За дверью были они

За дверью были они.
Я ждала их. Каждое утро, в шесть часов двадцать минут, — солнце в это время только совершает уверенные шаги по небу, — и медсестры, утянутые белым, надушенные голубым хлором, гремят по коридору капельницами, передвижными столиками с неповоротливыми колесиками: совершают обход.
Вежливо распахивают палаты, выпуская душный сгусток больничного духа, исходящего от тел, еще спящих, свернутых, ожидающих окончания тревожного сна; содержание снов моих соседок угадывалось по измученному выражению бледных землистых лиц.
— Подъем, голубушки, подъем! — нараспев, будит одна, с круглым лицом, похожим на свежую сдобу. — Сидорова, — обращается к одной, — тебе уже первой надо быть готовой к процедуре!
— Еще пять минут, — бессильно послышалось из-под белого одеяла. — Всего-то пять минут…
Но рука, ловкая, быстрая, жилистая рука легко в воздухе взмахнула катетером, проведя его к капельнице, так же легко, словно ловя муху, вонзила иглу в вену.
— Не больно, Сидорова, не больно! — легко говорит она. — Минут тридцать лежать и не дергаться.
То же проделывает с остальными. Солнце уже высоко поднялось, и его луч упрямо и назойливо освещал палату.
Просыпались, тянулись.
Наконец, она подошла ко мне Я задрала рукава. На сгибе локтя расцветали темно-синие синяки, ноющие при любом движении; я вынуждена держать руку в согнутом положении, как нищая у вокзала: достоевская юродивая в пуховом платке, с опухшими глазами, неумело складываю пересохшими губами слова…
— Иванова, — вздыхает медсестра. Ее пушистые волосы напоминали ростки пшеницы, и те выглядывали из-под медицинской шапочки. — Ой, Иванова, что делать с венами такими…
Я ничего не отвечаю. Руки по швам. Правой сжимаю кулак, как могу — сонная слабость одолевает и тянет меня.
Быстрая боль — только жмурюсь, на дурго нет сил. Поворачиваю голову и вижу: уже пустили дым-туман. Я закрываю глаза, пытаясь заснуть; но знаю, что сон, который приснится, если и встревожит, он принесет откуда-то, где, наверное, рождаются сны и, быть может, густеет и выходит туман, другое чувство, страшнее боли.
Я не могу его уловить, не могу дать ему возможности остаться, — бесформенное нечто поражает меня, как молния, и я молчу: просто терплю, ожидая, когда наконец все отступит и вернется к началу.
Но в начале не было слов.
Всегда — темнота. Появляются руки врачей. Они помогают мне выйти на свет, а свет — он холодный, и как громко, как страшно он гудел, и как тяжело вздыхал врач, извлекавший меня.
И проносится ветер над большой рекой. Он поднимается вверх и, долетев до города, холодным потоком упал, точнее — скатился по невидимой плавной кривизне; он упал на город на большой реке. Ветер коснулся улиц города и взвыл, когда коснулся брюхом напряженной линии рядом с путями, по которой мчится электричка. Ветер поднялся выше, когда стая птиц выстроилась в стройный ряд, чтобы совершить столкновения; ветер, описав круг, направился к Стрелке, где трамвай с разбитым окном остановился и выпустил толпу, а после, растрепав тополя, ветер вернулся к реке, откуда помчался дальше.
По осени и всегда поднимается этот ветер с большой реки, а трамвай номером три всегда совершает вынужденную высадку пассажиров, потому что рука мальчишки уже сжимает пространный камень, впитавший влагу… Всегда летит в окно третьего трамвая, и в осколках, последнее, что я успеваю уловить в тумане, отражаются щебень вечной стройки, тополь, тянущийся к небу, и дом с пустыми окнами. Щебень. Тополь. Дом. Ч е л о в е к.