День рождения

Я сидел в окружении тёмных голов. Было шумно, и тени образовывали неоновые прямоугольники и квадраты, которые расплывались в толпе. Они двигались, от этого немного кружилась голова, и ещё эта музыка — вязкая, тягучая — как будто давила на виски. Мы пили ром-колу: две девушки (одну из них я знал, другую — нет, потому что имя у неё было такое, что я никак не мог запомнить), и ещё двое — мои друзья, Дима и Антон, длинный и красивый, а я просто сообразительный. Вот такой компанией мы сидели за столиком и болтали о вещах, которые на трезвую нас волновали мало.

Мы сидели прямо рядом с диджейской стойкой. Там стояла девушка, которую Антон хотел пригласить познакомиться: это мы заметили, когда выходили курить, — Антон чуть ли не заскулил от настоящего, мужского отчаяния, когда предложил ей сигарету, а та как-то так скривилась, что видно было, как у него уши покраснели даже в такой тёмный вечер. Антон приуныл и ещё ногой дёргал от напряжения — он уже одиннадцать месяцев как расстался с предыдущей девушкой, и сегодня был категорично настроен на то, чтобы познакомиться с какой-нибудь глупенькой красавицей. Он пил уже четвёртую по счёту ром-колу, а никого так и не зацепил.

Дима, тоже тот ещё тип, почти не захмелел и так сладко разговаривал с одной из двух девушек — это можно было понять по руке, которая лежала на её бедре.

— Я не буду, — буркнул я в ответ на предложение Антона встать и выпить за… За птичку. За какую там… — Меня немного… того самого, — это я уже пытался членораздельно выговорить, чтобы не смущать вторую девушку. У меня всё-таки на неё были планы. В определённом преломлении света от фонаря я умудрился её разглядеть: она была даже ничего, очень похожа на одну актрису — большие глаза и густые золотистые волосы. Прям славянка. Сейчас она сидела и смотрела безучастно, потому что, наверное, хотела домой.

Мы вышли на улицу. Я курил, и ветер с набережной — ой, как хорошо — меня на время перестал мутить.

— А я сейчас… — она начала и тоже закурила, так красиво, что мне захотелось сказать ей что-нибудь особенное. — А я, наверное, через час-два домой.

— Ну так жаль, конечно, — ответил я, стараясь придать голосу лёгкое разочарование. — Мне очень хорошо, что ты с нами.

Это было глупо, и она это понимала. Но я так хотел увидеть её улыбку. Я же вокруг неё, как собака на задних лапках: и про Хичкока, и про Сартра, и про скачкообразное движение ионов натрия… Вот, она улыбнулась. Только бы вспомнить, как тебя зовут.

— Ну и чего мы тут сидим? — возмутилась другая девушка, которую Дима уже почти очаровал. — Место тут… Да блин, и музыка, и люди — всё какой-то…

— А куда ты предлагаешь? — спросил Дима. Он уже был не трезвый, и меня это наконец успокоило.

— Ну, друг у меня есть один… В баре вниз по улице работает: там и алкоголь, и музыка… Ну короче, здорово будет!

Я потянулся за ром-колой, но девушка положила мне на плечо руку и мягко шепнула на ухо:

— Тебе бы не налегать. Мы сейчас пешком пойдём, а нам ещё пить долго.

— Так я могу и не пить, — ответил я. — Ты только скажи — и я не буду.

Она улыбнулась. Кира что ли? Да ну какая Кира, не так её зовут.

— А кто за счёт платить будет? — спросил Дима, и его нагловатая физиономия так и напрашивалась на крепкое слово.

— Да я могу, — сказал Антон.

Он настоящий друг, а Димка… Я думал об этом, пока мы стояли, курили и ждали девушек.

— Это я-то мудак? — обижаясь, спросил Дима.

— А это потому, Дима, что ты у меня и телку увёл, и бабла задолжал, ещё и живёшь в одной квартире со мной, а плачу я и за свет, и за газ, и за еду, а от тебя — ничего.

— Ты бабло с дружбой не мешай! — возмутился Дима. — Я тоже вкладываюсь, ты об этом подумай.

— Ну это разговор не на трезвую, ребята, — сказал Антон.



Мы шли по тёмным улицам. Девушка прижалась к моему плечу. Я курил, а она тихо ёжилась — ночью уже было холодно, и до этого шёл дождь. Антона немного мутило, он опёрся о стену. Дима ушёл куда-то далеко вперёд. Мне вдруг стало жалко Антона.

— Ой, как мне нехорошо, — простонал Антон.

— Да ты чего, — ответил я, присаживаясь и хлопая его по спине ободряюще, но в меру. — Сегодня такой вечер хороший. Ты хотя бы сока выпил бы.

