Миф Обломова

Под ним огромное пятно пота на простыни, и его очертания причудливым образом в его полусонном и полубодрствующем сознании складывались в меловой узор, которым обозначают положение трупа. Петя морщится, потому что с кухни доносится раздраженная суета матери и потому что в открытое окно вползает невидимый сигаретный серпантин. Это отец, опять на кухне курит. Постель заправлять не стал. На часах 7.45. В ванной он в старой толстовке, в одних трусах, босой умывается. Если пойдет в душ, отец не довезет.
На кухне хрустит тостом с маслом и увлажненным сыром, пьет остывший чай с сахаром, а в голове Петя вспоминает расписание. Неторопливо собирается под голос матери, который заполнил всю квартиру. Она в его комнате, она в гостиной спорит с репортером, она на кухне моет посуду, она в ванной сушит волосы, она в коридоре красится, брезгливо открывая рот, отец смеется и торопит ее. Мама ни с кем не говорит в машине. Дом, за домом дом, за домом, где живет Серега, парк, в парке листва, грязь и деревья, еще небо, то же грязное.
Петя в кабинете, и первый урок — литература. Инна Леопольдовна в тонкой просвечивающей синтетической белой блузке и в юбке. Девочки над ней аккуратно и тихо посмеиваются, они прикрывают рты. Спать хочется, еще от рубашки пахнет, он это замечает. Обломов. И. А. Гончаров. Что такое ОБЛОМовщина. В классе лампы гундосят, а у шкафа — снег из штукатурки и цветы, они полумертвые, и от них исходит очень холодный и сырой запах, от этого мутило.  У доски Лена, она читает быстро и живо. Димка толкнул Петю в бок и легким кивком указал на Инну Леопольдовну и ее блузку. Петя слегка ухмыльнулся, почти незаметно, как вор. Потом вышел Вова. Было бы неплохо, если бы он растянул эту экзекуцию на добрые минут двадцать. Алина смотрит на Петю. Тихая вибрация, и телефон на режиме Night tone озаряется слабым желтым светом. Ты сегодня со мной? Не знаю, у меня репет будет в три. Понятно. Вова садится, и Инна Леопольдовна прикрывает плечи и бюст, а потом далеким и заунывным голосом, от него у Пети в ребрах ощущение колики, пускается в длинный монолог. Название дружининской статьи просто повторяет название книги. Это вообще свойственно Дружинину-критику. Он никогда не дает, простите, не давал названий для своих, простите, не давал названий своим статьям. Димка снова толкает в плечо, только в этот раз больно. Тоска опускается на класс тихо, как вязаный платок Инны Леопольдовны, и очень хочется закрыть глаза и широко зевнуть. Интересно, что оба критика поначалу берутся определить художественную манеру писателя. До конца еще минут двадцать, Пете очень холодно в одной рубашке.
От труб пахнуло земным, ноябрьским, почти зимним холодом, от того сон, не осуществившийся ночью, закидывает крючок и невидимой силой тянет-тянет-тянет, уговаривая Петю заснуть. Петя-Петя, Петенька-Петрушка, закрывай глаза, закрывай-засыпай, ртом пошире ты зевай, Петя Иванов, Иванов Иван Иваныч, Иванов, Иванов!
На физкультуре в очередной подаче он слишком высоко закинул мяч; тот, естественно, потерял определенную скорость и степень закрученности, он плохо понимал в физике и поэтому не очень хотел ошибиться, даже в мыслях, в терминологии и объяснении своей неудачи; мяч касается потолка, ребро мяча метится, белое пятно позорно ослепляет Петю, он весь потеет; он выставляет прямую руку, натянутую розовую ладонь, позволяет себе слегка подпрыгнуть, чтобы удар точно пришелся на уже по-простому летящему, нет, ползущему красильному воздуху физкультурного зала, и бьет — хлоп! Только Димка с Вовкой и Геней не довольны. Лена улыбается, и губы у нее пропадают, и она довольно говорит аут, а Петя идет в раздевалку, и его заменяет Серега.
— Мазила ты, Петрух, — говорит Дима.
Он ест столовую пиццу, и Петя видит в его набитом рту еще не смоченные слюной и разорванные неоформленными, почти детскими, резцами куски колбасы, теста, маринованные огурцы, жареный и подгоревший лук.
Димка чавкает, а Петя ставит стакан с чаем на стол, и тот весело плещется о стенки бывшей белой кружки.
— Тебе ж говорили, не надо высоко… Ты это, силу как-то не рассчитываешь…
— Подумаешь, — растерянно отвечает Петя. — Ночь дурацкая, голова болела.
— Б-блин, — Вова бьет себя по голове. — Опять по матеше ниче не сделал. Опять она меня к доске позовет.
— Относись к этому по-философски, — отвечает Серега.
Он аккуратно перекладывает пачку сигарет из школьных мятых брюк себе в рюкзак.
— Это как? — Вова вздыхает и сбрасывает все в свой портфель.
— Ну… Мне старший брат там рассказывал… Типо как стоики.
— Чего, чего? — Ржет Димка.
— Да ну тебя, дебил, — отвечает Серега.
Обижается.