Прапорщик из Брестской комендатуры

               
       Той весной, в году 1993-м от Рождества Христова, вся расположившаяся в Германии российская Западная группа войск жила в томлении ожидания. Полумиллионной, оснащенной самым лучшим в то время оружием, сверхбоеспособной группировке российской армии предстояло навсегда расстаться с немецкой землей. Наш пехотный полк к тому времени уже знал место своей будущей дислокации. Полковой люд внимательно, досконально разглядел на картах Родины тот участок уральской земли в Пермском крае, куда предстояло нам бежать из некогда поверженной Европы. Уходить, понурив головы. Позорно ретироваться, со свистом, гиканьем, улюлюканьем вослед. По изменническому решению руководства страны, решившего по собственной воле и в одностороннем порядке разоружиться перед извечными своими противниками. Добровольно отдать супостатом все некогда добытое и созданное предыдущими поколениями. Мы сами, в мирное время и на ровном месте сдались тем, кому не проиграли в открытом бою. Врагам нашим, ради услужениям которым мы были преданы ополоумевшими, распродажными правителями тогдашней, «новой демократической России» образца начала 90-х годов.
   
       Ощущение творящейся на глазах исторической несправедливости с привкусом очевидной государственной измены душило нас всех изнутри. Но… приказы в армии не обсуждаются. Да и самой армии в то время предписано было находиться «вне политики», что само по себе есть полное безумие. Плохо соотносятся между собой определение войны как «продолжения политики иными, насильственными средствами» с одновременным отодвиганием главного инструмента вооруженной борьбы от принятия важных политических решений. В общем, как бы то ни было, весь полковой люд готовился к неизбежному, к бесповоротному исходу в родные края...
 
       В один из мартовских дней вызвал меня командир нашего батальона, подполковник Марченко, он же просто Маркелыч, как мы его за глаза между собой называли. Вызов тот случился поздним вечером, сразу после того, как сам комбат вернулся с полкового совещания. Неимоверно затянувшегося и только к отбою завершившегося. Прежде чем начать разговор, Маркелыч с видимым  удовольствием выпил половину стакана водки из своего любимого графина. Постоянно стоявшего на рабочем столе комбата в окружении трех дежурных граненых стаканов. Потому что мало ли кто в гости заглянет, нужно всегда быть в постоянной боевой готовности. Полностью соответствовать, не сплоховать, в любой момент налить хорошим людям. Себе же подливать всегда, как только душа зелья потребует. У Маркелыча тот зов его души был вечным.
 
        Придя в себя после прихода и некоторого осмысления услышанного на полковом курултае, Маркелыч начал ставить мне задачу. Привычно насупливая мохнатые брови, молвил он своим низким, прокурено-пропитым голосом. Вещал строго, безо всяких обиняков:
 
        - Так, Степыч, слушай предварительное боевое распоряжение. Предстоит тебе вскоре всякую шелупонь из состава дивизии провожать на родные просторы. В Белоруссию повезешь разгильдяев, там они свое будут дослуживать. Уроженцев тех, местных, короче говоря, сопроводишь на их малую родину. Доставишь до Бреста всю эту гоп-компанию в составе сброда из сорока трех человек. Одним словом, старшим команды поедешь. Все уточнения завтра будут, пока в целом до тебя задачу довожу.
        -  Это что же, начальником этапа меня посылают? Как зэков каких-нибудь конвоировать? – чего угодно я мог ожидать от чудаковатого нашего Маркелыча, но чтобы такое вот...
        - Ну, толкую же тебе. Старшим команды откомандированных из дивизии поедешь. Так правильнее будет выразиться, - поправил комбат.
        - Когда ехать-то, товарищ подполковник? Надолго вообще? – изумление и огорчение охватили меня от такой задачи, свалившейся как снег на голову.
        -  Не знаю, Степан, не знаю. Как получится. Тебе дело это поручаю, ибо ты парень ответственный. Что важно - крепкий, при случае и в рыло засветить можешь негодяю, порядок в пути поддержишь где надо. Ну сам понимаешь, отребье всякое мы вынуждены сплавлять с глаз долой да от греха подальше. Тех, кому еще дослуживать больше года осталось. А задача в целом такая, чтобы оставить здесь только тех бойчишек, у кого дембель на осень приходится. Чтобы уже там, на Урале сразу и избавиться от них по выводу полка. Чтобы лишних рыл с собой не таскать, на довольствии не держать, не возиться потом с ними в пермских лесах. К тому же, по факту, они все теперь граждане иностранных государств, все эти узбеки и прочие табасаранцы. Да и белорусы те же. А служить им ныне выпало в армии России. Такой вот исторический расклад забавный мы с тобой наблюдаем, товарищ мой дорогой. Мы то после вывода из Германии в поле чистом куковать будем, там нам личный состав ни к чему, самим бы не перемерзнуть, - комбат огорченно сплюнул в сердцах и начал наливать себе второй стакан. Теперь уже крепкой рукой, не дрожащей, пришедшей в себя после первого «остограммливания»…
       
