Глиссандо

Тонкие длинные пальцы, будто в замедленной съёмке, проскальзывали по лаковой крышке фортепиано. Лицо её пронзило чувство небывалой скорби, словно дотрагивалась до гробовой доски. Сердце было исколото тысячами ржавыми гвоздями, заставляя желудочки истекать чёрной, отравленной вязкой кровью.



В горле встал ком, дыхание участилось. В попытках унять боль она пыталась ухватить ртом как можно больше воздуха. Картинка перед глазами стала менее чёткой, расплывалась из-за слёз, отчаянно подавленных годами.



Мрачная комната, погружённая в бархат и выцветшую роскошь, не освещалась дневным светом из-за плотных тёмно-синих штор, слегка сверкающих мелкими блёстками.



Массивная деревянная дверь отворилась, и вместе со стойким кедровым чистым ароматом в комнату уверенно вошёл мужчина средних лет. Увидев силуэт незнакомой женщины, он нахмурился и спросил по-французски:



– Qui ;tes-vous?



Она быстро постучала себя по щекам, смахнула, обернувшись, ответила:



– Je viens d'arriver. Pardon. – Женщина провела свой взгляд по нему снизу вверх, делая мысленные пометки о выдержанном деловом стиле и аккуратно уложенных волосах, – je suis la petite s;ur de David.



Что-то смягчилось в его лице, плечи расслабились, чуть вздернув голову.



– Простите за такую грубость. Мы ожидали вас только к вечеру, – пока незнакомец что-то говорил своим низким, но весьма мелодичным голосом, она отметила, что иногда морщины придают мужчинам чуть большей привлекательности.



Эта мысль заставила улыбнуться, что не ускользнуло от мужчины.



– Вам идёт улыбка.



Ответ, совершенно неуместный и необдуманный, слетел с её губ:



– А вам – морщины.



Осознав, что женщина произнесла это вслух, ладони резко вспотели. Она поспешила извиниться, но мужчина лишь поднял руку в останавливающем жесте и громко рассмеялся.



– Слухи о вас – вовсе не слухи.



– А что обо мне говорят? – Вернула самообладание, спросила со всей серьёзностью.



– Что вы весьма интересная леди. Русская эмигрантка, невероятно хороша собой, образована, экстравагантна со специфическим видением мира, – незнакомец не переставал непринуждённо улыбаться.



Тусклый свет из прихожей проникал в комнату, освещая аккуратную фарфоровую вазу.



"Не такая она уж и мрачная, даже интересная," – подумала женщина, приглядываясь к тонкой позалоченной линии, перетекающей в причудливые формы.



– Оу, и как же всё это вы поняли только по одному моему неудачному комплименту? – Она не смотрела на него, но чувствовала на себе изучающий взгляд.



– Так всё же это был комплимент. – Он пересек комнату и одним сильным движением раздвинул шторы.



Женщина недовольно нахмурилась, хмыкнула.



Мужчина с какой-то печалью, как ей показалось, смотрел на сад, раскинувшийся за окном. Она прищурилась, пытаясь со стороны рассмотреть его. Почему-то незнакомец привлёк внимание, и даже не внешностью – какая-то особая аура, близкая к её собственной, заставляла оставаться в этом отвратительном, удушающем пространстве, напоминавшем о нескончаемой, бесконечно преследующей фантомами болью, проникающей под кожу, прожигающей внутри кровоточащие ранки. Миллионы ранок.



Кедровый аромат переплетался с нотками сигаретного дыма, не выветрившегося из её платья.



– Вы же будете сегодня на музыкальном вечере? – Боль ударила по вискам, на её лице застыло отвращение.



– Зачем? – Резко оборвала женщина, голос сделался грубым и низким, но, кажется, мужчину нисколько не смутила такая перемена.



– Ну, раз уж вы приехали раньше, то, может, захотите послушать, поприветствовать гостей? – Он говорил это с непринуждённым и добрым видом.



Веяло от него морем. Спокойным. А от неё – бушующим ветром.



– Мне бы, – она запнулась, прочистила горло, – не хотелось.



– Крайне жаль, я бы хотел, чтобы такой профессионал, как вы, оценили мою скверную игру, – слегка улыбнулся, пара лучей упали на него, подсветив русые волосы, потускневшие веснушки и небольшой шрамик на брови. – Ох, а если бы вы сыграли…



Окатило кипятком.



