Горячие игры холодных сердец. Глава 66

                Глава шестьдесят шестая

      Утро среды 14 февраля выдалось хоть и пасмурным, но спокойным; ветер утих, а вместе с ним прекратился и снегопад – ещё накануне крупные хлопья, плотной стеной нависавшие над городом теперь лежали на земле, образуя обильные сугробы, которые сейчас расчищали снегоуборочные машины. Термометр показывал всего девять градусов; серое небо сливалось с белым покрывалом, лежавшим на земле и на деревьях, ветви которых были так же усеяны снегом – как в волшебной сказке из далёкого детства. В такое утро хотелось забросить дела, забыть о повседневной рутине и выйти на улицу – гулять в городском парке; заботливо поддерживать под руку любимую женщину, услаждая её слух приятными словами или, признаниями в любви – к тому же на то была причина – ведь сегодня День Святого Валентина, или как его ещё называют День Всех Влюблённых.
   Вот и Данилов уже полчаса как бодрствовал – проснувшись, когда ещё не было и десяти. Ранний сон приносил ему бодрое пробуждение и он не чувствовал себя разбитым, как бывало, когда он – переписываясь с Верой в личке – просиживал за ноутбуком до двух, а иногда и до трёх часов ночи, играя с ней в ту игру, в которой оба были всё равно что заложники. 
   Вылезать из тёплой кровати не хотелось, и он решил ещё немного понежиться под одеялом. Камин погас, и в комнате снова было холодно. Лениво повернув голову в сторону камина, он всмотрелся в фотографию. Снимок был тот же: миловидная девушка с короной на голове, собранными сзади светлыми волосами – застенчивой улыбкой сосредоточенно смотрела мимо наведённого на неё объектива.
   – Доброе утро, Вера, – произнёс он и тоже улыбнулся, ощущая тёплый прилив нежности пролившийся у него внутри. Он надеялся, что со снимка смотрела она. Хотя он и не любил восточный стиль, (большинство фотографий, появлявшихся в рамке, были сделаны именно в этом стиле), но ради неё, он готов был полюбить и его. Он готов был полюбить всё, что любила она, так же как и возненавидеть всех, кого ненавидела она. Но, думал он, она так внимательна и добра со всеми, что он сомневался, будто она на кого-то могла держать зло. Графиня, Салбина, письмо, её угрозы – об этом он не хотел думать. Всё это казалось ему естественным. Она любила его, и у неё были основания на поступки, какие она совершала, чтобы удержать его.
   Наконец он поднялся с кровати, надел халат и пошёл в ванную. Затем, прикурив сигарету, подошёл к окну. Снегоуборочные машины продолжали расчищать снег, отчего на шоссе снова возникли пробки. Глядя на суету, в которой тонул город, Данилов не без удовольствия отметил, что сам он никуда не спешил. Единственная мысль, точившая его сейчас и не дававшая покоя, была о Салбиной: кому и зачем понадобилось убивать её, и именно после их откровенной переписки. Не связано ли это убийство с их общением в личке. Узнала ли она что-то о Вере, чего не знал он. Он принялся вспоминать всё, что она ему писала, но ничего конкретного, что бы указывало на её смерть – он не нашёл. Обычный бабий трёп – подумалось ему. Ещё не давала покоя мысль: почему её убили на канале – месте, которое не однократно посещал он сам. Знал ли убийца об этом? А если знал, то возможно, это место было выбрано им не случайно.
   – Канал… – задумчиво произнёс Данилов, подбежал к столу и включил ноутбук. Идея, неожиданно закравшаяся в голову, заставила действовать с удвоенной силой – словно от этого зависела жизнь. Дрожащими от волнения пальцами он набрал: «Интересный Прозерленд».
