузи, того и гляди, дорастём до присвоения нашему полису полновесного именного статуса. О время, твои пирамиды… как интересно жить на свете!

Я спускаюсь в «У U» и меняю нажитое непосильным асканьем на большую, стыдливо вспотевшую бутылку «Ядерного Титбита». Одноногому манушу прекрасно известны мои вкусы и финансовые возможности, посему без лишних разговоров мне докладывается пара кульков домашних макарон «с мясной подливой» и десять пакетов картофельных чипсов, «прекрасный лёгкий завтрак», как написано на приятно блестящем целлофане упаковки. Я расплачиваюсь, стоически выслушиваю последние новости, неопределённо качаю головой на политкорректную ругань маркитанта в истеблишментовской огород, вежливо откланиваюсь и иду под горку вниз по Проспекту, потом – направо, на Тихую Улицу. Дохожу до небольшого, чудом выстоявшего все невзгоды деревянного домика – местной достопримечательности, часовенки Николая Чудотворца, возведённой без единого гвоздя и сварки, но на этот раз я иду не к святому, а просто посидеть в парке и немного подкрепиться. Так-то грешным делом, я и в церковь захаживать стал, но сейчас не тот настрой.

Минуло больше года с событий предыдущих записей. Рана помаленьку зарубцевалась, заросла бытовым быльём и уже почти не болит, хотя всечасно и саднит, донимая сукровицей видений прошлого, от которых, наверное, можно было бы куда-то деться, если бы не расчёсывать – но как, скажите мне, как такое не расчёсывать? Говорят, в дольнем мире не добыть совершенства… уверен – те, кого мы приручили и за кого в неоплатном ответе, подкрались к идеалу на расстояние вытянутой лапы: слишком короткая жизнь – иногда внезапно короткая! – их единственный недостаток. Я делаю большой глоток из горлышка – анастезия покуда справляется, правда, требуется её всё больше и крепче. Захрустываю щепоткой чипсов. Вкусно!

«Трансформатор» более не концертирует и де-факто скорее мёртв, чем жив, хотя де-юре и существует на манер мумии вождя пролетариата. R так и не появился в нашей «студии», отделавшись пространной запиской на оборотной стороне объявления, где извещал «дражайшего камрада S», что вещи свои забрал, что хочет побыть один и что нам обоим не помешает-де какое-то время отдохнуть друг от друга, и всё в таком духе. Анфас листовки заслуживал несравненно большего внимания: «БРИГАДА СТРОИТЕЛЕЙ. СТРОИМ ДУШИ, …» Дальше читать не смог.

Так наш безвременно почивший в подвешенном состоянии бэнд обеднел бас-гитарой, микрофонами и приобретённым в складчину четырёхканальным микшером, нашей гордостью и отрадой. Драм-машинку и, надо же, примус у меня увели, разбив окно. Польстились на древний Alesis… льщу себя надеждою, что фанаты для повесить над кроватью, а не безмозглая ребятня поиграться да отфутболить. Хотя, по большому счёту, что так, что эдак – разницы, в общем-то, никакой: некоторым воспоминаниям на свалке самое место. Не самый плохой мемориал для изжившей себя рок-группы.

С R мы встретились лишь один раз, на улице Разных Фонарей. Он отпустил горьковские усы, пушкинские баки и толстовскую косицу, так что я не сразу узнал в прикинутом по молодёжной гик-моде ботане своего закадычного крепыша. Стукнулись кулаками, обнялись, нахлопались по плечам. R устроился на радио «Громо-Фон FM», полуофициальный новостной рупор губернии, не подчиняющийся никому напрямую, а потому вещающий, мягко говоря, в свободном формате.

– Диджеем? – недоверчиво переспрашиваю я. Поднадзорная свобода слова и своенравный панк со стажем, если честно, в одной голове не укладываются.

– Бери выше! – самодовольно лыбится друг, закуривая дорогущий «Беломорс». – Спецом самого широкого профиля! Буду интернет тянуть, эвона! А так да, веду вечернюю рубрику музыкального обозрения – старые хиты, малоизвестные группы, эт кетера. Наш ответ «Войсу оф Америка», ну! Обещают ещё ночной эфир подкинуть. Я даже живу там, приколись! Чтоб не мотаться туда-сюда. Здание-то всё равно почти целиком пустует, выбирай не хочу. Удобно.

– Удобно! – соглашаюсь я.

– Сам-то как? – спрашивает R, стреляя косящим глазом в оттопыривающую карман моей демисезонной плащ-палатки бутылку. – В гости намылился?