        Не обрадовала меня та новость от Маркелыча, было от чего опечалиться. Ведь ехать в Брест – значит пересекать границу в восточном направлении. С момента ее пересечения у всякого служивого валютная часть зарплаты исчезала, как тыква у Золушки в полночь. Оставалась тогда от государева жалованья только его «деревянная», рублевая составляющая. На нее вообще не зашикуешь, это слезы горькие. Каждый день нахождения вне заграничного пространства вычеркивал из зарплатной ведомости тридцать пять полновесных немецких марок. Которые, надо признать, в своей покупательной наполненности были куда как выше нынешних «евро». Ну а до вывода в уральскую неприветливость месяцы считанные оставались, и каждый день был взвешен, измерен в валютном исчислении. Очень уж не хотелось ни одного из оставшихся дней повергать в пропасть денежной легковесности. Утрата хотя бы толики малой личных золотовалютных резервов воспринималась с болью. Так что как серп по тестикулам прошлась по душе моей «добрая весть» от Маркелыча. 
       
       - Да, не могу ничего сказать тебе, друг мой, не знаю потому что, - опять задумчиво молвил комбат, прервав грусть моих мыслей и почему-то отводя при этом глаза в сторону, - это как у тебя получится, как там, в Бресте, в комендатуре у бульбашей сам все решишь. Они, местные, наше дивизионное зверье у тебя принимать будут и своим белорусским воякам передавать как-то. По какой-то процедуре, межгосударственной теперь уже, бляха, - злобно  выругался Маркелыч.
   
        Делать нечего, пришлось смириться и принять к исполнению. Приказы не обсуждаются. Мне в собраться в дорогу - что просто подпоясаться. Так что двое суток спустя, ровно в назначенное время я принимал свою «дикую» команду возле штаба нашего полка. Действительно, отпетый сброд со всей дивизии пригнали. Чтобы заранее отправить буйных хлопцев в родные края. Во избежание. Потому как ближе к выводу дивизии от таких архаровцев можно было ожидать чего угодно. Судя по предыдущим «эпизодам», нервы пощекотать ребятишки могли вполне болезненно. Местное население потревожить в поисках ценного имущества. Нежным юным фройляйн беспокойство в жизнь внести через невоздержанность молодой своей плоти. Разбежаться по Германии в поисках лучшей доли, самовольно оставив воинскую часть. Порезать, пострелять  друг друга в пьяном угаре. До того довелось нам насмотреться всяких вывертов в исполнении такого вот «любимого личного состава». Так что решили товарищи начальники в дивизии заранее бдительность проявить. Не навлекать на себя будущие неприятности.
   
        Перекличка собранных охламонов, их проверка, посадка автобус, выдвижение на вокзал прошли, слава Богу, более-менее гладко. Перед отправлением, кое-как заставив всю эту «блестящую когорту»  построиться, я молвил бойцам примерно такую речь:
 
       - Повезло вам, ребята, домой едете, и дай вам Бог всех благ и быстрее на Родине дослужить, и вовремя своим чередом на дембель уйти. Главное пожелание - чтобы Бог миловал вас от происшествий и прочих ненужных членовредительств. Пока же нам путь нам предстоит дальний, через два не совсем дружественных государства, а потому наш лозунг должен быть таким: «в пути как на войне – будь бдителен вдвойне». Потому как разных безобразящих воинскую дисциплину барагозов начальнику поезда и мне как старшему команды приказано сразу сдавать иноземным ментам. Ну а менты те немецкие, а особенно польские, нашим совсем не чета. Наши по сравнению с тем зверьем просто херувимы с ангельскими крылышками. Те, басурманские полицаи, за один косой взгляд могут упечь вас всерьез и надолго. Само собой - при этом еще и отметелят крепко. Оно вам разве надо, на чужбине кичу греть, да еще и отмудоханными. Когда дембель на горизонте восходит путеводной звездой? Не искушайте судьбу, не будите лихо. Потому пьянствовать сверх меры не следует. Барагозить – упаси вас Бог. Кто сообразительный и с башкой дружит – меня поймет.
 