   Не так давно он узнал: у города была собственная страница в контакте под тем названием, которое он сейчас и набрал в гугле. На странице обсуждались происходившие в городе события – как социальные, так и политические. Здесь можно было узнать, что за проблемы охватывают город, и какие используются меры для борьбы с ними. Так же описывались проходившие или уже прошедшие в городе мероприятия, где можно было культурно отдохнуть – что в первую очередь представляло интерес для гостей города, решивших провести здесь выходные или летние отпуска. Если Салбина действительно была убита на канале, то это «событие» должно было обсуждаться на странице – решил Данилов и принялся просматривать страницу. Остановившись на новостях датированных 10-м – 11-м февраля, он старательно перечитал всё, что предстало перед его сосредоточенным взором. Спустя двадцать минут непрерывного чтения, он нашёл-таки то, что его интересовало. Некая Авдотья Тихоновна Суздалева – проживавшая в этом городе – писала: «как красиво стало на городском канале, покрытом толстым слоем льда, который теперь служит чем-то наподобие катка, хоть снимай программу «Танцы на льду»…» Так же Авдотья Тихоновна сетовала на то, что в городе мало молодёжи. Данилов согласился с ней – он сам на это сетовал. Прилагалось и видео. Данилов открыл его. В снятом с мобильного телефона пятиминутном ролике группа школьников (всё-таки молодёжь в городе была) выделывала на коньках лихие танцевальные «па», кружась на льду, не хуже профессиональных конькобежцев, особенно ему понравились девочки. Просмотрев ролик и не найдя больше ничего из того, что его интересовало, он снова откинулся на спинку кресла и, попыхивая сигаретой, принялся размышлять дальше. Его удивляло, что жители города ни на что не жаловались: ни на отвратительное обслуживание их квартир ЖКХа, ни на повышение цен, некачественные товары, давно не ремонтированные дороги, работу мэрии, медицину и т.д., и т.п. Создавалось впечатление, что жители этого города были довольны всем, чем они располагали, ибо благосостояние города имело поистине невероятные масштабы. Что такое мошенничество, терроризм, убийства – всё, из-за чего «страдали» другие города – здесь этого как будто не было. А убийство Салбиной – было единственным «происшествием» о котором попросту умолчали – дабы никто не верил, что  т а к о е  могло случиться в их городе. «Хм», – хмыкнул Данилов с усмешкой и переключил мысли на другое: если верить только что просмотренному видео, которое было выложено днём 10 февраля, то в тот день канал был во льду. А следователь уверял, будто Салбину бросили в канал, где она и утонула. Убита же она была вечером девятого; за ночь канал никак не мог заледенеть так, что по нему можно было ходить. Даже, при двадцатиградусном морозе; а насколько Данилов помнил, таких морозов в феврале не было. Значит, человек, назвавший себя следователем – обманул его. Но с какой целью? «А может в городе есть другой канал?» – подумал Данилов и, резко подавшись вперёд – снял трубку со стоявшего на краю стола телефона, приложил её к уху и уже собрался набрать номер справочной, когда в трубке раздался женский голос.
   – Доброе утро постоялец! Я могу вам чем-нибудь помочь?
   – Кто это? – спросил Данилов, скривив рот.
   – Меня зовут Марина. Не хотели бы вы заказать завтрак в номер?
   – Нет, спасибо, – отказался Данилов, вращая глазами и кривя губы. – Я жду звонок, и, хотел проверить работает ли телефон, – соврал он и положил трубку.
   Медленно поднявшись из-за стола с видом заговорщика, он взял бутылку, вылил в бокал всё, что в ней оставалось, после чего резко повернулся в сторону камина.
   – С Днём Влюблённых, Вера! – произнёс Данилов, приподнимая бокал. – За нас, любовь моя! – с этими словами, он осушил бокал, смачно отрыгнул и с грохотом поставил на стол.
   Прикуривая сигарету, он продолжал свой монолог:
   – Что, Веруня, ваш город самый процветающий город в мире? если верить тому, что я сейчас прочитал, – опустившись в кресло, он продолжил развивать свою мысль: – Повезло вам с мэром! Помню, в новогоднюю ночь я его немного подразнил. Но, что не ляпнешь спьяну, – на миг он задумался, затягиваясь сигаретой. – Подниму вам, говорит, в этом году удои и пасеку, – он снова усмехнулся. – Не ты ли подкидываешь ему идеи? У тебя, Верусик изощрённый ум – в пору президентом быть. Кстати, где Смола? В служанках? А Салбину кто убил?.. Молчишь? Ну-ну…
   Его мысли прервал телефонный звонок. Данилов от неожиданности вздрогнул, и протянул руку, но прежде чем снять трубку, с выражением продекламировал:

                Жду, когда ты номер наберёшь, –
                Чтобы голос с головой накрыл,
                Заставляя вслушиваться в ложь
                И подыгрывать по мере сил.

