Алексей

       «…Да все мы через это прошли, Лёха. Неужто будет баба молодая, красивая, свои годы самые лучшие губить? Да ни в жисть!» - снова вспомнил Алексей слова своего хлебника Витьки, который почти ласково осаживал его, молодого первохода, чтобы там, на воле, особо ни на что не рассчитывал. Витька был чуть старше, считался корешем и сидел уже  в третий раз, но его слова никак не могли успокоить, дрянно и гнило становилось на душе, особенно по вечерам после работы в отряде. Хотелось вырваться за дверь их барака и бежать, бежать, перемахнув через высокий забор, наматывая на себя колючую проволоку и срок за побег. Поэтому Алексей лишь мрачнел своим и без того жёстким, по-мужски красивым лицом, сжимая зубы и не желая поддерживать эту тему в разговорах. Он и без того за время отсидки наслушался историй, как женщины на воле бросали своих горячо любимых мужей, надолго попавших за решётку.
 
      И вот теперь, стоя обеими кроссовками в мелкой ноябрьской луже с краями, которые ночной минус уже закрепил тонким хрустящим ледком, Алексей показывал, двум сержантам полиции, остановившим его почти сразу после выхода из здания вокзала, своё бумажное свидетельство об УДО и такое же решение суда об освобождении.
- Что, домой приехал? - взглянув на документы, спросил один из них, тот, который был постарше и на безымянном пальце которого желтело широкое золотое кольцо с печаткой. Через несколько секунд он неожиданно подмигнул, возвращая бумаги:
- А чего жена-то тебя не встречает?..
- Не знает ещё, - набычился Алексей, стараясь не пересекаться с ним взглядом. До этого рамку металлоискателя на выходе из вокзала он успешно прошёл, и его не стал останавливать никто из стоявших рядом с людей в форме.

      - Сюрприз значит.., - хотел было продолжить интересную беседу исповедник в погонах, но исповедоваться Алексею сегодня совсем не хотелось, тем более, что исповедовали такие уличные исповедники обычно только за деньги.
И тут в рации другого сержанта, который молча стоял рядом и был помоложе, что-то пикнуло и захрюкало близко дышащим в микрофон голосом: - Полста тридцать второй, ответь, сука, где вы?.. Опять люля у Чингиза жрали?.. Я щас вам таких люлей...Бегом, плять, на вторую, там у таджиков... - рация продолжала православно ругаться резиновыми словами и некультурно хрюкать, но молодой мент уже развернулся и быстрым шагом пошёл к зданию вокзала, унося с собой всё величие уличной власти и рацию, наполненную чьей-то неприкрытой злобой.

      - Ладно, иди, - обдавая запахом только что съеденного лука, сказал на выдохе сержант, который просматривал документы. Затем, смахнув кусок жвачки, закрывавший объектив наружной камеры, закреплённой на его форменной куртке, тоже двинулся к дверям вокзала, исчезнув за ними, как до этого исчезали все, кто туда входил.
      Разоривший две большие урны, беспощадно переполненные мусором, ветер резкими порывами задувал откуда-то сверху, срывая с высоких карнизов и крыш домов мелкие, сверкавшие на солнце, льдинки и бросал их в мёрзнувших внизу людей, ожидавших такси и автобусов на вокзальной площади. Алексей поднял лицо и посмотрел в это самое «откуда-то сверху», туда, где этот же ветер нервно рвал серое покрывало облаков на отдельные ватки, гоня их куда-то на юг в сторону Сочи и открывая на короткое время бездонные колодцы голубого неба. Ни у кого, кроме ушедших ментов, молодой человек в джинсах, поношенной осенней куртке и с очень коротко стриженными красноватыми волосами не вызвал особого интереса. И совсем не важно было то, что он остался стоять в мелкой холодной луже на асфальте,  в которой отражались и облака, и колодцы, и его, готовое улыбнуться, лицо. Главным было то, что ноги его наконец-то ощутили твёрдую поверхность родного города. Ну, как родного - родился, то есть был принят в огромную семью всех ныне живущих на свете людей, конечно, он где-то не здесь.
 
       Своя маленькая семья в лице матери бросила его двадцать пять лет назад, недоношенного, с низкими показателями здоровья, сразу после рождения. Он узнавал потом в роддоме, сказали: какой-то водитель на машине с иногородними номерами привёз и оставил у входа. В этом городе его выходили и отдали в дом для таких же детей, у которых родной семьёй должны были стать все остальные, жившие рядом, люди. Этими людьми поначалу был только детдом, а потом и город, его город. То есть, наверное, всё-таки наоборот, это он стал принадлежать городу и считал себя его сыном, ну почти, как сын полка. И в этом городе несколько лет назад у него появился свой бесконечно близкий и душевно тёплый человек, с которым он мог встречаться сначала только в мечтах и желаниях, где-то на перекрёстках снов и улиц. А потом Алексей увидел её на яву.
 
        Мать называла её Алёночкой, а позже и он тоже стал так называть. Встретились случайно, что называется, город познакомил его, простого, молчаливого парня из шиномонтажа и её, домашнюю девчонку, студентку пединститута. У неё был приятный девичий голос, и он смущался, когда звонил ей по телефону и разговаривал своим немного резким и грубоватым. Поэтому чаще всего переписывались эсэмэсками. Она любила красную помаду и тоже курила, как и он. В пепельницах на столиках кафешек и столовок, куда они по вечерам забегали вместе, часто оставались её тонкие «окровавленные»  окурки. Между ними ничего такого вроде и не происходило. Но при этом происходило всё. Своего человека всегда можно узнать с первых фраз. С первых слов. Потому что с ним легко и хорошо. И говорить легко. И молчать.
 