– На поминки, – поглаживая безусую наждачку, острю я. – За упокой нашей святой души.

Мы обмениваемся пейджерами, расходимся по разным тротуарам и ещё долго паясничаем, шля друг другу воздушные поцелуи и махая воображаемыми платочками. Басист, выписавший из головы на захламлённом неотапливаемом флэту «Абстинентную ура-патриотическую» – спец самого широкого профиля придворного СМИ правящей партии. Далеко пойдёт, с него станется. Ну, в добрый час, в добрый час… Больше с R мы не видимся.

Меня перестали узнавать на улицах и приставать с автографами – в бритоголовом длиннобородом клошаре сложновато признать бывшего пышногривого рок-героя гитары… кстати сказать, шестиструнки тоже больше нет – сменял у маркитанта на чудо-рассаду, кою высадил в подвешенные к оконным наличникам горшочки, чтобы не засекали спектральные анализаторы почвы мобильных «ищеек» – Наркоконтролю ж не докажешь, что ты не верблюд – закроют на раз, и ещё должен останешься, тем более, что мутировавшее шмалево как две капли воды смахивает на номинально запрещённую ганджу, а делиться с «волосатой рукой» мне сейчас принципиально не с руки – нечем.

Я сую в уши «ракушки» доставшегося от R волкмана и жмакаю воспроизведение.

Третий день с неба течёт вода,
Очень много течёт воды.
Говорят, так должно быть здесь,
Говорят, это так всегда.

Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне море.
Знаешь, каждую ночь
Я слышу во сне песню.
Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне берег.
Знаешь, каждую ночь…

Мы приходим домой к себе –
Люди ходят из дома в дом.
Мы сидим у окна вдвоём,
Хочешь, я расскажу тебе?..

Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне море.
Знаешь, каждую ночь
Я слышу во сне песню.
Знаешь, каждую ночь
Я вижу во сне берег.
Знаешь, каждую ночь…

Бутыль жалостливо пустеет и легчает – и в синхрон ей легчает и пустеет на душе. Спиваться – решение слабого духом, потому как этого самого духа не достаёт взять и одним духом положить всему конец. К тому же такое вроде как грех… ах, какая лицемерная отговорка! Трусость и малодушие – западло хуже некуда, и ты бы давно вышел вон, да только ТАМ страшней, чем ЗДЕСЬ. А самое отвратительное то, что по капле, по шажочку ты, мать его, входишь во вкус саморазрушения и начинаешь мазохистски упиваться своим отщепенческим падением, принимая одну кичливую позу за другой. Как будто до тебя ЗДЕСЬ вообще есть кому-то дело.

Соря чипсами, ты плетёшься в направлении дома, остатками заплывшего рациума соображая, что отъехать лучше всё же под крышей. И на выходе из двора-колодца ты видишь – Её.

Как описать маленькое большое Чудо? Кажется, ты это уже говорил… и видел. Возраст? Эхма, не кошатник ты! Ну, навскидку – месячишко с хвостиком. Хотя может, это такая порода – городская инфантильная… как говорится, маленький котик – до старости котёнок. Трёхцветная шубка, чёрная губка, хвост колечком, мордашка сердечком. Правый глазёнок ожигает знойной капелькой кровки зацветшего папоротника, левый морозит крохотным осколышем чужедальней Антарктиды. Сомкнул, съёжил носопырку – фу, сыро! – приотворил ротик, нечленораздельно ворчнул подслушанное непечатное.

«Титбит» грянывается оземь, туго подскакивает, отплёвывает крышку, но, удивительно, не разбивается. Ветер горячечно хватает картофельные хлопья, перетирает в крошку, кружит и трассирует, выводя на небесном мольберте каракули собственного имени, прежде чем оттряхнуть испачканные ладони над редкими крышами и междуэтажными перекрытиями хрущёвок.

– МАРГО?!

Лихачи и пешеходы опасливо шарахаются от греха подальше – оборванный синерылый чухан, разговаривающий с котёнком, доверия не внушает. Не то жандарма кликнуть? Али сразу карету санитаров?

Малыш, серьёзный как все малыши, внимательно смотрит тебе в глаза и чуть заметно дрожит от натуги понять, что ему такое говорят, затем разочарованно шмыгает пуговкой и берётся умываться. Ты медленно прибираешь бутылку – и понимаешь, что давно забыл выдохнуть. Шумно выпускаешь воздух через нос – как много кислорода! прочь, прочь! – высмаркиваешься. Сердце визжит сорванным стоп-краном, и огромный бронепоезд, вёзший на переплавку груз прожитого, идёт юзом и накатом, теряя хвостовые вагоны и сшибая к ляду ни в чём не повинную водонапорку с диспетчерской башенкой.