— Да ну его, — резко бросил Дима. — Ты мужик или не мужик?

— Ну мужик.

— А ты меня уважаешь?

— Ну уважаю.

— Да что ты всё «ну» и «ну». Ты ещё «вроде» скажи.

И Дима, разогрев ладони, слегка хлопнул Антона по щеке — для бодрости. Тот, взбодрившись, пошёл на Димку с кулаками, а Дима, смеясь, убегал. Всё это выглядело так, словно мы потерявшиеся дети. Они бегали, оба смеялись, толкали друг друга в бок. Антону стало лучше. Дальше они шли, обнявшись, пьяные, живые, напевая какие-то дурацкие песни.

— Ты чего встал? — спросила безымянная красавица.

— Да я так, задумался, — ответил я, закурив.

— А, ну думай, — сказала она и пожала плечами. — Ты мне сигарету дашь? А то я уже раз пятый спрашиваю, а ты молчишь.

— Правда?.. Да я, наверное…

Да я, наверное, действительно задумался. Мы почти подошли к бару, а в спину ветер и голоса, почти знакомые. И от этих голосов всё как-то тоскливее сжималось, скручивалось, и всё на выдохе — раз, два, — и снова так… Да и чего это я. Сегодня каемся, завтра пьём. Нет, лучше так: сегодня пьём, завтра каемся. Я свою красавицу обнял и поцеловал. Без языка, конечно — первый поцелуй он должен быть таким, что после него хочется возвращаться. У меня получилось. Она сказала, что я красивый. Мимо прошли Антон, Дима и подруга, а мы с красавицей стояли у входа. Она курила из моих рук, и это было красиво. Когда девушка тобой интересуется — даже если ты не Ален Делон, — это лучше любого вина.



Ну вот мы и в другом месте. Играло неплохое техно, а техно мне нравится больше, чем попсовая ерунда. Ровесники наши — что по ту сторону бара, что по другую. На кухне, наверное, какие-то взрослые.

Музыка, скажу я вам, сильно меняет атмосферу. Я пил уже пятый бокал. Девушка-без-имени сидела рядом и рассказывала очень увлекательно о своей учёбе. Училась она на филфаке, магистрантка, исследует что-то про СМИ. Мне слушать её было в кайф — умные девушки заводят не на шутку.

Я сидел в окружении пьяных, тёмных, светлых и лысых голов и думал. Думал так, что мысли начинали приобретать почти вещественный вид, и даже виделось их замедленное движение. Они почти рассеивались, если мысль перескакивала с одной на другую, а потом возвращалась обратно. Всё это происходило так интенсивно, что движения мыслей были еле уловимы, и главное в таком деле было удержать фокус. И плевать, что красотка задала вопрос, а я ответил что-то невнятное, и теперь она целуется с Антоном, а Дима со своей девушкой решили устроить романтический вечер прямо за баром.

Всё это было уже не важно, потому что всё это было физическое, и от этого мутило. Я почему-то думал о чём-то грустном, хотя грусть эта не была очевидной. Это был скорее прыгающий из стороны в сторону комок, сгусток, перекати-поле из мыслей, которые сочетали в себе слова, обещания и ещё не совершённые действия. Поэтому я встал, пошёл в туалет, умылся — и не чувствовал лица. Пытался заставить себя улыбнуться себе в зеркале, но в зеркале я не улыбался, только смотрел пусто и глупо. Я вышел и снова заказал ром-колу, но от запаха мне стало дурно. И так повторялось несколько раз, пока я наконец не оставил попытки пить дальше.

Дима сидел со мной, девушка вокруг Антона жужжала. Я пил минералку.

— Знаешь, Диман, — ответил я на его немой вопрос, — день какой-то странный.

И, говоря это, я чувствовал, что хочу почему-то расплакаться. Но только не при Диме — я поплачу где-нибудь потом, пока буду ехать домой.

— Тебе бы, по-хорошему, тоже встряхнуться, — сказал Дима, и я с ним полностью согласился. — Но я хочу, чтобы ты проспался. Выглядишь ты, друг, ужасно.

Вот что по-настоящему может задеть меня — это замечание относительно внешнего вида. Но Дима имел в виду, наверное… Да ну и не должно.



Признаюсь. Я часто пью, да так, что меры не знаю. Порой нажрусь так, что могу забыть, как пишутся некоторые слова и отдельные фразы. «Я» и «Вы». «Прости» и «это был последний раз». Всё это превращается в бессмысленный клубок. И здравомыслящий человек ответит что-то в духе: «Да проспись ты!» И будет прав, хотя сам будет не трезвее.

В заметках в телефоне я оставил автограф: «извиниться перед Кирой». Какая же хорошая эта мысль — пожалуй, она была первой за последний вечер.