      Однажды он попросил, и она бросила курить. Потом она попросила, и он перестал задерживаться на работе. Однажды вечером она познакомила его со своей мамой, и он понравился ей. Потом он познакомил её со своими друзьями, и они стали завидовать ему. Поженились быстро, хотя никто и не торопил. Она призналась своим подружкам из института на свадьбе, что сразу влюбилась и поняла, как увидела: на самом деле он добрый и надёжный, захотелось варить борщи и рожать ему детей. А он, пригласив на свадьбу всех, кого мог из своих детдомовских, так и сказал, что теперь его жизнь, будет состоять только из всяких мелочей, связанных с этой девушкой.

       И после, даже когда она, как обычно, рано утром провожала его на работу и стояла в коридоре заспанная, взлохмаченная, тоненькая, с острыми коленками, зябко кутаясь во фланелевый халатик, он всё никак не мог оторвать от неё любящих глаз,  становилось не понятно даже, как вообще раньше мог жить без неё. Она была умной девушкой и старалась не обижаться даже тогда, когда Алексей пытался глупо шутить. Он, конечно, мог, например, набрать в телефоне её номер и притворно строгим голосом спросить: «Алё, ночка?» а она отвечала, весело хмыкнув: «Нет, пока ещё только вечер» и спрашивала: «Милый, ты к ужину придёшь, или у тебя много работы? А то мама спрашивает... »

      Пёстрая толпа людей с вещами и чемоданами, которую наскоро выселил из вагонов, уехавший куда-то дальше в другие города поезд, быстро покинула платформу и сам городской вокзал, разбежалась, разъехалась, незаметно растворилась, присоединившись к другим людям города. Высокие дома, столпившиеся вокруг широкой вокзальной площади, привычно смотрели на это ежедневное действо превращения приезжих в местные.

       Алексей закурил, прикрыв ладонью огонёк зажигалки от ветра и выпустил первый дымок через немного искривлённый после давней драки на зоне нос, подтянул ремешок сумки на плече и не пошёл к стоянке такси. Поезд довёз его до города в самой середине дня, а до вечера, до такого вечера, чтобы жена с дочкой уже точно были дома, оставалось ещё несколько часов. Пройти весь путь от вокзала до дома пешком - была так себе идея. Старая куртка, набитая свалявшимся китайским синтепоном, почти не грела, болтаясь теперь, как балахон на исхудавшем теле, его тонкий свитерок с высоким воротником под горло тоже был весь из синтетики, и только один предмет по-настоящему мог согреть его: зелёный в мелкую клеточку шарфик из кашемира, когда-то подаренный Алёночкой на день рожденья и замотанный вокруг шеи, действительно защищал от слишком любопытного ветра.
      
       Алексей поднял воротник куртки и повернулся так, чтобы ветер задувал ему в спину, но ветер не слушался и временами зачем-то пытался заглянуть в лицо. В его лице не было никакой досады по этому поводу, там было только смятенье от скорой встречи с женой и дочкой. Он и так все последние месяцы, надеясь на УДО, не знал, как заглушить противные до отвращения, беспокоящие мысли, забывая себя только под утро, устало утыкаясь головой на своей шконке в жидкую казённую подушку, не раз сильно избитую его кулаками, чтоб не каменела и не мешала правильно думать.

       Иногда на него накатывало какое-то щемящее и страшное чувство потери, когда не знаешь сколько всего потерял, но чувствуешь, что очень-очень-очень много. Сам был виноват, что столько пропустил: первые детские слова, первые шаги, бессонные ночи у кроватки и вот это вот всё-всё-всё, что оставил тогда дома... Вместо этого и не заметил, как быстро сжился, привык к людям, с которыми вместе провёл на зоне целых три года. Но с некоторых пор они все казались ему одинаково затравленными и поникшими, плохо справлявшимися со своей внутренней одинокостью и жизнью без любви. Они незримо впитали в себя обшарпанную серость низких стен лагерных бараков и жгучую неприступность высоких заборов. Они все были разными, с разными сроками и статьями, по которым отбывали взаперти часть своей жизни, по обыкновению деля её на «до» и «после».
 
        Алексей со скрытой горечью понимал, что никто из них не сможет стать ему настоящим другом там, по другую сторону заборов, в городе, где он когда-то жил, работал и был счастлив. Большинство из них, скорее всего, пропустят свою жизнь, ту настоящую, для которой родились, совсем другую, о которой в детстве так мечтали, чтобы она у них была. Все эти неполучившиеся космонавты, капитаны океанских кораблей и машинисты огромных экскаваторов вместе с вликими учёными и музыкантами. Они выйдут и не воскреснут, выйдут и сотрут в пыль крылья своих ангелов-хранителей, не веря уже в изначальный смысл своего и их существования, скорей всего снова вернутся на зону. Но Алексей хотел выйти так, чтобы больше не возвращаться…

       Дочке было семь месяцев, когда его посадили. Алёночка в первые полгода писала каждую неделю, пыталась отправлять редкие посылки. Алексей особо их и не ждал, знал, что она и её мать Антонина Васильевна без него еле сводили концы с концами. Деньги от государства, положенные ему, как бывшему детдомовцу, давно были истрачены на то, чтобы однокомнатную Алёночки с мамой обменять с доплатой на двухкомнатную с балконом и раздельным санузлом. Тёща страдала онкологией, периодически проходила курсы лучевой и химиотерапии, получая пенсию по инвалидности, а Алёночка тогда ещё была на последнем курсе, готовилась получить диплом преподавателя химии и биологии, старалась заниматься репетиторством, в основном удалённо. Но денег всё равно не хватало из-за болезни мамы. От присланных ими гостинцев становилось только тяжелее и страшнее. Они воспринимались как укор ему.