Закрапывает отдающий бензином сеянец. Превозмогая, отворачиваешься от маленького беспризорника и заносишь ногу над «зеброй». Неработающий светофор чернеет активно марширующим в светлое завтра круглоруким безликим человечком. Улица безлюдна и шелестяще мокра. Ты что, S, всерьёз подумал, что…

«МЯУ ТЕБЕ».

Ты не оборачиваешься – и потому не видишь, как четверолапый малыш, переусевшись подальше от протёкшей с козырька струйки и осмотревшись по сторонам, заговорщицки подмигивает твоей сгорбленной спине – сначала правой изумрудинкой, потом левой индиговкой. Ты не оборачиваешься – парализованный ужасом оказаться на месте мифического Орфея, ты боишься пошевельнуться, боишься сделать неверный шаг – хоть вперёд, хоть назад, хоть на месте. Не бойся, шагай себе смело – тебе не покинуть преисподнего Аида, который не позади и не впереди тебя – но окрест и внутри. Да и подзаборный кошак на Эвридику не тянет от слова «совсем».

И ты послушно уходишь. И лишь одним-единственным вопросом протекает твоя проржавевшая до нитки душа, вопросом, который мироздание, видимо, признаёт экологически безопасным и с тем кивает таможне дать «добро»:

– Мы ещё встретимся?

«КТО ЗНАЕТ, КТО ЗНАЕТ… – вновь сигналит пушистик твоей угловатой фигуре, на сей раз зачем-то сначала левым, затем правым, но и такая пунктуация уходит неувиденной впустую. – ЭТОГО ЧЕЛОВЕКУ ЗНАТЬ…»

– … не можно, – с непонятным облегчением вдыхаешь ты всем своим существом волглую расходящуюся морось и выдыхаешь клочковатые парные облачка. – Не можно. Да, да. Так, так.

Ты идёшь не разбирая дороги, и дождь берёт тебя за руку и шлёпает с тобою бок о бок, заботливо споласкивая с обзорного экрана персонального средства передвижения городские пейзажи, мысли и чувства. Ты идёшь – и тебя нет: небесная вода обмыла тебя и смыла в канализацию, алкоголь выжег изнутри, а что осталось, со дня на день впитается вечно голодным Песком Времени. Ты идёшь и давишь намокшую кнопку случайного выбора песни, и волкман, пискнув приводом и хорошенько пораскинув, кладёт свой электронный глаз на лирическую балладу «Белой гвардии». На востоке встаёт неясная луна, ты, не зная слов, аккомпанируешь вместе с нею надсаженным горловым мычанием чарующему ладу Зои Ященко, и, проваливаясь в ледяную круговерть, наконец-то дотумкиваешь,

ЧТО

ТАКОЕ

ЕСТЬ

ЛЮБОВЬ.

Я не знаю, что ты решил,
Я не знаю, кто там с тобой,
Ангел небо ниткой зашил
Синей и голубой.

Я не помню вкуса потерь,
Я не в силах противиться злу,
Каждый раз, выходя за дверь,
Я иду к твоему теплу.

Это там, в тенистом саду,
Белый стол, как белый олень,
Высекает копытом звезду –
Так начинается день.

Ты выносишь огромный зонт,
Он похож на крылья сосны,
Заслоняешь зонтом горизонт –
Так начинаются сны.

Там в камине теплится жар,
Ты толкаешь створки окна
И из рук выпускаешь шар –
Так восходит луна.

Я не знаю, что ты решил,
Я не знаю, кто там с тобой,
Ангел небо ниткой зашил
Синей и голубой…;

=========

ПРИЛОЖЕНИЕ.
ССЫЛОЧНЫЙ ИНДЕКС
(для удобства помещён на отдельную гипнокассету)

Текстовые файлы:
– роман Андре Элис Нортон «Угрюмый дудочник»;

– первая книга откровений Станислава Ивановича Шуляка «Дары данайцев. Тьмы и просверки. Афоризмы и откровения»;

– роман Михаила Афанасьевича Булгакова «Мастер и Маргарита» и фельетон «Беспокойная поездка. Монолог начальства. Не сказка, а быль»;

– стихотворения Александра Сергеевича Пушкина «К ***» и «Что в имени тебе моём», а также повесть-роман «Капитанская дочка»;

– трагедия Йоханна Вольфганга фон Гёте «Фауст»;