Я оказался в такси дай бог в пять утра. Сколько я выпил — боже. Всё вокруг было серым и сухим, так начинается осень. А что мы, кстати, отмечали? Водитель такси оказался человеком неприятной наружности. Я сел на переднее сиденье. Попросил открыть окно. «Ну ручкой покрути», — буркнул он себе под нос. Вот тип, — подумал я. Ну открыл. Поток холодного воздуха врезался мне в лицо, и я неловко поправлял спутанные волосы. Водитель закурил.

— Я закурю с вами? — робко, осторожно спросил я. Почти убаюкивающая симфония звуков: лёгкое скольжение ветра, нежный шум автомобиля, самое гнусное радио с подборкой пыльных реликтов из молодости моей мамы. Всё в напряжении, в неге, в предвкушении.

— За что уплочено, на том и кончено! — сказал водитель, улыбаясь.

Правой рукой, почти дрожа, я отправился в путешествие по карманам пальто: ключи, зажигалка, телефон, карта, деньги, паспорт, зубочистка, визитка из мебельного салона — всё это только левый карман. Зажигалка нашлась. Я запустил руку в правый — о чудо! Пачка сигарет. Характерный толчок — и сигарета, довольная, выпрыгивает, совершая ловкий кульбит, и приземляется на губы. Щелчок зажигалки. Я долго делаю первый затяг — и тело, изнемогающее от похмелья, наконец получает райское наслаждение.

Когда сигарета была докурена и выброшена в окно, я задумался о том, что буду делать дома. Солнце поднялось. Город, пыльный, светился, как назло. Ожидается дождь и переменная облачность, — сообщила синоптик по радио.

— Да врёт как дышит, — буркнул таксист. — Сегодня жара весь день.

— Ага, — ответил я.

Я понимал, что его могло обидеть моё безразличие. Мне уже было плевать. Мысли о Кире — они замещали всё. Я чуть не выполз из такси. Трясущийся лифт — в нём пахло острыми женскими духами, мужскими носками и старческим запахом — доставил меня до пустой квартиры. В ванной я сбросил в кучу свои тряпки, забрался в душ, а после, накрывшись на голое тело прохладной бутылочкой минералки, в постели думал о Кире.

Я представлял — живо и ясно — её лицо, обрамлённое шелком густых каштановых волос, падающих на плечи. Она грустна, потому что я сильно обидел её. Это ничего, — говорю я себе. Кира никогда не опускает взгляда: она всегда смотрит в самое нутро. У неё красивые голубые глаза, большие-большие, в них обида, но больше — любви. Кира любит меня и обязательно простит. Я возьму её руку и поцелую за ухо — в это укромное место, которое она не позволяет целовать никому. Я обниму её и прижму к груди, осыплю потоком мальчишеских, глупых извинений. Кира тихо начнёт качать головой. Я поцелую её руки и извинюсь. Она положит голову мне на грудь — и тогда Кира улыбнётся. Особенная улыбка, в своём единственном виде: Кирина прощающая улыбка. Я знаю, что она подарит мне новую надежду. Кира знает, что я снова, может, через два-три месяца, пресытившись мерным темпом наших необязательных отношений, причиню ей боль. Но сейчас важно лишь одно — проснуться гораздо позже, чтобы встретиться с тем, кого я боюсь больше всего на свете. С любимой женщиной, которую я вновь разочаровал.



— Ты пришёл. Как хорошо. У меня сейчас, наверное, голова лопнет.

— Да, ты вчера дал маху… Про Антона помнишь?

— Да помню я, Дим… Стыдно. Особенно перед этой… ну как её?

— А, я понял… Что-то у неё имя такое… Не запомнил. А чего стыдно-то?

— Ну там, в туалете… Слушай, а я уже не помню, мы того с ней или…

— Или того. Да ладно, расслабься. Не было у вас ничего. Она сказала мне, что пыталась с тобой познакомиться поближе, а ты начал нежничать.

— Да ну?.. Ой, как стыдно. Ещё и голова раскалывается. Ну а ты-то как?

— Да чего я… Она сказала, что без резинки никуда, а у меня с собой не было, у тебя порылся — тоже ничего. Я её на другое уговаривал, а она меня отправила… Но номерок дала.

— Номерок? Какое-то ретро.

— Ты перед Антоном извиняться будешь или как?

— Да надо бы встретиться, обсудить… У него с той всё на мази?

— Да, у них там всё на мази. Ты после того, как на него налетел, её так разозлил… А он весь такой несчастный. Ну она его и пожалела. Сказал, что всю ночь с него не слезала, дикий восторг.

— Завидно. Аж тошнит опять. Жрать есть чего?

