5. Лотта. Шарлотка

Автор:   Лотта


На просторной кухне к вечеру стало прохладно – не солнечная сторона. Только огненным отсветом в малахите листвы, как бы обманным закатом, горели окна одного из новых домов у лесочка далеко внизу. Вера подошла к раскрытому окну и привычно изумилась широте обзора. Видно было Москву далеко-далеко. Верин взгляд мчался к центру – многоэтажками Тропарёва вдоль Ленинского проспекта, перескакивал через улицу Двадцати шести Бакинских комиссаров, задел светящуюся медовым солнцем свечку гостиницы Турист. Штрихпунктиром девятиэтажек и высоток бежал вдоль Вернадского на запад. А стоило притормозить и опустить глаза – вот тебе прячутся в зелёной тени второй мед, пустырь, приземистый коробок универсама.

Вера любила дали, пространства, даже зимние, перечёркнутые проводами и перерезанные рельсами, звуками поездов. Длинные летние дороги в экспедициях, любила многочисленных дорогих друзей, ходить-бродить по городам, по полям-лугам.

В свои почти двадцать два успела она окончить училище и поработать в театральных мастерских. Поэтому возвращение к вольнице было необыкновенно радостным.

Последний год работала дома и готовилась в институт. Поступила. Ну а потом, после вступительных экзаменов – настоящие каникулы, как раньше.

Этим летом, которое уже заканчивалось, Вера встретила своего принца. О нём напоминал подарок – кручёный из толстой проволоки медный браслетик на правой руке. Но принц остался в экспедиции, а Вера вернулась домой. Приехала учиться.
Жизнь ощущалась лёгкой, тёплой, разноцветной. И та, вчерашняя – заливные луга, город-мечта Новгород, большие руки принца, ласковые глаза. И та, что была впереди. Вера представляла себе его приезд, встречи и прогулки по Москве, осенней, зимней. Плюс учёба на первом курсе, новые друзья, учителя. Не жизнь, а сказка.

Новгород Веру не хотел отпускать. Качаясь на качелях с подругой, она вылетела из них, упала и сломала боковой отросток позвонка. Качели в музее деревянного зодчества были широкие, большие. Вероятно, на них нельзя было качаться стоя. Вера так остро запомнила ощущение полёта вверх, вниз и приземления под раскачивающийся ещё подвес, что могла, закрыв глаза, полететь и приземлиться сколько хочешь раз и в любой момент. Помимо этого, стало больно поворачиваться, но врач сказал, что нужно просто потерпеть.

К тому же уезжала она дважды. В день её отъезда был выходной, экспедиция прохлаждалась на природе. Августовский лес приветливо светлел. Хотя Верин принц напрасно разыскивал опята, да и рябине красной ещё предстояло зреть и зреть до заморозков, а всё равно было хорошо. Только вот в конце прогулки оказалось, что одна студентка заблудилась. Мужчины остались её искать. Женщин автобус отвёз в город, чтобы позже вернуться за остальными. У Веры был билет на вечерний поезд. Принц должен был её провожать, а вместо этого остался в лесу искать бестолковую студентку. Вера ждала, ждала, дособирала вещи, ходила по комнате, нетерпеливо смотрела в окно общежития, да так и осталась.

А на следующий день случился путч. Все были обеспокоены – как, что, ехать в Москву, билеты... Вере представлялось, что она выйдет из поезда на Ленинградском вокзале, а там люди с красными флагами и винтовками, как при взятии Зимнего. Но с билетами было всё в порядке. Принц отпросился с работы, и они весь день до её отъезда гуляли по Новгороду.

На вокзале в Москве, конечно, не было никаких красных флагов и винтовок, а была обычная вокзальная суета. И дома было как обычно. Необычно было в новостях. По правде говоря, Вера с сестрой Диной съездили к Белому дому. Под конец событий, под занавес, так сказать. Опасность и пик волнения уже схлынули. Там было оживлённо и почти празднично. Сёстры привезли бинты и перекись. Но вряд ли это уже было кому-то нужно.

Так-то Вера наслаждалась тихими почти пустыми днями. По крайней мере, после экспедиции они казались пустыми. Погода была тёплая и сухая. Окна открыты настежь. Привычный шум машин проспекта, довольно слабый, потому что далеко, и у них четырнадцатый этаж. Она просыпалась после девяти, гуляла с Реем – пегим невоспитанным спаниелем – на пустыре перед домом, потом читала Маркеса, ходила в универсам, что-то готовила к приходу Дины.
 
Изредка Вера делала вылазки в город – сдала слайды на проявку, сходила в ЦДХ на выставку. Потом побыла три дня у родителей на даче.

Этим вечером вместе с Диной они собрались готовить шарлотку. Ждали в гости Вальку и Генку, которые просто позвонили вчера и сообщили, что придут.

Вера познакомилась с ними в городе-мечте два года назад. Её попросили показать Новгород группе из семи человек. Среди этих семи и оказались: Валька, чернявый, похожий на индейца, артистичный, с гитарой наперевес и Генка, лобастый, напористый, очень искренний. Все семеро ребят и девчонок были классные. И выходные те были классные. Две гитары, песни БГ, Цоюшки, прогулки по городу и за городом. Вера знала Новгород лучше, чем родную Москву. Она могла бы его показывать вслепую – центр, дворище, Детинец, дорога на Юрьев и Витославлицы. Она знала, где можно хорошо посидеть на валу, где вкусно и дёшево поесть.

Уставшие, они зашли в Колобок на Большой Московской. Генка положил руку на столик, по рукаву ползла оса. Почему Вера не сказала ему? Может постеснялась? Оса заползла под рукав и укусила. А Генка потом влюбился в Веру. А она в Вальку. А у Вальки была Ирка.

