Дно

Пролог


Медон, оттепель 1951 года.

В приемной пахнет мокрой шерстью и карболкой. Доктор — он же подонок, которого никто не называет по имени, — сидит в кожаном кресле с продранной обивкой. Ему шестьдесят. Он болен. Он нищ. Он знаменит ровно настолько, чтобы его ненавидели.

В дверь стучит девушка. Лет двадцати. Глаза красные, дышит рвано. «Панические атаки, доктор. Я больше не могу».

Он смотрит на нее минуту. Потом другую. Потом выписывает плацебо — глюкоза с водой, — говорит: «Пейте три раза в день, и забудьте об этом. У вас нет никакой болезни. У вас есть век, который кончился, а вы этого не заметили».

Девушка уходит, не понимая, что это значит. Она не смеется. И не плачет.

Он открывает ящик стола. Под бланками рецептов — стопка. Три мерзких брошюры, переплетенные в серую бумагу. Антисемитские брошюры, полные иррациональной ненависти. Его собственные экземпляры, с пометками на полях.

Он перечитывает одну страницу. Другую. Затем достает перо.

— Ничего не меняется, — бормочет он, макая перо в чернильницу. — Они думают, война прошла. Нет, приятель. Война — это зуд. Он только спрятался поглубже… в дерьмо. Менять надо не бинты. Менять надо дерьмо в головах.

И он пишет. Не покаяние. Не роман. Он правит запятую в абзаце, где еврей сравнивается с крысой. Запятая — не из жалости. Из чувства стиля.

За окном тает снег. Кот Бебер трется о его ногу. Доктор поглаживает кота и смотрит в пустоту.

— Ты думаешь, я чудовище, Бебер? Нет, монстры честнее. Они не лечат тех, кого презирают.

А потом, через три дня, в эту же приемную войдет почтальон. Он принесет телеграмму из Парижа. Там будет только одно слово: «Переиздаем». И доктор забудет о памфлетах до следующей Пасхи. Потому что ему нужно платить за свет. Потому что это он написал «Путешествие на край ночи». И эту книгу никто не сожжет.

Но это — потом.

Сейчас — зимняя тьма, скрип пера, запах кота и антисемитизм, который работает, как старый мотор. Даже когда бензина нет.


(Продолжение следует)