   Потом снял трубку. С вызовом произнёс: «Алло!»
   – Господин Данилов, доброе утро, – это был дежурный. – Вы чего звонили? Хотите завтракать?
   – Спасибо, Шурик, я сам спущусь, – ответил Данилов, разочарованно: он надеялся, услышать голос Веры.
   – Как хотите.
   – Скажите – телефон прослушивается? – спросил Данилов, как бы между прочим.
   – Почему вы так решили? – удивились на том конце.
   – Да нет, это я так… – ответил Данилов и положил трубку. Застыв на месте, он закончил стихотворение:

                К страху перед пошлостью святой
                Выработался иммунитет.
                Было болью – стало пустотой, –
                Время, когда тебя со мною нет…

   Это стихотворение, недавно было найдено им в интернете. Как точно, подумал он тогда, оно подходит под их с Верой отношения. Стихотворение принадлежало перу Виктора Куллэ.
   – Я люблю вас Вера, но не решаюсь просить вашей руки – у меня нет ни гроша, – задумчиво произнёс Данилов, глядя перед собой, – а ведь совсем недавно я считал себя богатым, пока не родился мальчик. Если бы родилась девочка – я унаследовал бы титул и состояние… Но Сирил милый мальчик и я к нему привязался.
   У него было явно хорошее настроение. Возможно, причиной тому был перерыв в их с Верой отношениях; он словно поднялся из пучины зыбучих песков, которые медленно, но верно – засасывали их, не давая, ни единого шанса на спасение. А возможно всё было наоборот: он надеялся, что она вернётся к нему и они, умудрённые ошибками прошлого – на этот раз сумеют выдержать испытание чувств, и выйти победителями из этой непростой игры.
   Часы показывали пятнадцать минут двенадцатого, когда он вышел на страницу портала. В личку пришло сообщение.
   – Ты всё-таки соскучилась по своему любимке! – с дрожью в голосе произнёс он и открыл сообщение.
   Но он ошибся – сообщение было не от Веры. Писал генерал Топоров. Это сообщение он отправил ещё накануне – в половине двенадцатого ночи – когда Данилов уже спал и видел сны. Генерал писал: «Данилов, я считал вас порядочным человеком, а вы оказались чмом и предателем. Права была Вера, награждая вас этими эпитетами! Мало вам было на виду у всех морочить голову этой доброй, славной женщине, так теперь вы взялись за мою жену. Я всё знаю, Данилов… Хотя, наш брак давно уже распался, но всё равно это не снимает с вас ответственности. До её шашней мне нет дела. Пусть делает что хочет. Детей жалко…»
   – Однако, – вырвалось у Данилова, когда он прочитал сообщение. Снова повернувшись в сторону камина, где стояла фотография в рамке, он продолжил свой монолог: – А вы говорите, в вашем городе не бывает происшествий. А похищение графини де Морье, а убийство Салбиной, теперь вон жена генерала пропала! Вы считаете – она у меня? А ведь её здесь нет. Значит… – прервав себя на полуслове, он повернулся к столу и написал генералу: «Генерал, не понимаю, что вы хотите этим сказать? Причём здесь ваша жена? Объясните толком» – и принялся ждать ответ. Прошло пятнадцать минут, но генерал так и не ответил. Не выходила на связь со своими рецензентами и Вера, хотя с самого утра эта кучка старых лицемеров – как Данилов прозвал их – уже осыпала её поздравлениями с Днём влюблённых, желая, чтобы и в её жизни «случилась любовь».
   – У неё она уже случилась! – изрёк Данилов, испытывая отвращение к тому, что читал. – Это я!