       А в последний год пришло всего три ответных письма и только одна открытка на Новый год. Письма были короткие, всего на одну страничку, какие-то прохладные, отстранённые и скупые на подробности строчки об успехах дочки. Но он помнил запах этих писем, землянично-гвоздичный, такой же, как запах их домашнего мыла. В один из конвертов с письмами были вложены несколько фотографий дочки в коротком детском платьице из ткани в светлый горошек с непонятной игрушкой в маленьких ручках. Уже давно почему-то не было в конвертах ни одной фотографии самой Алёночки. Но была ещё одна фотография, с которой Полинка смотрела прямо на Алексея большими удивлёнными глазами, такими же, как у него самого, светло-голубыми, с мелкими тёмными точечками по краям радужки.

      Вспомнилось, как смалодушничал и захотел умереть, тяжело заболев на зоне ковидом. Тогда многие болели, в бригадах по два-три человека оставалось. Сам бредил, сознание терял, задыхался, думал, что погасло всё вокруг. И тут пришла мысль: чтобы тебя совсем больше не было - надо всего лишь завтра не проснуться. Так чуть и не выдохнул свою жизнь в больничную форточку. А фотография Полинки помогла, та самая, с удивлёнными глазами. Вложили в его ослабевшую руку так, без особой надежды - а он проснулся, увидел и у-у-у как жить захотел, потому что стал бессмертным, неумираемым, то есть... не умирающим стал, как будто обратно домой захотел срочно вернуться, будто вспомнил, что свет  забыл погасить, что утюг не выключил, что газ включённым оставил, что сигарету до конца не затушил, что... В общем, вернуться.

      Алексей знал, что первое время жена и тёща как-то справлялись, особенно не бедовали, распродавая старые вещи. Но полтора года назад Алёночка написала, что Полинка уже пошла в садик, сама работает там же, иначе дочку не взяли бы. Зарплата небольшая, но можно брать домой оставшуюся еду. Ну и некоторые люди помогают. Вот эти слова про «некоторых людей» ранили больнее всего, доводя до путаницы в мыслях и потери в смыслах, погружая в восходящие потоки ревности и злости. Ему казалось, что какие-то холодные люди досаждают его семье и за свою помощь обязательно чего-то требуют. По-другому обычно не бывает, тюрьма научила. Тяжёлые мысли ожесточали подробностями воспоминаний о семье. Уже, казалось очевидным, что семья постепенно отдаляется от него.
 
       Да как же это можно? Как можно терпеть то, что совершенно невыносимо?.. А те глаза Алёночки после приговора, когда его выводили вместе с другими из зала суда? А её протянутые в его сторону руки, которыми она так и не смогла до него дотронуться, не смогла поймать в прощальные объятия? Господи, да нельзя, чтобы такое на самом деле случалось в жизни!..
       Он  даже пытался запретить себе что-то такое вспоминать, но быстро сообразил, что таким образом станет не нужен и самому себе. Алексей не вступал в переписку с «заочницами», как это делали многие сидельцы на их зоне, не искал такой «любви». Как-то сразу осознал, что игра в любовь с незнакомыми женщинами, вступившими в переписку с зеками, это одна из самых унизительных форм взаимного самообмана потерявшихся и запутавшихся в жизни людей. Ему было противно, когда кто-то из их отряда начинал хвастать такими отношениями.

       Жена единственный раз смогла приехать к нему на короткое свидание во второй год отсидки. На длительное, трёхдневное, так и не получилось, совсем никак не могла она надолго оставить больную маму с маленькой дочкой. И хорошо, что это было летом, зимой бы совсем измучилась, бедная, замерзая на КПП и ожидая в очереди на проверку привезённых продуктов. Её огромные светлые глаза на красивом лице светились нежностью и горем. Даже потёкшая под глазами тушь, которую она потом размажет по щекам, не сможет испортить это лицо. На том свидании Алёна взахлёб рассказывала о дочке, показывала разные фотографии в телефоне, и не смогла сдержать слёз, увидев, как он похудел и осунулся. «Милый, родной, - говорила она, сотрясаясь от нахлынувших чувств почти как в лихорадке, - мы очень ждём тебя...».
       А он только смотрел на её разгоревшееся лицо и слушал, словно оглушённый звуком её родного голоса, но не мог ничего сказать. От радости, умиления, горя и невозможности как-то помочь, вместо слов у него получались только мычащие звуки, какие случаются у человека в немыслимых мучениях, как будто язык во рту набух, а сжатые челюсти никак не могут разомкнуться. Он испытывал смущение от того, что вся эта её нежность и красота имеют отношение к нему, такому несуразному, и находятся так близко. Пытался прятать разбитые костяшки на сжатых кулаках и загрубевшие пальцы с обгрызенными жёлтыми ногтями. Но она всё видела, и он знал, всё чувствовала. Ни слова упрёка не услышал Алексей тогда. Прощаясь, она только сказала, опустив глаза «Ночью в дождь бывает страшная тоска... Ну, такая, наверное, ты знаешь...»