Впрочем, это было дело прошлое. Теперь они были просто друзья, очень хорошие друзья. Вера любила вспоминать, как пригласила их всех на двадцатилетие. Человек пятнадцать. И подруги были из Новгорода, и друзья по училищу, и Валька с Генкой, и много ещё кто. Родители оставили ей денег и уехали на дачу. Она пошла на Черёмушкинский рынок. У входа встретились две цыганки. Они так легко и непринуждённо завладели её вниманием, так ловко сыграли на романтических мечтаниях, что Вера им позолотила ручки, все двадцать рублей отдала. Потом еле выкрутилась. Но праздник был чудный. Подруги из Новгорода подарили деревянный наборный пояс, серьги и ожерелье. В них Вера чувствовала себя лесной нимфой.
Дина чистила яблоки на шарлотку. Запела высоко: "там вдали за рекой загорались огни...", а Вера подхватила пониже: "заря догорала, сотня юных бойцов..." Песня звонко и тягуче развёртывалась над яблоками и тестом. Покружив под потолком вокруг светильника-тарелки, она уверенно проскользнула в открытое окно и свободно полетела на пустырь и в окна соседей. "И боец молодой вдруг поник головой. Комсомольское сердце пробито". Рей нетерпеливо и недовольно взлаял и получил от Дины спиральку яблочной кожицы.

– Ну расскажи ещё про принца, – просит Дина.

Она тоже мечтательная и романтичная. У неё стрижка-каре, большие серые глаза и ахматовский нос с горбинкой. А Вера – обладательница длинной, ниже талии толстой косы и зелёных глаз, – отвечает:

– Ну-у... он красивый... и умный.

– И всё?

– И надёжный, – Вера не умеет описать его глаза, которые становятся, в зависимости от настроения, то темными и яркими, почти синими, то светлыми и прозрачными, как небо на рассвете, его пшеничные волосы, сверху выгоревшие добела на раскопе...

Шарлотка уже в сковороде. Дина моет посуду и затягивает: "конь у дороги траву щипал...". Вера подхватывает: "ночь наступила, и конь пропал..."

Вера думает, как же хорошо. Хорошо, что я всё время думаю о нём, а он точно думает сейчас обо мне. Хорошо петь с Диной. Хорошо, что придут ребята. Хорошо, что мы будем счастливы с принцем. Может мы поженимся? И как это будет? Всё ведь изменится. Будет ли лучше, чем сейчас? Может ли быть лучше, чем сейчас?

Шарлотка приготовилась румяная и душистая. На столе стояли чашки, большая пиала с конфетами "Мечта". Дина курила на балконе. В окне кухни синело небо. Вере казалось, что если долго всматриваться в него, поймёшь, каким будет сентябрь. Как будут желтеть листья, как солнце будет цедить лучи сквозь них, делая ещё желтее. Как они с принцем будут шагать по листьям и щуриться, глядя против солнца и фиолетового неба. Как пойдут дожди и нужно будет открывать зонт, потом надевать тёплую куртку, потом шапку. Как она будет ходить в институт, который в пятнадцати минутах от дома. Мимо пустыря, мимо гостиницы, мимо церкви.

Её мысли прервал телефонный звонок.

– Верка, мы на Ленинградском. Едем в Питер. Так получилось. Очень надо. Майк...

– Алё, алё, Ген! Не слышу! Но ведь шарлотка... как же шарлотка?

Это какой-то сплошной паноптикум, думала Вера. Какой Майк? К этому нельзя было привыкнуть. Вот так вот позвонить? Это вообще нормально? Они старались, пекли, ждали... Какие же шалопаи, уму непостижимо! На их, Вальки с Генкой, языке это называлось "продинамить". С другой стороны, на них глупо было обижаться.

Совершенно бесполезное занятие.

А шарлотка вкусная была. Вера с Диной пили чай и болтали о том, о сём. И о принце, конечно. И о ребятах, которые ехали в питерском поезде. И даже о политической обстановке. Ведь в юности пульс времени немного ощущается каким-то седьмым чувством, хотя жизнь берёт своё, и все эти серьёзные, взрослые вещи оказываются почти декорацией, фоном.

Только потом Вера осознала, что Майк — это Майк Науменко. Он умер накануне. И ехали Валька с Генкой на его похороны. Вера тогда ещё плохо знала его песни. Была у неё всего одна сторона аудиокассеты, на которой ей записали квартирник Майка и БГ. А помнила она только "Сладкую N" и "Звезду рок-н-рола". Звезду можно было радостно, во весь голос орать вместе с Майком, погромче включив звук магнитофона. А заодно и открыв пошире окна, чтоб уж все вокруг могли насладиться сполна.

Вместе с Майком и августовским путчем уходило что-то большое. Уходила и страна, где родились Вера с Диной и их друзья. Пришли перемены, о которых так драйвово пел Цой, а с ним миллионы подростков. Может он и не этих изменений просил. Кто знает? Все сначала радовались переменам, потом не знали, правильно ли радовались. Потом вообще всё стало непонятно. В любом случае жизнь разделилась на "до" и "после". Судьбы ребят всё равно проросли через эту невидимую мембрану, как свежая и сильная трава весной, не смотря на все каверзы непростого времени. Которое, конечно, отразилось, как в зеркале в них, а они в нём.

Шарлотка вкусная была. И августовское синее небо тихо вечерело в большом окне кухни.

"Любой твой холст — это автопортрет
Ведь ты – это я
Любое слово — это ответ
Ведь ты – это я..."*



*(Б. Гребенщиков и Майк Науменко)