       Знал я прекрасно, что сумки да баулы с вещмешками у этих негодяев забиты дешевой паленой польской водкой. Ее во всех военторгах Западной группы войск можно было купить за сущие копейки, то разбодяженное по гаражам пойло на дешевом спирте. Отмеченное на этикетке гордым наименованием «Smirnoff». Потому и разливался я соловьем на перроне, чтобы предостеречь бойцов и максимально предвосхитить возможные безобразия…
 
       Возможно, что своей такой проникновенной, хотя и лукавой речью, я что-то все-таки посеял в головах вверенных мне к сопровождению сорвиголов. Так что ехали мы более-менее спокойно. Непотребства ограничивались только возникающими время от времени громким смехом и излишним фольклором речи. Которые тут же пресекались вменяемыми сотоварищами. Понятно, что ребята не «соблюдали режим». Но старательно притворялись трезвыми, надо отдать им за это должное. Да и вообще белорусы – люди сами по себе спокойные, если их не выводить из себя разными глупостями, как немцы это сделали в свое время. Если же белых русов довести до белого же каления, то этот спокойный и дружелюбный народ склонен к самоорганизации. С неизбежным и массовым уходом в лесные партизаны. При очень нехороших последствиях для тех, кто учиняет те самые глупости. Знаю о чем говорю, я и сам белорус в глубоких корнях по материнской линии.
 
      Даже замечая легкие шероховатости в поведении «этапируемых» мною бойцов, я всю дорогу до Бреста вполне разумно играл роль известной обезьянки по имени «ничего не вижу, ничего не слышу, ничего никому не скажу». К чему было умножать сущность без необходимости? Единственное, что сделал – еще немного слукавил, когда объяснил старшему всей белорусской братвы, сержанту Завтуре, что в Бресте на вокзале нас всенепременно будет встречать комендантский взвод с оружием и всех новоприбывших обязательно проверят на состояние трезвости. Кто не пройдет испытание – тех сразу же отправят на десять суток на гауптвахту, причем неотапливаемую. Ну и потом такое разгильдяйское «несоблюдение режима» безусловно скажется на дальнейшем месте службы уже в Белоруссии. Сочинил примитивную сказку о том, что это уже не первая моя командировка, что обстановкой по Бресту владею, а потому не испытывать судьбу рекомендую. Что начальник гауптвахты там такой зверь лютый. И что любимая его забава – отрабатывать на бедолагах арестантах разные хуки да апперкоты. Не по лицу, конечно, но и ребра тоже жалко, не казенные они. Не говоря уж о печени. Так что, ребятки дорогие, думайте сами, решайте сами – нужен ли вам тот качественный массаж ребер да прохождение службы где-нибудь на дальних полесских болотах. Наплел, в общем, страхолюдного с три короба, но все только ради пользы дела...
 
       Сержант Завтура выслушал меня с серьезным выражением лица. Затем он удалился вглубь коллектива и там  пересказал «этапируемым» все мои нелепые россказни. Даже смех бойцов после этого стал каким – то сдержанным, утихомиренным. Проводница, добродушная, утомленная жизнью женщина средних лет даже удивилась. Странным ей показалось то, насколько спокойно мы в этот раз едем. Никто не буйствует и ничего не ломает. Ночь уже наступает, а туалеты еще не обблеваны снизу доверху. Да и ее саму  даже не попытался никто  за задницу ухватить. Что совсем ни в какие ворота. Не тот, мол, коленкор в этот раз,  совсем не как в прежние рейсы с такими же командами лишенцев. До сих пор я так и не понял – радовалась ли та проводница от чистоты туалетов или все же больше грустила от того, что ее пухлые прелести так и остались в неприкосновенности, нетронутыми грубыми конечностями пьяных бойцов. Так истосковавшихся по простым телесным радостям…
 