       И вот теперь он приехал в свой город. До самого последнего момента Алексей не был уверен, что всё получится с УДО, поэтому ничего об этом не писал и не стал звонить, хотя такая возможность появилась. Неделя перед выходом на свободу показалась ему длиннее, чем вся предыдущая жизнь. Но нужно было выдержать ещё и долгую дорогу домой. За воротами зоны он оказался рано утром, даже успел на станцию к поезду, и потом полтора дня добирался на верхней полке в плацкарте, питаясь только чаем и конфетами с печеньем, которыми его угощала одна добрая маленькая женщина с нижней полки, чем-то похожая на его тёщу Антонину Васильевну. Заметив, что бритоголовый парень с верхней полки совсем ничего не ест, она несколько раз вставала и пыталась всучить упаковку с галетами прямо в его загрубевшие от работы на лагерной пилораме ладони. Алексей сначала отказывался, но когда он, бывший детдомовец, увидел её уставшие глаза, наполненные какой-то материнской взволнованной заботой, то осёкся на полуслове и крепко сжал в ладонях пачку печенья, чуть не раскрошив её прямо в упаковке. Женщина ехала к сыну, который служил в армии по призыву, и пыталась что-то рассказывать о нём мягким голосом с характерным северным выговором.
 
        Алексей подолгу лежал на верхней полке без движения с закрытыми глазами, как ещё совсем недавно делал это в лагере на нарах. Он старался не вслушиваться в дальние и ближние разговоры соседей по плацкартному вагону. Даже крики и шумная беготня чьих-то детей, игравших друг с другом, не отвлекали от собственных мыслей. Вместе с доброй северной женщиной они иногда выходили курить на коротких остановках поезда, и он наконец тоже рассказал ей, куда и зачем едет. А ещё проговорился, что совсем не может спать то ли от радости то ли от тоски. Женщина покачала своей, начавшей седеть, головой и произнесла слова, которые он хорошо запомнил: «А вот потому что нельзя расставаться с родными и любимыми надолго. Если мы их совсем не видим, они постепенно начинают для нас умирать. И мы для них тоже».
 
       Перед тем, как сойти с поезда в своём городе, Алексей пообещал, что обязательно позвонит по оставленному женщиной на бумажке номеру телефона, после того, как купит свой, и обязательно расскажет ей, какой приём он встретит дома. Перекрестив его через вагонное стекло уже отходившего от перрона поезда, женщина поехала дальше к своему сыну. Он даже не заметил, как перед выходом она положила в его дорожную сумку небольшой свёрток.

       ...Алексей неуверенно переступал начавшими мёрзнуть ногами по равнине вокзальной площади, чуть не споткнувшись о первый же бордюр. Напряжение в ногах, наверное, было равно напряжению в ногах космонавта, только что спустившегося на Землю. Он косился на большие рекламные щиты, ещё издалека поразившие его своим разнообразием и яркостью красок, смотрел на суматошных людей с сумками и рюкзаками, затаив в уголках губ улыбку человека, вернувшегося в родной город, как на родную планету, где он сможет свободно дышать. Сквозь запахи кислоперчёного горячего мяса, жареного на масле дрожжевого хлеба, копчёностей всяких и пригоревших сальных шкварок Алексей прошёл, даже не ощутив каких-либо желаний со стороны желудка. Там, в желудке, словно лежал камень, или привокзальные точки общепита не отличались вкусовым разнообразием.
 
        Алексей почему-то порадовался, что за время его отсутствия привокзальные запахи почти не изменились, он знал эти чебуреки, эту шаурму и эти сухие пирожки, которые будучи съеденными, никогда не могли убить в нём чувство голода. Свернув на одну из центральных улиц, прошёл несколько домов и остановился, увидев своё отражение в темноте одной из витрин неработавшего магазина. Увидел - и сразу отвернулся. Захотелось выдохнуть из себя всё то, что сделало его похожим на это страшное отражение в витрине. Он сделал глубокий вдох так, что в  носу слегка защипало и отозвалось в мозгу мыслью о том, что это его родной воздух, тот самый, в котором он вырос, учился и работал, а главное - любил и был счастлив. Хотелось забыть все запахи, все воздухи земные и небесные, зимние и летние, весенние и осенние тех мест, из которых прибыл. Просто забыть.
...Его выгнуло дугой, потом перегнуло пополам, тошнило и выворачивало на выдохе и на вдохе почти пустым желудочным соком и слюной. Разом из него выходила вся зажатость и напряжение последних дней. Прилившая к голове кровь запульсировала в висках. Наконец его отпустило. Он медленно выпрямился, утёрся тыльной стороной ладони и подобрал упавшую с плеча на сырой асфальт сумку. Открыв её, увидел внутри рядом с полотенцем и  парой поношенных футболок небольшой прозрачный свёрток с огурчиком и варёной куриной ножкой. Догадался о его происхождении и не стал вскрывать, снова закрыв сумку. Только в этот момент Алексей почувствовал всю накопленную им чудовищную усталость. Прошло три с половиной года с тех пор, как его посадили и два дня, как он находился в дороге домой. Или нет, на самом деле в долгой дороге домой он и был всё это время.
 