   Выключив ноутбук, он пошёл вниз.

   «Трахать её надо было как следует, – думал Данилов, возвращаясь в номер, – тогда бы не ушла!»
   Чувствуя, как силы вновь возвращаются к нему, он снова включил ноутбук, вышел на страницу портала – генерал так и не ответил – и продолжил работу над новеллой «В омуте любви». К вечеру ему удалось-таки закончить её. Новелла заняла почти семь листов формата А4. В шестом часу, когда город погрузился в вечерние сумерки, он вышел на улицу. Было морозно и свежо – что ещё сильнее взбодрило его. Мимо проходили, держась за руки влюблённые пары; мужчины с юношеским восторгом признавались в любви своим подругам, а те – внемля этим ласкающим слух словам – отвечали улыбкой, не сходившей с их лиц. А может, никаких влюблённых и не было. Может, это было иллюзией, которую посылала ему мысль, что сейчас точила его рассудок. В который уже раз он представил себя рядом с ней; вот они идут, так же держась за руки, она что-то рассказывает, а он внимательно слушает её, и он счастлив, что ещё способен испытывать это Чувство… Но мог бы он сам подарить это Чувство другому…
   Сначала он отправился на городской канал; вода в нём, действительно замёрзла и теперь он (Авдотья Тихоновна не обманула) представлял собой что-то вроде катка. Вся поверхность была испещрена кривыми полосами и глубокими впадинами, несколько человек продолжали кататься. Данилову шутки ради захотелось присоединиться к ним, но коньков не было, а спрашивать – неудобно – потому он оставил эту затею. Произойди здесь убийство – думал он – тут вряд ли было бы так весело, полиция наверняка «оцепила» бы местность. Ни следов борьбы, ни крови обнаружить не удалось, и он пошёл дальше. Побродив по городу ещё около часа, он заглянул в кафе, из дверей которого соблазнительно исходил запах свежего кофе и не менее свежих булочек. Он вспомнил, что уже несколько часов ничего не ел, к тому же прогулка на свежем воздухе невольно, но заставила его испытать чувство голода, которое необходимо было утолить. Съев две порции пельменей со сметаной (его любимое кушанье), выпив две чашечки кофе с коньяком и прихватив бутылочку «Каберне де Тиньё» с собой, он, в девятом часу вернулся в номер. От генерала пришёл ответ: «А нечего и объяснять… Я знаю, что вы любовники». Дымя сигаретой, цедя из бокала, Данилов, не понимая, что у них произошло, написал: «С чего вы это взяли? Верка чего наговорила? Так не слушайте её – она психически неуравновешенная». Последние слова он написал намеренно – в надежде, что генерал поверит ему и «отвянет» от Веры. На этот раз, он ответил сразу: «Не смейте оскорблять её, юный нахал. Вы даже представить себе не можете, что это за Женщина! Да вы ногтя её не стоите! Жалею, что не встретил её раньше…»
   – Ой-ё-ёй, тоже мне Дон Жуан, – скривив губы в ухмылке, произнёс Данилов, решая не вступать со стариком в словесный поединок, который всё равно ни к чему хорошему не приведёт, а только отнимет время и испортит настроение. От Веры сообщений не было. В голову пришла сумасшедшая мысль: поздравить её с Днём влюблённых. Он открыл личку и уже написал: «Привет, Вера…», но продолжить не решился. Если она не выходит на связь, подумал он, значит, ещё не готова вернуться к нему. До сих пор она делала это первой. Не делай она этого – они давно бы расстались. Выбросив из головы эту безумную идею, он решил перечитать уже готовый текст новеллы, исправить ошибки, подкорректировать и утром выставить – к чему сразу и приступил. Это заняло ещё полтора часа. От генерала сообщений больше не было и, в двенадцатом часу – с мыслями о Вере он полетел в сон.
   В то время, когда Эва Шервуд отправила ему очередное сообщение, он, как в болоте барахтался в своём очередном кошмаре.
