Немые половицы

Дом у Ульяны был старым, но крепким, добротным. Умели раньше строить, душу вкладывали. Дом стоял на высоком каменном цоколе, чуть вросшем в землю от времени.

Снаружи брёвна потемнели до серебристо-серого, почти графитового цвета. Солнце уже не блестело на них, только подчёркивало узор глубоких трещин и сучков. Крыша из старого железа проржавела у конька. Резные наличники на окнах, когда-то яркие, теперь выцвели до цвета сухой травы, но их узор всё ещё был виден: круглые «солнышки» и завитки, оберегающие сон. Половицы скрипели и прогибались под ногой — они выложены широкими плахами без краски, затёртыми до блеска за столетие шагов.

Ульяна же слышала в этом скрипе голоса, а иногда и пение. Каждая половица говорила своим голосом. Одна — басом, как дед Матвей, когда сердился. Другая — тоненько, как бабка Акулина, когда частушки пела . Третья — тяжело вздыхала, словно отец, что с войны не вернулся. Ульяна знала их все, с закрытыми глазами различала. Свой век она коротала одна, так уж ей судьбой выпало. Сначала больной матери помогала, не замечая дней, а когда её схоронила — поняла, что лучшие годы за заботами мимо прошли. Остались лишь голоса, что жили в доме.

— Скрипите, — шептала она, — значит, помните. Значит, род мой жив.

Но в последнее время одна половица, у самого порога, замолчала. Ульяна наступала на неё утром, давила, ждала — тишина. Только глухой стук, как по мёртвому дереву.

И поняла Ульяна: это прапрадед замолчал. Тот, кто первый этот дом ставил, кто имя своё в порог врезал. Да стёрлось оно за сто лет. Забыли его, не поминают. Если все половицы замолчат — дом станет просто срубом, пропадёт тепло, жизнь, за которую Ульяна так держалась. Осиротеет.

Имя вспомнить надо. Кинулась Ульяна к старой соседке, что ещё при бабке жила, та только руками развела. Куда там, своё еле помнит. А сама она, как ни старалась, вспомнить не смогла.

И вот Ульяна одна в пустом доме, с немой половицей под ногой, слушала, как ветер воет в трубе. Страшно стало, вдруг и другие замолкнут? И пришла ей в голову простая задумка.

Собрала она тряпьё, постелила у порога, прямо на ту половицу, что замолчала. Легла, прижалась щекой к холодному дереву и закрыла глаза.

Долго не спалось. Дом вздыхал, ветер скрёбся в ставни, где-то за печью сверчок пробовал смычок. А половицы молчали. Ульяна уже думала — не выйдет ничего, зря затеяла. И тут, на самой грани сна и яви, она услышала.

Сначала шёпот. Потом — голоса, старые, скрипучие, будто сами доски говорили. Переговаривались, спорили, вспоминали. Ульяна не разбирала слов, только чувствовала, как они перекликаются — от печки к окну, от окна к двери, от двери к порогу.

А потом один голос, самый низкий, сказал:

— Тише вы… разворчались. Аль не слышите, что Аким Лукич молчит?

И другой, тонкий, будто бабкин, ответил:

— И то правда. Давно не слыхать. Батюшка, не молчи, аль осерчал?

Голоса стихли, будто спохватились, что не одни. Ульяна открыла глаза — в избе было тихо, только половица под ней чуть-чуть, еле слышно, вздохнула.

Аким Лукич.

Ульяна села, посидела, припоминая. Вроде и не слышала никогда такого имени, а вроде и знакомое, родное, на языке вертится.

Наутро она пошла в церковь. Заказала сорокоуст об упокоении раба Божьего Акима. Поставила свечу, помолилась, поклонилась.

Вернулась в избу, переступила порог — половица скрипнула. Тихо, робко, но живым голосом. Ульяна заплакала.

А через неделю и остальные половицы заговорили громче прежнего. Словно дом вздохнул полной грудью.
Только недолгая радость была. Глядя вечером в окно на заходящее солнце, вдруг подумалось ей: когда её не станет, замолчит дом. Некому будет хранить память. Мы живы, пока нас помнят.

И заплакала Ульяна снова — теперь уже по себе.