        Он присел на корточки, привалившись спиной к холодной стене магазина с тёмными витринами, обхватил голову руками и закрыл глаза. В уши сразу же стал набираться шум дневного города близким и далёким гулом машин, цоканьем трамваев по рельсам, степенным рокотом грузовиков и шелестом мелких колёс легковушек по высушенному ими асфальту, неразборчиво слышались, распотрошённые на отдельные фразы, разговоры прохожих. Мимо него проходили люди, годы жизни и всё предыдущие события. Алексей уже знал, что если сейчас он откроет глаза, то откроет новый для себя, мир, в который он вернулся и уже больше ни за что не захочет отпускать от себя...
- Мама, а он спит? - услышал Алексей рядом с собой детский голос. Открыл глаза и увидел мальчика лет четырёх, которого за руку держала какая-то миловидная женщина в красивом шерстяном пальто. «Хорошо, что первой, кого увидел, была эта женщина с ребёнком», - подумал Алексей и встал.
- Молодой человек, с вами всё в порядке? - спросила женщина, внимательно глядя на него.
- Да, теперь уже всё в порядке, - уверенно ответил Алексей и попытался неуверенно улыбнуться.
- Возьмите платок, у вас к губам что-то прилипло, - она достала из кармана, приготовленный на всякий случай для сына, платок и протянула его тонкой рукой без перчатки. - Я на «скорой» работаю, сразу поняла, что у вас не алкогольное опьянение. Запаха нет, вы очень бледный, давление, наверное, упало. Сердечник? - скороговоркой заговорила женщина.
- Да, у меня это с детства... Бывает, но сейчас уже лучше.  Спасибо вам! Сынок у вас хороший, не капризничает, стоит ждёт.
- Он вас и заметил... - сказала женщина и улыбнулась. - Сейчас бы вам чайку горячего с сахаром выпить и съесть что-нибудь. Приезжий? Деньги-то есть?..  А знаете что, давайте, я вас угощу. Как вы к этому отнесётесь? -
- Нет, что вы! - На этот раз уже Алексей внимательно посмотрел на женщину, опустив глаза на кисть её правой руки, которую та немного приподняла в ожидании: розовый маникюр и пара колец были, но не было главного, обручального. В возникшей между ними неловкости, он не знал куда деть уже испачканный платок. - Я местный, к жене и дочке иду, они меня дома ждут, - ответил Алексей так, словно был  в этом уже совершенно уверен. Теперь он точно знал, куда обязательно зайдёт после того, как спокойно посидит в знакомом кафе, огни которого уже видел впереди, напьётся чаю и пообедает куриной ножкой с огурчиком. Женщина с ребёнком заметила, что он смотрит куда-то мимо неё и разочарованно сказала:
- Платок можете оставить себе...
- Мам, пойдём! - мальчик уже начал дёргать за рукав, замершей на некоторое время, женщины. И уже совсем тихо, уткнувшись в её пальто сказал: - Я знаю, это не мой папа...

      *****
 
        Алексей быстрым шагом двигался по берегам больших и малых тёмных луж, по-хозяйски расположившихся на асфальте широких тротуаров в центре города, иногда промахивался и давил белесую кромку льда с пузырьками воздуха под ней. Один раз чуть не поскользнулся и в лужу не попал, но ноги уже особо не чувствовали ни холода, ни усталости. Обрамлённые бордюрным камнем газоны источали запахи прелой листвы, этой самой фальшивой валюты, которой деревья пытались хоть как-то расплатиться с землёй за своё летнее зелёное великолепие. Он проходил мимо остановок автобусов, на которых люди стояли, молча ожидая возможности оказаться внутри тёплого салона, чтобы потом сидеть и спокойно думать о чём-то своём, почти не глядя в широкие окна, за которыми стояли на остановках другие люди и ждали других автобусов. Автобусы ездили всё под теми же, знакомыми номерами маршрутов, а у него сейчас был свой единственный, по которому он уверенными шагами приближал себя к дому.
 
       Глаза  словно промывались видами родного города, которые постепенно вытесняли из его памяти надоевшие картины лагерной жизни. Быстро начало темнеть, почти как в кинозале перед сеансом, включилось уличное освещение, словно настенные фонари во время показа рекламы. И рекламу действительно показывали на светящихся и переливавшихся электрическими красками больших щитах. По дороге Алексей зашёл в крупный, ярко освещённый магазин товаров для детей, и почти на все деньги, которые были, купил большую интерактивную куклу в подарочной коробке с окошком. Она хорошо умела говорить тысячу разных слов, используя мимику лица, могла рассказывать сказки и петь песни, её можно было научить ходить и держать в руках всякие предметы. Он даже не понял, что его уговорили купить одну из самых дорогих кукол из тех, что были в магазине.
 
       Уже в темноте давно наступившего вечера Алексей, наконец, добрался до своего района панельных пятиэтажек. Люди возвращались с работы и торопились домой, а он всё как-то не решался войти в подъезд и присел на тонкую спинку холодной скамейки, подпиравшую столб с никогда не светившим фонарём во дворе его дома. Ветер утих, ему наверно надоело рвать и метать целый день. Да и беситься днём гораздо интересней, чем ночью. В бесснежной темноте этого почти никто не видит. Но к ночи похолодало и с неба посыпались редкие снежинки, увлажняя едва отросшие волоски на неподвижной голове Алексея и делая лицо мокрым, словно заплаканным. Одним быстрым движением он провёл ладонью сверху вниз по волосам и лицу, сбрасывая ненужную влагу, и сунул руки в карманы своей куртки, в которой его забирали из дома весной в наручниках. Из одного кармана достал зажигалку и пачку, в ней оставались две крайние сигареты, закурил, глубоко затягиваясь.
 
       В другом кармане куртки он сжимал в кулаке ключи от подъезда и квартиры. Алексей до дрожи в пальцах помнил каждую мелочь в этой квартире. Вид комнаты, где они с Алёной спали на раскладном диване, и где стояла кроватка маленькой дочки, целых три с половиной года ранил его память. Он помнил, как дребезжали ножи и вилки в ящичке кухонного стола, когда тот закрывался, помнил, как в его самом дальнем углу справа жена хранила цветные бумажные салфетки и доставала оттуда их по одной, когда её мама начинала надсадно и долго кашлять. По ночам они через стенку слышали стоны больной женщины, тогда Алёночка вскакивала с дивана в одной ночнушке и босиком бросалась в соседнюю комнату, пропахшую запахом валерьянки и каких-то других лечебных трав. А сам Алексей тоже вставал и принимался укачивать проснувшуюся от внезапного шума малышку Полину.
 
