Боб Макар - визионер, ремесленник, бродяга

Художник-визионер

Боб Макар не смотрит на натуру. Он смотрит внутрь. Когда он берёт кисть, перед его глазами уже есть всё: композиция, лица, цвета, движение рыб и изгиб женской спины. Ему не нужны эскизы, референсы, натурщики или фотографии. «Всё из головы», — говорит он. И это не бравада, не поза уличного художника, который делает вид, что ему всё даётся играючи. Это особенность устройства его зрения. Или, точнее, его воображения.

Борис Макаров — визионер. Это значит, что он видит то, чего нет перед ним, так же отчётливо, как другие видят то, что есть. В применении к таланту живописца это редкий дар, который в русском языке ёмко называется «самородок». Подобно Толстому, бросившему университет ради усадебной жизни, подобно Ван-Гогу, ушедшему из академии и учившемуся самому главному у шахтеров, крестьян и полей, подобно Есенину, не закончившему учительскую школу и Университет Шанявского, и Тарантино, бросившему киношколу ради видеопроката, — Боб Макар, было дело, тоже посещал лекции. Он поступил в художественную школу в пятом классе. И бросил через два года. Потому что там мешали. Образ рвался из него сам — зачем же его закупоривать в академические схемы?

Это не лень и не неусидчивость. Это свойство особого типа художников — тех, кого психологи называют эйдитиками. Эйдетизм — способность удерживать и воспроизводить зрительный образ с фотографической точностью уже после того, как объект исчез из поля зрения. Эйдитик не рисует по памяти — он рисует по присутствию. Картинка стоит перед его внутренним взором так же ярко, как реальная. Он может повернуть её, приблизить, заглянуть в детали. Ему не нужно подсматривать — он уже всё видел. Однажды. Или никогда не видел, но воображение создало образ такой силы, что он стал плотнее реальности.

Вот что значит «визионер» в искусстве. Не тот, кто изображает видения святых или адские муки. А тот, кто видит невидимое. Кто не копирует мир, а создаёт свой.

Противоположный берег: оптика и ремесло

Большинство живописцев так не умеют. И никогда не умели. Зритель, глядя на старых мастеров — на голландцев с их фактурой хлеба и бликами на бокалах, на Вермеера с его фотографическим светом, на Карпаччо с точностью венецианских фасадов, — часто думает: вот это талант, вот это память, вот это глаз-алмаз. Но за этим «глазом-алмазом» часто стояла оптика.

Уже в эпоху Возрождения художники активно пользовались оптическими приспособлениями. Камера-обскура — тёмный ящик с отверстием, проецирующий перевёрнутое изображение на стену, — была известна ещё Аристотелю, но именно в XV–XVI веках её взяли на вооружение живописцы. Леонардо да Винчи описывал её в своих рукописях. Карпаччо и Беллини, как предполагают исследователи, использовали её для построения городских видов. Вермеер, по версии Дэвида Хокни и ряда искусствоведов, работал с камерой-обскурой и даже с более сложными устройствами — камерой-люцидой, позволявшей проецировать изображение прямо на холст.

К концу XVIII века камера-люцида (призма на стержне, создающая иллюзию рисунка на бумаге) стала обычным инструментом. Ею пользовались не только ремесленники, но и большие художники — например, английский романтик Уильям Тёрнер. А в XIX веке, с изобретением фотографии, вопрос окончательно встал ребром: зачем мучительно строить перспективу, если можно сделать снимок и перенести его на холст с помощью сетки или проектора? Так делали многие. Делают и сейчас.

И в этом нет обмана. Это технология. Инструмент. Художник — не только пророк, но и ремесленник. Он вправе пользоваться всем, что помогает ему достичь нужного результата.

Но Боб Макар не пользуется. Не потому, что гордый. А потому, что ему не нужно. Он — эйдетик. Возможно, не в клиническом смысле (таких людей вообще единицы), но в художественном — безусловно. Его внутренний экран ярче, чем любая камера-обскура. И его «неправильность» — отказ от эскизов, от натуры, от фотореференсов — это не слабость, а другая оптика. Рентген его собственной души, спроецированный на стену.

Ремесленник, бродяга, народный художник

Но странное дело: человек, который видит то, чего нет, упорно называет себя не «художником» и не «визионером», а ремесленником. И в этом — вся загадка Боба Макара.