– Оставьте меня, пожалуйста, мне что-то нехорошо с дороги, – для убедительности она рухнула на софу, принявшись махать руками перед лицом.



– Позвольте, – мужчина легко и аккуратно откинул густые чёрные локоны с женского запудренного лица, присмотрелся к её слизистым глаз, коснулся кожи, отошёл на пару шагов назад, хмыкнул, осматривая кожу на предмет покраснений. – Температуры у вас нет, но глаза слегка красные, а кожа бледная, вам действительно стоит поспать. Я не буду мешать.



Он снова вежливо улыбнулся, поправил пиджак, подозвал домработницу и, отдав какие-то распоряжения, собирался уходить.



– Вы врач? – Единственное, что могла вымолвить, но впервые за долгое время было так… непринуждённо. Не хотелось, чтобы такое совершенно приятное умиротворение покидало комнату вместе с ним.



– Уже несколько лет как нет, – веснушчатая рука коснулась дверного косяка.



Повисло недолгое молчание, и, бросив напоследок: "Я всё же буду рад видеть вас на вечере", ушёл.



Мучаясь от фантомных болей, женщина держалась за живот, согнувшись и давясь слезами, пока не пришла милая девушка и не вручила ей какой-то сироп и чашку чая со сладковатым ароматом и цитрусовыми нотками.



"Мелисса", – догадалась женщина, сделав глоток.



Вскоре удалось не только расслабиться, но и заснуть.



Поле. Пустое. Бесконечное. Только мягкая трава под ногами. А впереди – светло-голубое чистое небо. Летний ветер немного трепал волосы. Она была в неудобном, облегающем платье, оно кололо в районе плеч, запястий. Хотелось расчесать кожу, содрать. Она взглянула на свои ладони. Нежные, девичьи. Ахнула. Дотронулась до лица. До припухших щёк, целых губ. Поднесла руку к свету. Настоящая. Девушка чувствовала, как гибки пальцы, как изящны.



Взмахнула. И по воздуху заплясал узор. Вывела ещё узор. И ещё. Воцарился целый мерцающий бал. Волшебный и яркий, будто благословляющий, воспевающий мирное небо и плодородную почву, любящий рыхлую землю и влажную траву под ногами.



Она покружилась, параллельно скидывая омерзительное, роскошное платье, оставаясь абсолютно нагой перед полем. Но оно оберегало, согревало.



"Играть. Уходить. Бежать. Плакать. Умирать." – Повторяла про себя, как молитву.



Чувство свободы, уверенности и молодости струились от каждой клеточки тела, но постепенно появлялась серая дымка. Тогда становилось всё тяжелее. Слёзы вновь застилали обзор, поле темнело, трава увядала, земля пыталась утащить, плечи напряглись. Захотелось прикрыться и сбежать.



Сон разбился о громкий посторонний смех.



Проснулась в холодном поту. Во рту неприятно першило. За окном вечерело.



Женщина села на край кровати, взглянула на оставленный сироп, приняла ложку. Откинулась на софу, продолжала буравить фортепиано взглядом, как провинившегося сына.



Внезапно подскочила на ноги, подлетела к чемодану, судорожно откидывая различные наряды, пока, наконец-то, не нашла нужный. Удовлетворённо хмыкнула. Поспешила нацепить бархатное, расшитое жемчугом, бордовое длинное платье. Вытащила из-под тумбы старые лаковые туфельки с стёртой застёжкой. Села за туалет. Изящными и быстрыми движениями пальцев поправила растекшийся макияж и растрёпанную причёску, придав ей самую элегантную из возможных на данный момент форм.



Игриво подмигнула себе в зеркало, выходя из комнаты, ударила по фортепиано и провела ногтями по крышке. Омерзительный скрип проскрипел на сердце.



Повсюду сновали незнакомые люди в дорогих нарядах. Они смеялись, шептались, смотрели на неё. Или ей казалось, что они смотрели на неё. По спине пробежал холодок. Звуки, цвета и запахи всё смешивалось в одну вязкую, неразборчивую массу. Было безразлично. Женщина, изящная как кошечка, проскальзывала через пары и толпы, редких одиночек. Женщина-призрак. Женщина-тень. Женщина-музыка. Она находилась одновременно здесь и повсюду. Она не знала, куда идёт, не отдавала отчёт, ноги сами несли от зала к залу. Помнили.