— Нет. Может, пойдём куда?

— Да куда пойдём? Денег нет. Придётся готовить.

— А чего готовить?

— Яичницу самую простую.

— Это ты меня на слабо сейчас берёшь?

— Ну а что? Я всё время готовлю, я заебался. Побудь-ка хотя бы сейчас, для видимости, соседом и другом, и сваргань яичницу. Всё хорошо за чужие деньги.

— Эх, ты… Убедил. Сейчас сделаю.

— Ну вот и хорошо. А сигареты есть?

— Да, я вчера пачку у себя в пиджаке обнаружил.

— Вот если честно, Дим, то вот этот пиджак велюровый… Ну это же колхоз. Ты бы в рубашке пошёл, тебе бы любая дала. А этот пиджак — его бы на тряпки.

— Да ты что, охерел?!

— Да не кипятись ты. Ха-ха, видел бы ты свою рожу. Ты когда обижаешься, похож на собаку, которая своё… ну ты понял.

— Минералка хороша. Пойдём покурим.

— Пошли.

— Почти стихи. В одно окно смотрели двое…

— И каждый видел там своё. Ты что, Омара Хайяма любишь?

— А, это он?! Да нет.

— И я о том. Своё бы сочинить. Что-нибудь про окно.

— Давай так и начнём.

— В окно смотрели двое, и каждый видел там своё.

— Неплохо. А если вот так: Кто дом большой напротив, кто улицу, аптеку и фонарь.

— Это ты под Блока косишь. Хотя ладно. Давай дальше: Кто в отражении, вспоминая, большое зеркало затона.

— Это уже почти Тарковский. Если вместе, то получается: В окно смотрели двое, и каждый видел там своё. Кто дом большой напротив, кто улицу, аптеку и фонарь. Кто в отражении, вспоминая, большое зеркало затона. Складно. Ещё сигарету?

— Давай. Ну так что, придумал, как продолжить?

— Ага. Кто видел куст горящий, кто видел ровным счётом ничего.

— А мы с ритмом или без?

— Ну у нас рифмы нет.

— Согласен. В окно курили двое, в окно дышали двое; и каждый видел то, что можно было видеть; и каждый видел то, что тот и тот, а может та — и всё, и ты хотели видеть.

— Ну, посредственно.

— Да ну и ты не Пушкин.

— Сигареты хорошие?

— Всё хорошо за чужие деньги. Продолжу: Все дождь идёт, а он всё смоет; и детский пар, окоченевший; в пару — собака, дом и мальчик; и дым яичницы сгоревшей.

— А я придумал: и только тень одну не смеет смыть: она двулика.

— Почему двулика?

— А мы о чём? О двойственности мира.

— Теперь получается, что да.

— Подожди. Надо подумать. У нас в итоге что получилось?

— Получается так: В окно смотрели двое, и каждый видел там своё. Кто дом большой напротив, кто улицу, аптеку и фонарь. Кто в отражении, вспоминая, большое зеркало затона. Кто видел куст горящий, кто видел ровным счётом ничего.

— Этот куст горящий — к чему?

— У нас двое смотрят в окно и видят разное. Значит, один видит что-то бытовое, а другой — метафизику.

— Простенько.

— Да нормально. Что дальше?

— В окно курили двое, в окно дышали двое; и каждый видел то, что можно было видеть; и каждый видел то, что тот и тот, а может та — и всё, и ты хотели видеть.

— Но у нас же двое?

— Это про субъективность.

— Тогда да, ладно. Могу продолжить: Все дождь идёт, а он всё смоет; и детский пар, окоченевший; в пару — собака, дом и мальчик; и дым яичницы сгоревшей.

— А мальчик и яичница как связаны?

— Это про забвение. Что прошлое субъективно и подвергается утилизации. А яичница — неудача, которая тоже стирается.

— Осталось: и только тень одну не смеет смыть: она двулика.

— Точно. Это ещё и про неразрешимость.

— Почему?

— Мы про забвение и субъективность восприятия, а эта тень не исчезает, потому что она фундамент. Такое противоречие всегда было и будет.

— Как неразрешимость утреннего похмелья?

— Да ну тебя, всё ты о бытовом. А как закончить?

— Я придумал. Эта двуликая тень — неразрешимый конфликт. Значит, она и причина, по которой двое больше не смотрят в окно.

— Это хорошо.

— И потому в окно смотрели двое, и потому в окно не смотрят боле.

— Ну, тут даже поспорить трудно. Бессмысленно, конечно.

— Да и еды нет. Зато сигареты есть.

— Наверное, пора в магазин, а то время уже… Три дня… Какое противное время.

— Да… Противное.

— Ладно. Пошли.

— Пошли.