Ремесленник — тот, кто делает каждый день. Кто не ждёт вдохновения, а встаёт и идёт к стене. Кто не задаётся вопросом «искусство это или нет?», а просто закрашивает надпись «лох» и превращает её в рыбу. Ремесленник — это мастер, который знает: путь вверх бесконечен, и сегодняшний рисунок всегда может быть чуть лучше вчерашнего. В этом смирении — не меньше величия, чем в визионерском даре.

Боб Макар — бродяга и народный художник. Он не вписался в художественную школу, не вписался в рынок, не вписался в тусовки. Он живёт в своей Дубне, рисует на заборах, пьёт крепкий пуэр, молится и смеётся. И сквозь него — сквозь этого шестидесятилетнего человека в разорванной майке — проходит река образов, которую он не может остановить. И не хочет. Потому что остановить этот поток — значит перестать быть собой.

Эта книга — попытка рассказать о художнике, которого одни называют гением, другие — маляром, третьи — юродивым. И который сам называет себя одним словом: «Ремесленник». Но за этим словом стоит человек, видящий невидимое. Визионер с кистью в руке и городом вместо холста.

Человек на стене

Он стоит в разорванной майке и камуфляжных брюсах, перепачканных краской. В его квартире — два десятка голых манекенов, молитвенник соседствует с пепельницей в форме пятилистника, а диван собран из двух автомобильных кресел. Он пьёт крепкий пуэр, угощает булочками и говорит: «Беспорядок — моё всё. В порядке не получается». Это Борис Макаров, известный как Боб Макар. Ему за шестьдесят. Он — народный художник Дубны, и его имя почти ничего не скажет москвичу, привыкшему к глянцевым рейтингам современного искусства. Но в Дубне, подмосковном наукограде с семьюдесятью тысячами жителей, Боб Макар — явление масштаба городского мифа.

Он рисует на стенах пятнадцать лет. Или двадцать. Или всю жизнь. Он не учился в художественной школе (бросил после второго класса, потому что понял: там мешают). Он делал тату, рисовал мультфильмы для американских аниматоров, работал художником-оформителем в Доме культуры, пил слесарем в котельной, дрался, терял зубы, кодировался от алкоголя и нашёл Бога после операции на аппендиците в 49 лет. Он был тренером по тайскому боксу (клуб «Телогрейка») и создал художественный бренд «BobMakar». Он пишет акрилом и маслом, но главное его полотно — это город. Заборы, будки, стены жилых домов, детские сады, книжные магазины, трансформаторные будки. Всё это — Дубна Боба Макара.

Стена как холст

Боб Макар — стрит-арт художник в чистом виде, но его стрит-арт не имеет ничего общего с бунтарским пафосом Бэнкси или нью-йоркским граффити. Он не метит территорию, не протестует против системы и не эпатирует буржуа. Он просто украшает серые стены. И делает это так плотно, что к 2020-м годам Дубна стала его персональной галереей под открытым небом.

Журналисты, приезжающие в город, фиксируют одно и то же удивление: рисунки Боба Макара повсюду. На стене цветочного магазина, обувной мастерской, детского кафе, книжного магазина на улице Сахарова. На будке, которая оказывается разрисована с четырёх сторон. На заборе, где в сине-голубых тонах плавают умные, угрюмые, весёлые рыбы — целый город, где каждый занимается своим делом. На избушке, превращённой в иллюстрацию к литературным произведениям (посетители гадают: где Пушкин, где Гоголь, где Булгаков?). На стене у набережной, где рыбы закрывают собой надпись «лох», и художник довольно ухмыляется: «Сами по себе лица придумываются. Всё из головы. Было слово лох, а станет рыба».

Его техника — быстрая, почти мультипликационная. На одну рыбу уходит около двадцати секунд. Кисть уверенно скользит по фактурной поверхности, и персонаж рождается без эскиза, прямо из головы. Это не академическая живопись, и Боб Макар это знает. «Есть несколько художников, которые пишут пейзажи. Они известны. Все учились и всё правильно пишут. Я это делаю, наверное, неправильно», — пожимает он плечами. Но эта «неправильность» и есть его стиль: свободный, эмоциональный, диалогичный. Он работает с разными материалами — акрил, масло, аэрография, — но главный его инструмент — это любовь к фактуре стены, к шершавому грунту, к тому, что холст не гладкий, а живой.