Высоченные белые массивные двери были распахнуты, приглашали. Остановилась, помедлила. Наблюдала, как туда-сюда бегают музыканты: скрипачи, носящиеся в поисках канифоли, пианисты, настраивающие пюпитры, какая-то совсем юная певица выполняла дыхательные техники вместе с наставницей, чтобы успокоиться. Пробежал холодок. Плечи слегка задрожали. Сглотнула.



Затем почувствовала чью-то руку, придерживающую её за локоть.



Обернулась.



– Ай-ай, даже брата своего родного не поприветствовала, – Давид с самодовольной улыбкой щёлкнул сестру по носу.



– Я устала, – отрезала женщина, отдернув руку, но сразу выдохнула, постучала его по плечу.



– Решила отобрать новые таланты в академию? – Мужчина достал из кармана штанин толстую папиросу, покрутил в руках.



– Нет, я давно отошла от дел, – отвернулась.



– Вот как, тогда почему же решила посетить вечер? Мне казалось, ты…



Женщина перебила, не дав договорить:



– Со мной всё в порядке, Давид. Меня попросили оценить игру, – ладони вспотели, незаметно она постаралась вытереть их о край платья.



– Ого! И чью же это? – Давид пригладил усы, смотря на сцену.



– Слишком много вопросов, потом расскажу, тебя вон ждут гости, иди, – брат не стал уговаривать, поспешил заигрывать с дамой с пышным декольте.



Время летело незаметно, она сидела, смотрела в одну точку перед собой, ни о чём не думала, не вспоминала, просто сидела. Затем на небольшой импровизированной сцене один за другим появлялись музыканты, каких-то женщина знала хорошо, какие-то были довольно юны и неопытны. Впрочем, она не думала, не оценивала, просто слушала. Нет, не наслаждалась. Скорее, пропускала через себя, пока на уровне солнечного сплетения что-то очень сильно не жгло.



Наконец, на сцене появился тот самый незнакомец, имени которого она не знала, либо же прослушала, разглядывая его лицо. Пересилив себя, женщина включилась, вслушалась. Смотрела на мужские пальцы, перебиравшие клавиши с особой нежностью. Музыка струилась также просто, и было в этом определённая ласка. Ей нравилось. Но одновременно возникало жгучее желание уйти, убежать. Но ей нравилось. Слушала. Ещё не наслаждалась, но слушала.



Когда он закончил, лучезарно улыбнулся, что неправильно сочеталось с грубыми чертами и строгой, выглаженной одеждой, но так правильно с едва заметными веснушками и любовью в глазах. Женщина знала: незнакомец любил играть. Ведь только любовь могла объяснить горящие, как у подростка, глаза и лёгкую нервозность. Она омолаживала, подпитывала сердце, заставляла даже взрослого, повидавшего жизнь, врача искриться счастьем.



Ей это знакомо, но давно забыто, потеряно.



Мужчина нашёл её глазами, слегка склонил голову в уважительном поклоне.



Зал рассыпался в аплодисментах. Выходя со сцены, болезненно бледная женщина с ярким жёлтым платком на голове заключила его в крепкие объятия, поцеловала в щёку. И в её глазах отразилась вся преданность, забота и нежность мира, как и в его.



"Любовь," – подумала ещё дрожащая женщина, наблюдая, как его крепкие, неловкие руки аккуратно придерживают любимую за талию, словно она — какой-то дорогой хрусталь, способный разбиться в любой момент.



Мужчина поцеловал напоследок спутницу, затем глазами пытался кого-то найти. Встретившись взглядом с сестрой Давида, уверенной походкой поспешил к ней. По-товарищески протянул руку. После приветствия бесконечно горячо рассказывал о своих впечатлениях, но она уже не слушала, лишь наблюдала за тем, как уголки его губ то поднимаются, то опускаются, за размашистыми жестами, за расширенными зрачками.



"Уверена, что и сердце колотится с бешеной скоростью," – становилось тяжелее дышать. Щёки краснели от духоты, а плечи продолжали дрожать от холода.



Он заметил, взглянул со всей серьёзностью на новую знакомую, нахмурился, но комментировать не стал, лишь произнёс:



– Не хотите на свежий воздух?



– Хочу.



Этого было достаточно. Он не касался, не смотрел, молча вёл за собой. Лучезарное лицо вновь побледнело. Стук мужских ботинок – единственное, на чём она пыталась сосредоточиться.