   Ему снилась объятая туманом болотистая местность, покрытая влажным мхом, канавами и рытвинами, по которым он и пробирался. Прежде чем ступить на влажную чавкающую поверхность – он тщательно «обследовал» её палкой – что сжимал в руках – и если она не проваливалась слишком глубоко – шёл дальше. Кирзовые сапоги сплошь были покрыты грязью и налипшей на них травой. Наброшенный на верхнюю одежду непромокаемый плащ – тоже был грязный. В левой руке он держал чёрный пакет, в который складывал попадавшихся на пути… лягушек. Пакет то и дело шевелился, а изнутри доносилось глухое кваканье. Заметив, как под ногами что-то шевелилось, он замирал, шарил глазами по мху и, воткнув палку в землю – наклонялся; хватал очередную лягушку, раскрывал мешок и присоединял её к остальным.
   Серая дымка тумана, застилавшая горизонт, постепенно рассеивалась, и он увидел молодую женщину – медленно идущую ему навстречу. На ней было белое платье с короткими рукавами, сливавшееся со светлыми, золотистыми волосами – одна прядь была заложена за спину, другая закрывала правое плечо. Первое, что бросилось ему в глаза – вложенная за ухо красная роза. Она подходила всё ближе и ближе. Он так и застыл на месте, будто врос в него.
   – Вера, – произнёс он, когда она приблизилась к нему, но не остановилась – так и прошла мимо, словно не заметив.
   Он повернулся. Теперь она стояла в трёх шагах от него. Гордо вскинув голову, она смотрела куда-то вдаль. В том месте, где она стояла – по земле стелился туман – закрывая её босые ступни.
   – Что ты здесь делаешь? – спросила она, не глядя на него.
   – Да вот, решил лягушек насобирать, – ответил он с улыбкой.
   – Зачем тебе лягушки? – этот вопрос она задала, по-прежнему не глядя на него.
   – Во Франции их ноги считаются деликатесом, – ответил он, намеренно заменив слово «лапки» на «ноги». – Ты говорила, что жила там. Должно быть и лягушек пробовала…
   – Фу, что за вздор, – произнесла она с отвращением.
   Тут он отвлёкся, снова заметив лягушку. Когда она перекочевала в мешок, он снова поднял голову на женщину. Она всё ещё стояла – глядя вперёд, словно что-то обдумывала – что-то важное для себя.
   – А я вот решил попробовать, – продолжал он. – Приглашаю на ужин. Придёшь?
   – К тебе? На ужин? – запрокинув голову, она звонко рассмеялась. Этот смех показался ему нездоровым – ещё немного – и с ней случится истерика.
   – Напрасно ты смеёшься, – обиженно произнёс он. – Ведь я серьёзно! – помолчав, добавил: – Я люблю тебя…
   – Любишь? – в её голосе читалось удивление. – Не верю тебе. Ни одному слову не верю. И, вообще, мне кажется, что ты женщина, причём, близкая мне…
   Последние слова он не расслышал – снова заметив лягушку.
   – Почему у нас так: когда мы расстаёмся – мы начинаем тосковать друг по другу, а встретившись, снова стремимся расстаться? – говорил он, опуская лягушку в мешок.
   – А когда ты злишься на меня, у меня точно сердце из груди выскакивает, – вторила она его словам всматриваясь в покрытый туманом горизонт.
   – Стало быть, мы ненавидим друг друга, – повёл он плечами.
   – И любим друг друга, – повторила она его жест.
   – Ненавидим, потому, что любим, – говорил он, задумчиво глядя перед собой. – Мы ненавидим, потому, что связаны друг с другом. Мы ненавидим наши узы, ненавидим любовь. Мы ненавидим самое сладостное, которое есть самое горькое, лучшее, что дарит жизнь. Возможно ли, спрашиваю я себя, что ты впитала моё зло, когда я от него освободился, а твоё добро вселилось в меня? Если это я сделал тебя злой, я говорю «прости» и целую твою руку, что ласкала и царапала… руку, что вела меня в темноте… вела по долгому пути… к тебе…
   – Не верю тебе! – перебила она. – Твоя любовь – сплошное безумие, на которое я пошла, как за крысоловом пошли дети, на звуки его певучей флейты. И, пропала. Я почувствовала себя нужной, летела на огонёк этой выдуманной любви, но дорога превратилась в тропинку, испещрённую острыми камнями, ранившими мои босые ноги. Ни одному слову не верю, – повторила она и резко повернула голову в сторону, словно что-то услышала.