– романы Сергея Васильевича Лукьяненко «Ночной Дозор», «Дневной Дозор», «Сумеречный Дозор», «Фальшивые зеркала», «Лабиринт отражений» и «Чистовик»;

– стихотворение Фёдора Ивановича Тютчева «Весенняя гроза»;

– романы Виктора Олеговича Пелевина «TRANSHUMANISM INC.», «Generation П» и «KGBT+», а также повесть «Искусство лёгких касаний»;

– мемуары Алексея Викторовича Рыбина «КИНО» с самого начала и до самого конца»;

– стихотворение Вадима Сергеевича Шефнера «Слова»;

– роман Ильи Ильфа и Евгения Петрова «Золотой телёнок»;

– роман Фрэнка Херберта «Дюна»;

– рассказ Челси Куинн Ярбро «Лягушачья заводь»;

– роман-антиутопия Рэя Брэдбери «451 градус по Фаренгейту»;

– роман Александра Александровича Бушкова «Анастасия»;

– комедия Александра Сергеевича Грибоедова «Горе от ума»;

– роман Рэндалла Фрэйкса и Уильяма Уишера «Терминатор», новеллизация одноимённого научно-фантастического боевика режиссёра Джеймса Кэмерона по сценарию, написанному им в соавторстве с Гейл Энн Хёрд;

– повесть Андрея Георгиевича Битова «Ожидание обезьян»;

– приключенческая автобиографическая повесть Григория Георгиевича Белых и Алексея Ивановича Пантелеева-Еремеева «Республика ШКИД»;

– повесть Альберта Анатольевича Лиханова «Магазин ненаглядных пособий»;

– роман Татьяны Никитичны Толстой «Кысь»;

– книга с тмином Евгения Васильевича Клюева «Между двух стульев»;

– стихотворение Николая Алексеевича Некрасова «Сеятелям»;

– повесть Аркадия Петровича Гайдара «Судьба барабанщика»;

– миниатюра Андрея Гусева (http://proza.ru/avtor/and_gus) «Бренди для друзей»;

– комедия Николая Васильевича Гоголя «Ревизор»;

– басня Ивана Андреевича Крылова «Ворона и Лисица»;

– роман Максима Горького «Жизнь Клима Самгина» и автобиографическая повесть «Детство»;

– роман Василия Васильевича Головачёва «Реквием машине времени»;

– рассказ Ильи Иосифовича Варшавского «Молекулярное кафе» и детективная повесть «Инспектор отдела полезных ископаемых»;

– рассказ Гордона Руперта Диксона «Мистер Супстоун»;

– стихотворение Вячеслава Ивановича Иванова «Славянская женственность»;

– роман Роберта Энсона Хайнлайна «Дорога доблести»;

– юмористическая книга Терри Пратчетта «Кот без прикрас»;

– роман Крейга Шоу Гарднера и Джона Томпсона «Назад в будущее 3», новеллизация одноимённого научно-фантастического вестерна режиссёра Роберта Земекиса по сценарию Майкла Роберта «Боба» Гейла;

– повесть Петра Иосифовича Капицы «Мальчишки-ёжики»;

– пьеса Эжена Ионеско «Стулья»;

– сказка Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина «Премудрый пискарь»;

– частично автобиографический роман Николая Алексеевича Островского «Как закалялась сталь»;

– роман Роберта Стивенсона «Остров сокровищ»;

– роман Ферита Орхана Памука «Имя мне – Красный»;

– сборник Александра Николаевича Житинского и Марианны Игоревны Цой «Виктор Цой. Стихи. Документы. Воспоминания»;

– рассказ Хорхе Луиса Борхеса «Вавилонская библиотека»;

– повесть Антуана де Сент-Экзюпери «Маленький принц»;

– семейные неологизмы Софьи Самокиш (https://dzen.ru/samokish_sofya_writer).

Аудиофайлы:
– песни группы «Аквариум» «Сонет», «Немое кино», «Максим-лесник», «Сергей Ильич», «Рыба», «Кардиограмма», «Иду на ты», «Не могу оторвать глаз от тебя», «Великая железнодорожная симфония», «Не коси», «Нога Судьбы», «Движение в сторону весны» и «Мается»;

– «Марш весёлых ребят» (слова Василия Ивановича Лебедева-Кумача, музыка Исаака Осиповича Дунаевского);

– песни группы «КИНО» «Верь мне», «Солнечные дни», «Когда твоя девушка больна», «Сказка», «Прогулка романтика» и «Каждую ночь»;

– «Ария московского гостя» (слова Александра Яковлевича Аронова, музыка Микаэла Леоновича Таривердиева);