Перед тем, как его увели из квартиры, защёлкнув наручники на глазах стоявшей в коридоре и растерянной жены с ребёнком на руках, Антонина Васильевна спокойно позвала: - Алёша, милый, подойди ко мне... - Тёща лежала в своей кровати и тянула к нему свои, прошитые тёмными венами, руки. Он невольно наклонился к ней и тогда, чуть приподнявшись на подушках, она больно схватила его за плечи и притянула к себе, чтобы поцеловать в середину лба мягкими губами. Опустив руки и, словно прощаясь с ним навсегда, произнесла: - Ты ведь вернёшься и не бросишь их, правда?.. - Правда, мама, - ответил он, ощущая неловкость и стыд перед всей своей семьёй, ещё не прочувствовав до конца всю длинную глубину данного им тогда обещания.

     ****

       В пятиэтажных рядах тёмных окон вспыхивали жёлтым одно за другим, светясь разными оттенками, кое-где мерцали всполохи от включённых телевизоров. Алексей надеялся в одном из трёх окон своей квартиры на четвёртом этаже увидеть знакомый женский силуэт. Светились только два, на кухне и в маленькой комнате, но к окнам  никто не подходил. «Они уже должны быть дома» - Алексей нервно всматривался в окна светившиеся через тонкие занавески тёплым светом люстр, которые он сам когда-то повесил. И вдруг кто-то подошёл к окну и отодвинул занавеску на кухне... Да, это была она, в тёмном силуэте жены он не мог ошибиться. «Наверное, что-то заметила в заоконной темноте», - подумал Алексей. А Алёна посмотрела во двор, но не смогла понять, кто там сидел внизу на скамейке, и вновь задёрнула занавеску. «Может, ждёт кого-то! И может быть, не его, совсем не его», - зачем-то опять засомневался Алексей. Резко отбросив сигарету в холодную тёмную жижу рядом со скамейкой, уже начавшую затягиваться плотным ледком, вскочил и направился к подъезду, выпуская по пути оставшийся в лёгких дым через нос. «Разберёмся», - сам сказал себе и поднёс магнитный ключ к замку.

       В подъезде воняло подвальной гнильцой и чувствовался застоявшийся в воздухе запах выкуренного табака. Поднимаясь по лестнице, он зачем-то заглянул в почтовый ящик с номером своей квартиры. Ящик был пуст. На подоконнике между третьим и четвёртым этажами Алексей увидел стоявшую в углу плоскую консервную банку, в которой, как в пепельнице, было густо натыкано тонких, слегка испачканных в помаде окурков. Раньше такой банки здесь не было. «Может, заехали новые соседи, или она снова...» - мелькнула мысль в голове. На этаже он потоптался перед дверью квартиры, прислушиваясь к голосам внутри. Голосов не было. Хотел нажать на кнопку звонка, но потом передумал и решил попробовать открыть своим ключом. Она открылась...

       Алёна бросилась к двери с кухни, потом просто охнула и попятилась. Думал, замок сменила, но нет. Он машинально прикрыл за собой дверь и остался на пороге, большой, мокрый и нелепый. На лице жены одновременно появились удивление, страх и растерянность. Алексей сразу увидел за её спиной дочку, сидевшую за кухонным столом. На миг все как будто застыли, но  Алёна вздрогнула, шагнула вперёд и уткнулась головой ему в грудь, ещё и стукнула туда своим маленьким кулачком. Он не стал обнимать, не понимая пока своего положения в этом доме. Полина так и смотрела на них через весь коридор, открыв рот. Отпрянув от Алексея, Алёна подняла к нему сухие глаза: - Проходи, раздевайся. Я ужин готовлю... - Её голос был всё тем же, только совсем немного дрожал. Опустив голову и поправив халатик, она быстро вернулась по коридору на кухню к дочке. Халатик был другой, но тоже фланелевый.

        - Мама, кто это? - услышал он тонкий голосок Полины.
Вместо ответа Алёна прямо с кухни стала выкрикивать вопросы, пока Алексей раздевался: - Почему не предупредил?.. Выпустили раньше срока?.. Как доехал?.. Она торопливо ставила тарелки на стол, нарезала хлеб, задавала ещё какие-то вопросы и старалась не смотреть в сторону мужа. Алексей снимал куртку молча, знал, что все эти вопросы она задаёт, чтобы скрыть растерянность. На вешалке была только женская и детская одежда, но на самом видном месте зачем-то висело его старое полупальто, а внизу стояли его утеплённые ботинки. От вешалки исходил сладковатый запах табака.
       Он аккуратно повесил куртку, размотал шарф, снял кроссовки и всунул в них носки, поставил сумку на пол и босяком прошёл в ванную, чтобы умыться. В ванной стоял знакомый запах, там было землянично-гвоздично, светло и привычно, тесно и очень лично. На кривом колене настенной сушки висели полотенца, стиральная машина медленно крутила какое-то бельё. В пластмассовом стаканчике на полке перед зеркалом стояли аж четыре зубных щётки. Алексей плеснул холодной водой в лицо и взглянул в зеркало. Там на минуту поселился молодой скуластый мужчина с каким-то потерянным взглядом уставших глаз на заросшем двухдневной щетиной лице.
       - Вот дурак, что ж ты забыл побриться-то? - Сказал Алексею мужчина из зеркала.
Умывшись и насухо вытерев чистые ноги какой-то тряпкой из-под раковины, он как-то боком осторожно прошёл на кухню и уселся на табурете напротив дочки, которая сосредоточенно что-то рисовала цветными карандашами на листе плотной бумаги и прятала от него свои глаза, словно чего-то боясь.

