Смотритель маяка 1

Длинная коса огибала безымянный островок с маяком, словно суша собиралась поглотить его, отобрать у океана играючи, предоставив ему следующий ход в бесконечной партии.

Игра эта занимала годы, поэтому Анфим не мог уловить движений, только знал, что она ведется от сотворения и кончится гораздо позже него.

Новая волна ударила об уступ маяка – неповторимая и неотличимая от мириад других волн, когда-либо существовавших и будущих. В прилив они с южной стороны омывали каменную кладку фундамента, на котором стояла башня в четыре яруса, увенчанная граненой колбой. А когда воды отступали, островок значительно прибавлял в размерах, почти смыкаясь с пологим берегом.

В это время, если было настроение, Анфим собирал разбросанных на песке моллюсков – в основном, пурпурных гребешков и лаково-черных мидий; реже устриц, сердцевидок и мелких будто фасоль каури в чудных крапчатых раковинах.

Второй день штормило. При этом небо над маяком оставалось безоблачным, синим и глубоким, чуть подернутым водяным туманцем, поднятым с поверхности океана. Только вдалеке над горизонтом растягивались в ленты бурые тучи. Даже за десяток миль было видно, как быстро они двигаются по ветру.

Запертый на острове непогодой, Анфим молча и подолгу смотрел в окна верхнего яруса, где был сделан кабинет смотрителя маяка, с балкончиком и неновой мебелью, доставшейся ему от чреды предшественников. Иногда он засыпал, или молча перекусывал, или что-нибудь бормотал под нос, потому что человеку трудно вовсе молчать, даже находясь в одиночестве, и переходил от окна к окну, в которые колотился ветер.

Зимой на все окна маяка, кроме одного в этаже, для тепла надевались ставни, подбитые просмоленным войлоком. Теперь же поздней весной с его ярким солнцем даже в ветряную погоду в маяке было душновато, если не проветривать. Снизу сквозь распахнутые люки в полу вверх тянуло солоным сквозняком, свежим и порывистым, от которого хотелось ринуться куда-то – и бежать, бежать, не останавливаясь, пока достает дыхания.

Каждую весну в одно утро, вдруг, в маяке становилось тесно – и Анфим при любой возможности старался оказаться снаружи, сам себе надумывая причину.

Тогда на верхний выступ скалы, куда не доставала вода, помещалось тяжелое дубовое кресло и в поправленном после зимних штормов кострище за полночь полыхал плавник дивными цветами, каким не горит обычное дерево. А окрашенная алым лодчонка с утра до ночи шныряла туда-сюда с островка на берег, где под нависающей дюной уже лет полтораста стоял бревенчатый почерневший домик с дощатой крышей, устроенный на толстых лиственничных сваях.

Движимый неведомой силой, в первый день таких путешествий Анфим до крови истирал о весла ладони, а уже через неделю кожа на них дубела и к концу октября, когда он прекращал ходить на лодке, кроме необходимости, становилась словно неживой, бронзовой и каменно-твердой.

Дюна густо поросла низкорослой ивой, кустарником-колтуном и колосняком, которые запутали ее изнутри и остановили. Пропитанный травяными соками песок слежался, сросся годами в твердь. Только в сильный дождь кое-где он языками сползал на берег, оставляя вязкие, скоро замывавшиеся следы, обнажая шершавое нутро сонной дюны.

На трех первых ярусах маяка находились припасы и инструменты, туалетный закуток, печь с конфоркой, аптечный ларь, бельевой комод и кровать.

На четвертом ярусе в кабинете на стенной полке лежали его заметки для техников, приезжавших раз в два месяца на починку, рабочий журнал смотрителя и разрозненные черновики некоего литературного опуса, который он задумал, но который так и не получил ясных черт. Остальное место занимал узкий верстак и слезящиеся смолой поделки из непросушенной сосны – шлюпы, табакерки, модели зданий и неловкие фигурки сказочных зверей. То, чем он занимал себя в казавшемся бесконечным потоке дней.

На столе были раскиданы книги и лежала папка с наставлениями по уходу за маяком, которые Анфим знал наизусть. В сущности, книги он тоже знал почти наизусть, потому что было их всего семь – столько лет он сам жил на островке, так что каждая была им перечитана много раз.

На стуле, обитом кожей, дремал жилистый крупный кот, приблудившийся к маяку пару лет назад. Кот был тих и неприхотлив, и ходил где вздумается. Ловил птиц и мышей в траве, и не пренебрегал ничем, что ему дает человек. Иной раз Анфим вообще забывал о нем, пока тот снова не являлся перед глазами. Кота он называл Усачом – за длиннющие рыжие усы, торчавшие во все стороны на широкой морде, перемеченной старым шрамом.

Ветер выл и зудел в щелях.

Поглядев сотый раз на волны, Анфим встал из-за верстака, наладил над горелкой потертый чайник, бросил в воду щепоть травы и закрыл медную крышку. Кот, не открывая глаз, дернул ухом на резкий звук.

Тут же, словно вторя ему, сквозь непрекращающийся гул океана внизу под маяком раздался глухой удар и короткий древесный хруст, как бывает, когда небольшое судно ломается о скалу. Затем крик, быстро оборвавшийся. И снова только шум волн.