На улице действительно оказалось легче дышать. Они вышли в дальний закуток сада, о котором знали лишь жильцы особняка и, возможно, частые гости.



Резкие порывы ветра били по лицу, приводя в чувства. Приятный холод. Приятная дрожь.



Мужчина присел на мраморные ступени, предварительно расстелив пиджак для спутницы.



– Вы хороший друг Давида? – поинтересовалась женщина, усаживаясь рядом.



– Я — его хороший должник, – усмехнулся он, не отрывая взгляда от кипарисов, открывающих дорогу к саду. – Жил здесь пару лет после банкротства.



– Банкротства? – Она нахмурилась, опять пыталась уловить что-то живое в его чертах. Отчаянно.



– Моя милая жена, – сглотнул он, опустив взгляд между ног, – она заболела несколько лет назад, пришлось уйти с работы, чтобы заботиться.



– Мне так жаль, – с неподдельной горечью прошептала женщина, борясь с желанием коснуться его плеча в ободряющем жесте, но такая вольность казалась недопустимой по отношению к незнакомому мужчине.



– Не стоит, – повернулся к ней с натянутой, грустной улыбкой. – Жизнь бывает тяжела, но это и есть жизнь. Не бывает всегда хорошо, не бывает и всегда плохо. Мы живы, пока есть радость и счастье, отчаяние и печаль.



– Вы – борец.



– Я – человек.



– Мы все люди, но не все борцы.



Повисло долгое молчание. Каждый думал о своём. Сочетание свежести, древесности, смолистости и лёгкого пряного оттенка аромата и стойкий кедровый, почти опьяняющий.



– Сегодня был ваш дебют? – Наконец-то, прервав тишину, поинтересовалась женщина.



– На такой публике – да, – мужчина впервые за вечер посмотрел ей в глаза. Отчего-то это не казалось неловким или обязывающим, скорее напоминало молчаливое понимание, особую связь.



– Неплохо, – широко улыбнувшись, прокомментировала она, непринуждённо поправив локоны.



– Я польщён, – он встал и в шуточном реверансе отвесил поклон. Они рассмеялись.



Темы для разговора находились довольно быстро, и уже через пару часов она знала, что незнакомец обратился к её брату за помощью, так как тот был единственным, кого мужчина знал в Экс-ан-Провансе. Рассказал незнакомец и о своей долгой практике полевого хирурга, и о первой клинике в Москве, и о нелегальной эмиграции, о знакомстве с милейшей гувернанткой и писательницей, публиковавшейся под мужскими псевдонимами – о своей супруге. Поведал и о том, как приходилось подрабатывать фельдшером в небольшой французской деревушке, дабы немного поднакопить, и о том, как Давид познакомил его с очень влиятельным, очень старым и больным местным чиновником, и как вылечил его от одного из недугов, и тот в награду устроил его в престижную клинику.



Рассказ шел и о музыке. Тогда сердце женщины пропустило несколько глухих ударов. Она узнала, что незнакомец в долгих бессонных ночах у кровати болевшей страшным недугом жены пристрастился к музыке – единственной зависимости, что он мог себе позволить.



Описал, как чья-то игра на органе в одной из часто посещаемых им церквей вдохнула в него надежду, дала сил. Вместе с тем и укрыла, спрятала от всего мира, разделила печаль. Поведал и о первом брюзжащем учителе, и о втором, и о первом домашнем концерте, и о том, как на бледном, иссыхающем лице любимой появилась самая трогательная улыбка, и о том, как сильно он был тогда счастлив.



Женщина заворожённо слушала, наблюдая, как искренне и ярко он описывает каждую деталь, говоря об игре на фортепиано, как наивно, почти по-детски рассуждал о справедливости и как отстранённо, холодно рассказывал о трудностях и смысле жизни.



Она слушала. Ей нравилось. И она наслаждалась.



"Может, он способен понять?" – мимолётно пронеслось в мыслях.



И когда он закончил, открылась и она. Вспомнила и юные годы, и сокрушительный успех, и бесконечные обсуждения – фырканье одних и восхищение других, и пророчества о великой музыкальной карьере, и о всесторонней любви. И о травме. О конце. О жалости. О бегстве. Выходило отрывисто, сумбурно. Не так поэтично и последовательно, как у него, но она старалась передать каждую деталь.