       Ближе к полуночи в меру подвыпившие и наговорившиеся всласть бойцы угомонились. Вагон начал сотрясаться от их здорового молодецкого храпа. Мне же не спалось. Ехал и размышлял. Все больше о невеселом. Вот как так, думалось мне. На Родине ребята, такие же, как я, служат за какие-то копейки, а на нас тут такое счастье свалилось. Зарплата в марках, такой же ее эквивалента рублях в России на книжку капает. Кормят бесплатно в офицерской столовой, одевают-обувают тоже на государев счет. Куча радостей заграничной жизни в доступности. Свобода передвижения полная по Европе в свободное от службы время. Чем мы заслужили такое особенное к себе отношение? Подспудно, исподволь, через внутреннее сопротивление моей души, но все же лезла, не давала мне покоя одна и та же мысль.  Да нас же просто покупают! Чтобы ценили то, что имеем здесь и сейчас. Вопросов лишних никому не задавали и не слушали разных подстрекателей. Вели себя тихо, мирно, не лезли в разные политические завихрения, сотрясавшие в то время в то время Россию изнутри. Одним словом – чтобы и малейших предпосылок для бунта не создать в крупнейшей группировке войск. Лучшей в Европе, прекрасно вооруженной. Сохранять спокойствие до полного демонтажа этой группировки, растаскивания ее по городам и весям страны. Немцы готовы были в неимоверных объемах оплачивать весь тот щедрый «банкет» по разрушению нашего передового контингента, угрожающе нависавшего над Западной Европой с конца второй мировой войны. Ради того, чтобы мы убрались поскорее, ушли подобру-поздорову с территории, щедро политой кровью миллионов наших соотечественников во время Отечественной войны.
 
       При тогдашних беспросветных реалиях российской жизни немцам это и стоило-то не очень дорого. Сначала – всунуть в зубы первому и последнему «президенту» СССР, а по факту – обычному деревенскому скомороху горбачеву звание «лучший немец года». Поаплодировать, выписать премию, создать ажиотаж вокруг его «благой миссии». Воистину – «для дурака не нужен нож, ему в три короба наврешь… для хвастуна не нужен нож, ему немножко подпоешь… и делай с ним что хошь». Отработать через легковерного и болтливого "руководителя сверхдержавы" весь сценарий развала. Затем убрать отыгравшего свою роль шута за ненадобностью. Взять в оборот теперь уже продажное руководство «демократической» России, преподнести ему причитающуюся мзду. Кому миллионами марок, а от иных и «борзыми щенками» отделаться. Временно взять на довольствие группировку войск, «отстегнув» от щедрот офицерскому составу по тысяче с небольшим марок в месяц на брата. Чтобы служивым  было что терять и не хотелось бунтовать. Все и довольны. Никто не «жужжит», а наоборот дружно и радостно потирают руки возле полковых касс в день «получки». После чего разбегаются по магазинам удовлетворять свои потребительские страстишки. Под неутихающие разговоры о том, как жутко стало жить в России, как цены летят вверх и бандиты свирепствуют сверх всякой меры. Как же при этом нам всем повезло в такое время оказаться в Германии. Получать свободно конвертируемую валюту, вдыхать полной грудью красоту заграничной жизни. Поэтому железо надо ковать пока горячо, и сколько, оказывается, надо до вывода еще успеть накупить и того, и сего. Желательно – лет на пять вперед. Ладно, если бы так рассуждали только старые куркулистые по сути своей прапорщики и их расплывшиеся в необъятности размеров жены… но когда те же речи я слышал от таких же молодых, как и я сам, умных вроде бы, не успевших опошлиться товарищей… мне не по себе делалось. Горько было осознавать, насколько узкими, примитивно-утилитарными оказались тогда наши жизненные смыслы. В то время, когда  страна родная попросту валилась в тартарары…
 
          К вечеру следующего дня поезд остановился возле вокзала Бреста. Прекрасно выспавшиеся бойцы улыбались, потягивались в томлении после долгого сна. Ошалело вращали глазами по всем сторонам света. Ноздрями жадно вдыхали воздух своей Родины. Предвкушая случившуюся с ними жизненную перемену, хлопцы вылезли из вагона, заправились, построились. Удивляя встречавших своими более-менее свежими, не хмурыми и не битыми в дороге лицами. Принимал у меня бойцов дежурный по комендатуре, пожилой уже капитан. В армии таких вот почтенных капитанов, переслуживших все, что можно, но так и не ставших майорами, называют не иначе как «капитаниссимусы».
 
          Дежурный провел перекличку и поздравил соотечественников с прибытием на родную землю. После чего приказал грузить всех в кузова ожидавших машин для убытия на пересыльный пункт. Меня же отправил к помощнику коменданта на процедуру «выправления документов», как он выразился. При этом сквозь хранимую на лице старого воина серьезность я не смог не прочитать какой-то хитрый, двусмысленный подтекст. Не прочувствовал подвоха, не раскрыл скрытое послание, переданное мне через легкую блудливую ухмылку «капитаниссимуса». Знал ведь старый прощелыга о том, что немалые мытарства мне предстоят, но ни словом не обмолвился.
 