Ремесленник и юродивый

Боб Макар — фигура трагикомическая. Он вызывает у горожан целый спектр чувств: от восторга до ненависти. Дети его обожают — для них он волшебник, превращающий скучные заборы в сказку. Старухи ругаются: «Это вы тут что рисуете, делать вам нечего!» Директор художественной школы, по словам Бориса, настраивает против него всех местных художников, называя его работы мазнёй, а самого Макарова — «редкой тварью», которая уродует город. «Мне говорят, что я дешевле гастарбайтера, — зло усмехается художник. — Слава богу, что я дешевле, а иногда и бесплатно. Это для меня комплимент».

Он действительно работает дёшево, а иногда и бесплатно. Детский сад расписал безвозмездно, потому что «по-другому нельзя». Церковь помогает восстанавливать, стены расписывать обещает тоже бесплатно — «я лучше ещё чай им привезу». Для родного города он готов работать почти за спасибо, потому что хочет «навести красоту». И в этом жесте — не поза, не пиар, а что-то очень русское, почти юродское. Он не вписывается в рынок, не понимает художественных тусовок («где общая выставка, там деньги, я ощущаю там неприятеля»), не гонится за славой. Большинство местных не знают, кто именно создаёт эти рисунки. И его это устраивает.

«Я серьёзно к своей работе не отношусь, гордость — это плохое чувство, от него нужно бежать», — говорит он. И тут же признаётся, что его обижает, когда на рисунках пишут дурацкие слова. Раньше хотел найти и побить тех, кто это делает. Сейчас — чуть тише. «Если кто мне в лицо посмеет сказать что-то, я пасть порву». Эта двойственность — смирение и ярость, юродство и мужицкая прямота — и есть суть Боба Макара.

Путь наверх: от котельной до «Полей русской славы»

Биография Бориса Макарова — это классический русский сюжет о пропащем, но не пропавшем таланте. Он начинал слесарем в котельной. Пил. Много пил. «Тогда мы могли с бригадой вместе побухать. Это нормально считалось». Запои, драки, увольнение с должности главного художника после того, как он, пьяный и полуголый, попросил у буфетчицы водку в разгар рабочего дня. Потом полгода беспробудного пьянства, пропажи у неизвестных людей, отчаяние родителей. Кодировка. И двадцать лет трезвости.

После этого — тату, мультфильмы для американцев, стрит-арт. И наконец — большой проект «Поля Русской Славы». Это уже не заборы и будки. Это монументальные полотна, более пятидесяти работ, охватывающих историю России от Рюрика до современных героев. Оборона Рязани, Евпатий Коловрат, Невская битва, Ледовое побоище, Куликовская битва, иллюстрации к «Василию Тёркину». Выставки проходят в Дубне, Москве (на ВДНХ), Коломне, Твери, Дмитрове, Рязани. Это уже не стрит-арт, это высокая патриотическая живопись, и она удивляет тех, кто привык видеть в Бобе Макаре только «художника-юмориста».

«Тревога за настоящее и будущее России прошла красной нитью через сердце каждого из нас», — пишут о нём в статье к 60-летию. И это не декларация. Макаров действительно живёт этой тревогой. Он обращается к православию после исцеления от великомученика Пантелеимона. Он молится утром и вечером. Он помогает батюшке восстанавливать храм. И он пишет войну — не парадную, не лубковую, а ту, где деды и прадеды умирают за землю.

Но парадокс в том, что «Поля русской славы» — это та же самая «советская Атлантида», тот же застывший мультфильм, только в другом масштабе. Те же персонажи — стройные, условные, почти игрушечные — выходят на битву с тевтонцами или монголами. Тот же диалог с традицией — не с европейской, а с советской мультипликационной школой, с иллюстрациями к былинам, с плакатами военных лет. Боб Макар не изменил себе. Он просто вырос.

Застывшие мультфильмы

Критики и журналисты, пишущие о Макарове, неизбежно вспоминают мультипликацию. «Боб Макар рисует мультфильмы, только неподвижные», — замечает один из авторов. «Застывшие мультфильмы советской вселенной», — уточняет другой. И это ключ к его стилю.