– песни Александра Николаевича Башлачёва «На жизнь поэтов» и «Ванюша»;

– песни группы «Машина времени» «Три окна» и «За тех, кто в море»;

– либретто Модеста Ильича Чайковского оперы Петра Ильича Чайковского «Пиковая дама» по одноимённой повести Александра Сергеевича Пушкина;

– песенка из мультфильма «Приключения капитана Врунгеля» (слова Ефима Петровича Чеповецкого, музыка Георгия Ивановича Фиртича);

– песня группы «Наутилус Помпилиус» «Доктор твоего тела»;

– песня «Абстиненция морфинного генеза» группы «Беломорс» (слова Ольги «Коди» Горпенко и Анны «Зони» Комаровой);

– вальс, петый московскими цыганами «Ночь светла» (слова Леонида Григорьевича Граве и Михаила Александровича Языкова, музыка Якова Фёдоровича Пригожего и Михаила Александровича Шишкина);

– песня группы «ДДТ» «Я завтра брошу пить»;

– песня группы «Мумий Тролль» «Утекай»;

– песня группы «Белая гвардия» «Так восходит луна».

Видеофайлы:
– фильм «Цельнометаллическая оболочка» (авторы сценария Стэнли Кубрик, Майкл Херр, и Густав Хэсфорд, режиссёр Стэнли Кубрик);

– психологический триллер «Бойцовский клуб» (автор сценария Джим Улс, режиссёр Дэвид Финчер), экранизация одноимённого романа Чака Паланика;

– криминальный боевик «Красная жара» (авторы сценария Трой Кеннеди-Мартин, Харри Кляйнер и Уолтер Хилл, режиссёр Уолтер Хилл);

– постапокалиптический боевик «Безумный Макс: Дорога ярости» (авторы сценария Ник Латурис, Брендан МакКарти и Джордж Миллер, режиссёр Джордж Миллер);

– моноспектакли Евгения Валерьевича Гришковца «Как я съел собаку» и «Титаник»;

– монолог Геннадия Викторовича Хазанова на слова Бориса Яковлевича Розина «Сувенир» («На выставке роботов Японии»);

– фильм-притча «Друг» (автор сценария Эдуард Тигранович Акопов, режиссёр Леонид Александрович Квинихидзе);

– двухсерийный драматический фильм «АССА» (авторы сценария Сергей Давидович Ливнев и Сергей Александрович Соловьёв, режиссёр Сергей Александрович Соловьёв);

– рождественская семейная комедиия «Один дома 2: Затерянный в Нью-Йорке» (автор сценарий Джон Хьюз, режиссёр Крис Коламбус);

– двухсерийная новогодняя романтическая комедийная драма «Ирония судьбы, или С лёгким паром!» (авторы сценария Эмиль Вениаминович Брагинский и Эльдар Александрович Рязанов, режиссёр Эльдар Александрович Рязанов);

– двухсерийная лирическая комедия «Покровские ворота» (автор сценария Леонид Генрихович Зорин, режиссёр Михаил Михайлович Козаков);

– психологический триллер «Красный дракон» (автор сценария Тэд Тэлли, режиссёр Бретт Ратнер), экранизации одноимённого романа Томаса Харриса;

– комедия «Джентльмены удачи» (авторы сценария Георгий Николаевич Данелия и Виктория Самуиловна Токарева, режиссёр Александр Иванович Серый);

– комедии «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» и «Кавказская пленница, или Новые приключения Шурика» (авторы сценария Яков Аронович Костюковский, Морис Романович Слободской и Леонид Иович Гайдай, режиссёр Леонид Иович Гайдай);

– фильм «Мусульманин» (автор сценария Валерий Александрович Залотуха, режиссёр Владимир Иванович Хотиненко).

Исполняемые файлы:
– видеоигра компании Ubisoft Montr;al® Far Cry 3®.

Фотофайлы:
– Юлии Гапеенко (https://www.vecteezy.com/members/yganko);
– Faustino Carmona Guerrero (https://www.vecteezy.com/members/info357197);
– ahmed hedayet (https://www.vecteezy.com/members/thevelvetmuseshop587138).

---------
[1] Боль (нем.).
[2] Здесь – что почём (англ.).
[3] Здесь – чистый, неперегруженный звук (англ.).
[4] Здесь – пусть так (нем.).
[5] Здесь – пусть так и будет (англ.).
[6] По барабану (тат.).
]7] Наше вам (тат.).
[8] Здесь – дурачина ты, простофиля! (баш.-тат.).