          В комендатуре вокзала меня встретил помощник коменданта, суетливый
товарищ прапорщик. По виду – самый обыкновенный белорусский крестьянин-хитрован. Повадки сельского куркуля читались во всем его облике, а лукавое выражение округлой физиономии не оставляло вообще никаких сомнений в природной сути этого служителя при нарах гауптвахты.
 
          Представился я сему товарищу, вручил ему документы. Прапорщик по фамилии МаксимОвич взял в руки мои бумаги, бегло глянул на них и сразу же небрежно отбросил всю пачку в сторону. После чего весьма проникновенно всмотрелся в меня. Оглядел с ног до головы, как какую-то скульптуру в музее. Так, будто взором своим взыскующим пытался вскрыть всю мою подноготную, проникнуть сквозь толщу роящихся в голове  мыслей. Понять – что за товарища залетного занесло к нему, какой такой фрукт ему предстоит раскусить, с какого боку к этому плоду следует подойти, как ловчее сделать надкус, чтобы с добычей своей не прогадать. Закончив осмотр, он с деланым равнодушием молвил:
   
        - Значит так. Завтра заходи. Только давай после обеда, днем мне канитель большая предстоит. Пока могу тебя в гостиницу военную на постой определить. Здесь это, недалеко от комендатуры. Выспись, с утра по городу прогуляйся, крепость нашу знаменитую осмотри. Не был поди ведь у нас?
        - Да отчего же? Доводилось. Четыре года назад целых два месяца возле Борисова на стажировке был. Все объездил, от Минска до Хатыни, да и Брест ваш тоже навещал. Так что осмотрено все уже давно. Мне бы, товарищ дорогой, отметку в документах поставить и все, поеду я назад, в полк свой. Давай оформляться. Поезд же Москва – Шверин под утро пойдет, чего время зря терять?
        - Ну, полк твой никуда не денется, а мне пока с документами твоими поработать надо. Да и коменданта дождаться, доложить ему.
        - Чего с ними работать то? – я начал выходить из себя, - бойцы доставлены. Трезвые, в исчисленном при отправке количестве. Членовредительств при приемке личного состава не отмечено. Происшествий не было. Чего еще-то тебе надо, чего мытарить меня?  Ставь давай печать на командировочное и все, я свободен, пойду за билетами на шверинский поезд.
        - Ну, коли так, грехов за тобой не числится, то завтра и поставлю все, что положено. Ну или послезавтра, как выйдет. Коменданта в любом случае дождаться надо. Сейчас уже время позднее, в гостиницу тебе пора, заночуешь там, - говоря это, прапорщик и не пытался скрывать легкую свою, но очевидно блудливую усмешку, которая так и рвалась наружу из-под его роскошных черных усов.
        - Да зачем мне в гостиницу то? – я начинал уже негодовать, - мне же на вокзал надо. Утром же поезд на Шверин, толкую тебе, у меня проездные есть, все нормально. Служба зовет. Чего ради мне сутки то терять тут у вас?!
        - Ну, где сутки, там и двое, и трое. Куда спешить, - как-то иезуится медленно, но при этом очень твердо, уже без улыбки, - возразил Максимович, - все ты верно вроде говоришь, старлей, но объясняю же, что надо коменданта дождаться. Чтобы он самолично бумаги посмотрел, чтобы ему о тех бойцах с пересылки доложили, что нормально все. Мало ли что у вас в дороге случилось, может на пересыльном пункте кто что вспомнит, всплывет что в пути чего-то произошло нехорошее. Ты тогда вот и понадобишься для разбирательства. Всякое у нас уже раньше бывало, чего только не насмотрелись. Нельзя тебя пока отпускать. Вот как мне комендант даст команду, то сразу же и оформлю. Вдруг там на самом деле факт нехороший выяснится, а мы тебя отпустим. Ну а кому потом отвечать за недогляд?
        - Да ты чего? Серьезно? – только и мог выдавить я, изумленный без меры таким заходом. Впрочем, ясность ума наступила быстро. Догадка посетила, просветление будто бы Свыше пришло. Заставил себя затоптать вспыхнувшее внутри негодование. Ни к чему оно, никогда меня до добра не доводило. Только во вред такое умножение гневной сущности. Притворился лишь слегка озадаченным, поинтересовался спокойным, дружелюбным тоном:
       - Бляха-муха, жалко. Не хочется здесь торчать, задач в Германии много. Слушай, товарищ дорогой, а подскажи мне как здесь, по опыту, на сколько обычно задерживаются такие вот как я, сопровождающие?
       - Кто как, - улыбнулся служитель комендатуры, - кто сообразительный, так тот сразу и уезжает. Ну а если попадется какой дятел бестолковый, да еще, не приведи Господь, сепетящий громко или принципиальный без меры, так тоже бывало, так дней по десять у нас торчали. До полного разбирательства. Пока там в вашими свяжемся в Германии, да выясним все, да в документах непорядок какой найдем. Сам знаешь, и до столба можно легко докопаться. Ну и само собой,  подтверждающие бумаги в часть запросим. Как положено, порядок есть порядок. Ох, - рассмеялся вдруг прапорщик Максимович, - забавные ребятки иной раз попадались. И смешные, и тупые, и детвора совсем неразумная, но с гонором. Сколько у вас там один день после пересечения границы в марках весит? Тридцать с чем-то вроде? Вот уж они горевали, бедолаги, что сколько теряют. И то сказать – неделю тут покуковал, двести пятьдесят марок мимо кассы. Особенно жены вашего брата такого расклада не одобряют. Но все же в ваших руках, так ведь? – он опять хитро улыбнулся и загадочно мне подмигнул…
      