В его рыбах, котах, продавщицах, учёных-ядерщиках, вылавливающих 105-й элемент (дубний), в полуголых женщинах, моющих пол, и в богатырях, рубящихся с ордой — везде чувствуется рука аниматора. Не того, кто делает сложную компьютерную графику, а того, кто помнит «Ёжика в тумане», «Каштанку», «Снежную королеву», «Ну, погоди!». Той самой советской школы, где персонаж узнаётся по одному силуэту, а эмоция передаётся наклоном головы или изгибом брови. Макаров не был штатным мультипликатором (он только подрабатывал фрилансером на американские студии), но он впитал эту эстетику воздухом. И теперь она выходит через него — на стены Дубны.

«Сами по себе лица придумываются», — говорит он. Это чистая импровизация, доведённая до автоматизма. Он не может нарисовать что-то злое или угрюмое — разве что если сам пришёл в плохом настроении. Потому что его главные ценители — дети. «Я не виноват, что других уличных художников нет, я единственный подобный в Дубне», — бросает он вызов критикам. И в этом вызове нет спеси. Есть усталое: «Я рисовать всегда буду. До смерти своей, если со здоровьем всё будет хорошо. Без этого никак».

Советская Атлантида и русский космос

Дубна — город особенный. Он родился как посёлок при строительстве канала Москва-Волга, потом стал центром ядерной физики, наукоградом. Здесь живут серьёзные люди, которые занимаются наукой. И вот среди этих серьёзных людей появляется Боб Макар — с его рыбами, куклами, пьяными поэтами и голыми манекенами в прихожей. Он — живое напоминание о том, что под слоем физики и гидротехники есть ещё один слой. Слой советской утопии, которая строила не только синхрофазотроны, но и мультфильмы. Слой, где искусство могло быть одновременно народным и глубоко личным.

«Советская Атлантида» — это не ностальгия по стройотрядам и дефициту. Это ностальгия по той культуре, где художник не обязан был быть бизнесменом, где стрит-арт не был ни протестом, ни коммерцией, а был просто — украшением. Боб Макар — последний из могикан этой Атлантиды. Он не знает, как продавать себя. Он не умеет враждовать с коллегами по цеху (потому что не считает их коллегами). Он живёт в квартире, где каждый манекен, каждая банка с краской, каждая икона рядом с пепельницей — часть одного большого, неразобранного хозяйства под названием «жизнь художника».

И при этом он — народный художник Дубны. Не в том смысле, что ему дали звание, а в том, что его признал народ. Не художественный совет, не кураторы, не галеристы, а обычные люди. Те, кто водят детей мимо разрисованной будки и улыбаются. Те, кто покупают булочки в кафе, где его знает продавщица. Те, кто, возможно, никогда не прочитают это эссе, но увидят рыбу на стене и скажут: «Это наш, дубненский».

"И хищный глазомер простого столяра"

«Опишите себя одним словом», — просит журналист. «Ремесленник», — отвечает Боб Макар. И это, пожалуй, самое точное определение. Потому что ремесленник — это не тот, кто делает дёшево и бездушно. Это тот, кто делает каждый день. Кто не ждёт вдохновения, а берёт кисть и идёт к стене. Кто не задаётся вопросом «искусство это или не искусство?», а просто закрашивает надпись «лох» и превращает её в рыбу. Кто в шестьдесят лет не успокаивается, а затевает новые проекты — церковные росписи, монументальные полотна, иллюстрации к Пушкину.

Ремесленник — это мастер, который знает: путь вверх бесконечен. «Ты всегда идёшь вперёд, но не достигнешь никакой точки, чтобы она была абсолютной». В этом — смирение, но и в этом — величие. Боб Макар не станет новым Рубенсом, Ван-Гогом или Малевичем. Он останется художником из Дубны, Бобом Макаром, которого одни любят, другие ненавидят, а третьи просто не замечают. Но его рыбы будут плавать по стенам ещё долго после того, как он сам уйдёт в тот самый «путь вверх». И кто-то, глядя на них, скажет: «Смотрите, это же наш, дубненский. Боб Макар». И этого достаточно.