   – Слышишь, как стукнул судейский молоток, – произнёс он, глядя в ту же сторону, что и она. – Как отодвинулись стулья – приговор вынесен, служители правосудия покинули зал. Мы навечно обречены любить друг друга. Наверное, поэтому мне так хорошо с тобой, и я считаю тебя совершенством, и не могу уже представить свою жизнь без тебя! – отведя взгляд, он повернулся в ту сторону, куда недавно смотрела она: впившись взглядом в горизонт, как будто подражая ей, он продолжал: – Но вот, тучи развеялись! Небо бездонно. Нежный ветерок, чувствуешь, как он ласкает кожу! Это и значит жить! Да, сейчас я живу, сейчас, в этот миг! И моё «я» растёт, выпрямляется, утончается, становится бесконечным. Я повсюду. Море – моя кровь, горы – мой скелет, я в деревьях, в цветах, и моя голова упирается в небо, – он резко поднимает голову кверху. Из мешка уже не доносится кваканье, словно лягушки прервав свой «диалог» тоже слушают его, – Я обозреваю космос, и этот космос – я сам, и я ощущаю в себе всю силу Создателя, ибо это я. Мне хочется взять в руки всю эту массу и вымесить её во что-то более совершенное, прочное, прекрасное! Хочется, чтобы всё сущее и все создания были счастливыми: рождались без боли, жили без горя и умирали в тихой радости! Вера! Давай умрём вместе, сейчас, ибо через секунду на нас снова навалится боль.
   Наконец, она перевела взгляд на него. Она смотрела на него с вызовом, но была неподвижна, словно оцепенела в апатии властности. Выражение её лица было жестоким – черты обострились; обычно оно было мягче и нежней. Но вот сведённые губы дрогнули, и лицо осветилось улыбкой.
   – Андрюша! – произнесла она так, словно только увидела его. – Неужели это ты – мой милый Андрюшенька?
   – Вера, послушай меня, – эти слова он произнёс как молитву. – Уж так получилось у нас – когда мы встречаемся, всегда есть кто-то, кто стоим между нами. Так давай покажем ему (или ей), что мы любим друг друга, и пусть он оторвётся от нас, как лист, что срывает осенний ветер. Пусть знойное солнце стреляет лучами с забора вишнёвого сада.
   – Какие слова, Андрюшечка! ты прямо – поэт! Мой славный поэт! – изрекла она нежным, умиротворённым голосом. – Ну, мне пора, – сказала она чуть погодя. – Собирай своих лягушек, а я побегу. До вечера, любовь моя! Мой добрый, славный, Андрюшенька! Как я люблю твоё имя…
   Он заметил, как она подалась вперёд и уже собралась подойти к нему, но, словно опомнившись – остановилась, на мгновение замерла, после чего – медленно повернулась и, также медленно пошла, постепенно набирая шаг – всё дальше и дальше отдаляясь от него. Долго он смотрел ей вслед не в силах сойти с места, будто прирос к нему, пока не почувствовал тяжесть в левой руке, в которой держал мешок. Он раскрыл его. Вместо лягушек теперь там лежала… голова. Он узнал её – это была голова Салбиной; глаза были скрыты под очками с крупными линзами, придавая ей сходство с жабой.
   – Я же говорила вам, Карлос, оставьте её в покое. Она далеко не та за кого себя выдаёт, – шевеля кровавыми губами, произнесла голова и звонко рассмеялась. Он отбросил мешок и, утопая в грязи, бросился бежать.
   Оглушив номер вырвавшимся из него во сне криком, Данилов, наконец, проснулся. Он долго лежал, приходя в себя не в силах пошевелиться, чувствуя, как холодная испарина пронзила всё его охваченное страхом тело.