       - А что ты рисуешь? - решил спросить у неё Алексей.
Полина медлила с ответом, потом посмотрела в сторону мамы, которая была занята у плиты, и протянула свой рисунок ему. Там по какой-то неровной дороге шла женщина, державшая свою дочку за руку смешными растопыренными пальцами-палочками. Такими же палочками, только длиннее, были и сами их ноги и руки. И шли они к высокому забору тоже из длинных палок, а из-за забора торчала какая-то круглая смешная голова без волос.
       - Это вы с мамой? - спросил Алексей и, что-то сообразив, вернул рисунок Полине, которая снова ему ничего не ответила.
Алёна обернулась, посмотрела на стол и на Алексея, быстро достала откуда-то початую бутылку водки. «Ну да, у неё точно кто-то есть и она снова курит», - догадался он и нахмурился.
       - У Полинки ушки болели, купила вот на компрессы, - поспешила оправдаться жена, почувствовав настороженный взгляд Алексея. Она постояла немного возле стола, потом схватила бутылку за узкое горлышко и хотела убрать, но Алексей, резко вытянув руку, сжал её пальцы в своей большой ладони. Пальцы оказались ледяными.
       - Оставь! - сказал он.
Алёна осторожно высвободила пальцы из его ладони и достала из шкафа две гранёных стопки. Они с Алёной выпили почти не глядя друг на друга. Ничего не почувствовав, от следующей стопки он отказался. Посмотрев в сторону окна, Алексей случайно, но неожиданно громко чихнул, забыв прикрыть рот ладонью. Алёна с дочкой вздрогнули, как от выстрела. Алексей смутился и вдруг понял, что кроме громкого звука, на мгновение застрявшего в ушах, в тёплом домашнем воздухе кухни, повисло что-то ещё, неприятное и непонятное. Это была какая-то завеса, которая незримо отделяла его от жены и дочки.  Он посмотрел на Алёну: она опустила голову и, зная, что Алексей в этот момент смотрел на неё, не поднимала глаз и не отвечала ему взглядом.
 
        Алексей молча встал из-за стола и пошёл в сторону вешалки в коридоре. Выудив из пачки последнюю сигарету, вышел на лестницу и закурил, усевшись на подоконник окна между третьим и четвёртым этажами, рядом с банкой окурков.
Когда он вернулся, на столе появились тарелки с жареной картошкой и котлетами. Только тогда Алексей понял, насколько голоден, но есть стал медленно, с наслаждением вдыхая давно забытый запах домашней еды. В комнате зазвонил мобильный телефон, и Алёна побежала туда, прикрыв за собой дверь, но было слышно, как она кому-то говорила:
       - Нет... Сегодня не получится. Нет...
Быстро вернулась за стол, снова посчитав нужным оправдаться: - Ученики звонят, хотят прийти заниматься.
 
       Алексей молчал, а Полина ела неохотно и всё время посматривала на маму. Алёне пришлось её подгонять, но когда начала убирать со стола, за входной дверью послышалось что-то похожее на топот ног по лестнице. Алёна замерла, прислушиваясь.
       - Ждёшь кого-то? - напрямую спросил Алексей.
       - Нет. Соседка должна зайти, я ей сегодня деньги обещала отдать, а звонок на двери у нас не работает, - Алёна шагнула к выходу, но Алексей остановил, успев взять за руку.
       - Сядь, - притянул к столу.
Она торопливо заправила прядку светлых волос за ухо и послушно присела рядом. Но Алексей не знал, не нашёлся ничего сказать, как тогда, на свидании в зоне. И они снова сидели молча, не глядя друг на друга и дожидаясь, когда их дочка доест картошку. Наконец, последний кусочек оказался у неё во рту, и Алена вскочила, подхватив у дочки тарелку, опустила в раковину мойки и включила электрический чайник, стоявший рядом. Алексей заметил, что жена  вскочила с видимым облегчением, прервав затянувшееся молчание.

       Домашний чай показался ему необыкновенно вкусным. Он держался за горячую чашку обеими ладонями, и казалось, что тепло через руки проникало куда-то глубоко в грудь, поддержанное короткими глотками, сделанными по-мужски, с громким прихлёбыванием. Полинка с удивлением посмотрела на него, смутив своим взглядом. Неожиданно Алексею стало трудно дышать, и только тут он спохватился, не услышав других громких звуков: - А Антонина Васильевна уже спит?
- Мама умерла... Четыре месяца как... - ответила Алёна и отвернулась, ухватившись за край шкафчика рядом с плитой. Её острые плечи под халатиком напряглись.
Алексей в растерянности посмотрел на её спину, потом на Полинку, которая снова молча принялась рисовать каких-то человечков. Тогда он неуклюже поднялся из-за стола, чуть не опрокинув стоявшие на столе чашки с остатками чая. Хотелось обнять и успокоить жену, но подойти не успел - она остановила его вопросом:
 - Так тебя досрочно выпустили... освободили? - поправилась Алёна, по-прежнему стоя спиной к нему.
- Да, за хорошее поведение.
- И что делать собираешься?
- Ну... устроюсь на работу, а там ...
- Я всё-таки схожу отдам долг соседке, а то неудобно как-то, - не дослушав, и всё так же, стоя спиной к нему, сказала Алёна.