Сначала мужчина молчал. Долго. Не прерывал, не перебивал, сосредоточенно слушал, вникал. Под конец рассказа скрестил руки в замок, многозначительно хмыкнул, похлопал по карману, что-то нащупывая. Спросил:



– Курите?



– Курю. С собой нет.



Помолчали. Слова были не нужны. Нужено было понимание, а оно витало в воздухе, уже достигло абсолюта. В такой же тишине прогулялись по саду на приличном расстоянии. Каждый опять думал о чём-то своём. Стало заметно холоднее. Сти;хли смех, звон бокалов, свет горел лишь в нескольких комнатах. Особняк с его обитателями погрузился в глубокий, долгий сон. Женщина глубоко вздохнула, расслабилась. Обернулась, взглянула на задумчивый вид мужчины. Тот остановился, посмотрел в ответ.



Помолчали. Оглянулись. Оба обратили внимание на чёрное фортепиано, немного подсвеченное в окне лунным светом. Переглянулись.



Уже через пару минут женщина сидела за инструментом и, буравя взглядом клавиши, начала играть. Он расположился на софе, не вмешивался, старался не отвлекать даже своим дыханием. Ждал.



Сон особняка нарушило непривычно громкое легато.



Она ахнула. Получилось! Всего одно касание, но такое важное. В следующую секунду пальцы будто машинально начали скользить по клавишам, так естественно и легко. Мелодия струилась из-под тонких, длинных женских пальцев.



Идиллия. Звуки ветра, шелест лепестков, стрекотание за окном переливались с её безупречной игрой.



И так бы могло продолжаться вечно, если бы не ошибка. Фальшь.



«Глупость, раньше я бы никогда не оплошала здесь», – женщина нахмурилась. Постепенно раздражение перерастало в гнев, а затем и в ярость. Безудержные мысли вытесняли здравый смысл, оставляя лишь вину и стыд, тысячи неоправданных ожиданий.



Она стиснула зубы, повернулась к незнакомцу и увидела то, что разрушило всю связь моментально: непонимание. Его взгляд перебегал по комнате. Сердце треснуло. Ей казалось, что сейчас он что-то скажет, опровергнет эти мысли, но незнакомец молчал.



Ярость стала подкожной язвой, разжижала кровь, доводила до кипения. Она сжала кулаки так сильно, что побелели костяшки. Женщина злилась, что поверила, что понадеялась на возможность быть понятой и принятой со своей болью, но она, истине, была одна и одинока, и всё почему-то ждала чего-то от незнакомца.



Тогда женщина коварно улыбнулась и предложила:



— Хотите покажу, как исполняется глиссандо?



— Хм, с радостью.



Мужчина сел на её место, женщина встала вплотную. После нескольких самостоятельных повторов она помогла ему правильно расставить пальцы и добавила: «Подождите немного, пальцы должны запомнить».



Запомнить.



Дальше всё было словно в тумане. Женщина молниеносно потянулась к крышке инструмента и со всей силы и ненавистью захлопнула её.



Раздались истошные вопли, врезавшиеся в сердце, но обезумевшая игнорировала их. Кедровый запах перебился металлическим. Вместе с тем успокаивающим ароматом исчезло и то самое чувство безопасности.



Всё вновь превратилось в хаос.



Крики не прекращались, становились агонией.



Женщина ошарашенно отпрянула от ужасающей картины. Страх поселился где-то под рёбрами. Она выскочила в коридор и помчалась так быстро, как могла, сбивая непонимающих сонных гостей. Тогда кто-то схватил её за руку.



Болезненно бледная женщина с крайне редкими волосами и впадинами под глазами умоляюще смотрела ей в глаза, кашляя, что-то шептала, но обезумевшая лишь стряхнула с себя слабые костлявые руки и побежала.



Слёзы текли по щекам.



Она бежала и плакала так долго, как могла. Оказавшись на главной дороге, обессилев, упала. Закричала так истошно и громко, разрывая горло, чувствуя, как горло наполняется жидкостью, а на языке остаётся металлический привкус. Ей было так больно, что казалось, будто кости пробьют кожу, разорвут лёгкие. Она плакала. Бесконечно плакала. Вставала и шла. Падала. Вставала и бежала. Падала. Снова вставала, хромала. Бежала, пока белая вспышка не застелила взор. Ослепила.



Удар.