        - Погоди, успеешь! - Алексей не удерживал её руками, но Алёна вернулась к столу, присев на свободный краешек стула рядом с дочкой и прижала её к себе.
- Спасибо за ужин... Антонина Васильевна...э-э-э... Я сейчас уйду... - мысли путались, но Алексей решил сказать то, что уже приготовился произнести. Он смотрел на дочку и увидел, что на этот раз она тоже смотрит прямо на него, широко открыв глаза, такие же серые с голубоватым оттенком и маленькими коричневыми точечками по краям радужной оболочки, как у него самого.

        - Ты не знаешь, кто я, да?.. А я три с половиной года мечтал тебя увидеть, посмотреть в твои глазки... посмотреть... Торопился к тебе и маме, потому что... потому... Прости меня!

        Алексей запнулся, увидев, насколько же Полина похожа на него, только вот цвет волос, собранных в две аккуратных косички, был светло-русым, как у Алёны. «Красавица будет», -  подумал и опустив голову, сказал: - Ну ладно, пойду я, а то вроде как засиделся...

        Он встал, а Полина подняла вверх своё удивлённое лицо, чувствуя, что пришедший к ним с мамой, большой человек на самом деле совсем не хочет уходить.
- Разве ты не останешься? - спросила Алёна, и Алексей уловил в её голосе нотку облегчения. Или ему так показалось?
- А надо? Ничего не говори, не слепой. Устроюсь на работу, буду помогать. Если можно, с дочкой хочу видеться. Телефона пока нет... - говорил быстро, словно писал короткие эсэмэски.

        Алёна стояла в коридоре и молча смотрела, как Алексей влезал в свои кроссовки и надевал куртку, которые уже наполнили воздух возле двери каким-то непривычным для квартиры запахом, ни на что не похожим. Она не просила остаться, просто смотрела, как бегунок молнии на его куртке медленно ползёт вверх. «Тяну время. Она это видит», - ругал себя Алексей, поднимая с пола свою сумку и закидывая её на плечо.
        - А ты плидёшь ещё? - вдруг услышал он мягкий детский голос, не выговаривавший звук «ре». Рядом с Алёной стояла такая же, как она сама, худенькая девочка, оказавшаяся выше, чем он думал, когда та сидела за столом. Алексей присел на корточки рядом, и его глаза оказались прямо напротив глаз Полины.
- А ты будешь ждать меня? - ещё немного и он бы, забыв себя, совершенно растерялся, но тут же опомнился: - Погоди-ка, совсем забыл... - расстегнул сумку, сползшую с плеча, когда садился на корточки. И достал большую яркую коробку с куклой, поставив прямо перед дочкой:
        - Это тебе!
 
        Полина украдкой посмотрела на маму и робко взяла коробку, отчего глаза куклы внутри коробки открылись, они были серо-голубыми. Алексей глубоко вздохнул и почувствовал запах стирального порошка, исходивший от домашнего платьица девочки, а ещё какой-то совсем детский - от её головы. Непроизвольно сглотнув, он провёл рукой по мягким волосам дочки и хотел уже подняться, но тут её тонкие руки обвились вокруг его шеи. Все удивительные запахи усилились, заполняя лёгкие, голову, и вообще всё его существо большого и отчаянно потерявшегося человека.
Алексей закрыл глаза и покачал головой из стороны в сторону, защищаясь от нахлынувших чувств.

        - Я знаю, ты же мой папа, плавда? Не уходи, - сказала Полина тихо, почти шёпотом, щекоча его ухо своим тёплым дыханием и по-прежнему обнимая за шею.
Алексей взглянул на Алёну, не успевшую отвести глаза в сторону. В них он снова увидел растерянность и ещё что-то, чему не было названия.

        - Да! - сразу выдохнул Алексей  и, осторожно прижал дочку к себе. Ради неё он мог пойти на что угодно. И сделать всё, что угодно тоже мог. Вот и отсидел за участие в хитрой комбинации, вписаться в которую его подбил детдомовский приятель, работавший в банке. Тогда не хватало денег, для маленького ребёнка много чего нужно было покупать, больную тёщу тоже хотел отправить на лечение в платный санаторий. Вот и поддался на уговоры. А теперь им всем нужно заново привыкать друг к другу. Он был старше Алёны на три года. Были у них и злости и обиды, но всё помогло преодолеть рождение дочки. Это было счастье. Получилось так, что теперь они были в разлуке почти в два раза дольше, чем вместе...

        Алёна словно очнулась, увидев, что Алексей уже стоит вместе с дочкой на руках и смотрит на неё, подошла, взяла с рук на руки Полину, поставила на ноги рядом с коробкой, в которой была кукла и попросила отнести коробку в маленькую комнату, где теперь стояла кровать самой Полины. Полина вздохнула, оглянулась большими серо-голубыми глазами на Алексея, и нехотя послушалась маму. Проследив взглядом, как дочка уходила в свою комнату, Алена повернулась к Алексею и начала  расстёгивать  молнию на его куртке:

         - Оставайся, Алёша. Это твой дом. Прости, мне было очень трудно. Я растерялась. Мне нужно время. А мама всегда верила, что ты обязательно вернёшься...

         Алексей молча перехватил её руку своей, видя, что Алёна опять не смотрит на него, и потянул близкие холодные пальцы вверх вместе с бегунком молнии так, чтобы куртка застегнулась, а рука жены осталась под подбородком.  Она так и не смогла поднять головы, а он притянул её к себе, наклонился и поцеловал в пробор на голове.

         Когда дверь за ним закрылась, Алёна, еле держась на ногах, сняла с вешалки старое тёплое полупальто Алексея, прижала к лицу и вместе с ним опустилась на пол, дёргаясь от беззвучных рыданий так, чтобы не услышала дочка, но услышал кто-то, кого она молила о пощаде.