        Все ясно. Чтобы не тратить далее время попусту при сразу же прояснившейся обстановке, я немедленно, без лишних уточнений да пустословия задал прапорщику прямой вопрос:               
      
        - Ладно, считай, что я не баклан тупорылый, а самый что ни на есть сообразительный тебе сегодня попался. Давай теперь уже, говори как есть. Почем нынче моя сообразительность?
       
        На этот раз хитрый бульбаш улыбнулся с оттенком даже некоторой застенчивости. Прямо как голубой воришка Альхен, герой нетленного произведения. Еще раз оглядел он меня своим оценивающим взглядом. Окончательно для себя решив, что со мной дело иметь можно и вещи следует сразу называть своими именами, он молвил уже сухо, деловито:
    
       - Ну, по справедливости если, то обычно мы на дежурную смену сорок пять марок с рыла берем, но с тобой давай так. Тридцать с тебя наличными и потом идем в ресторан. Я угощаю. За твой счет, - прапорщик вдруг расхохотался, - но не переживай, на оставшиеся твои пятнадцать марок нам тут и выпить, и закусить выше крыше. Здесь не Германия, тут за пятнадцать марок тебе зубами на ходу точильный круг остановят. Ну и как раз до поезда твоего заветного, шверинского и посидим, поговорим по душам, да и провожу тебя честь по чести. Тебя как звать-то?
      - Степан, - представился я, слегка ошарашенный тем, как в общем-то легко и не слишком больно решается мой вопрос.
      - Ну, вот и славно. Я Петр. Вот что. Ты тут у меня пока сумку свою брось, часок по Бресту погуляй и подтягивайся. Пойдем ужинать. Там, в ресторане и разберемся кто куда и что к чему. Ну и наличные бабки там же потом отдашь...
      
      Просидели мы с Петей весь вечер в ресторане «Славянка». Выпили, поговорили хорошо, душевно. Я поведал прапорщику о нашем житье-бытье в Германии. Петя мне много чего интересного рассказал о своей работе. Ну и тему постоянного ощипывания нашего служивого люда он тоже стороной не обошел. Про то, как они на поток поставили сбор дани с тех, кому повезло в Германии служить. Подвел прапорщик Максимович под все это весьма стройную,  где-то даже элегантную теорию. Рассуждал Петя о том, что Господь издревле велел делиться. Утверждал, чуть ли цитируя Евангелие,  что, мол, легче верблюду пролезть сквозь угольное ушко, чем богатому войти в Царство Божие. Ну а раз так, то и справедливо будет немного пообезжиривать таких хлопцев залетных, как я. Ибо раз повезло мне с местом службы, то и не следует грешить, а нужно наоборот – по всем заветам поделиться с такими обездоленными, как он, добрый служака прапорщик Максимович. Вынужденным заживо гнить в вокзальной комендатуре. Социальную справедливость требуется восстанавливать, так что с его стороны не поборы это вообще никакие, а забота о ближнем. И вклад в восстановление попранного баланса вселенской социальной справедливости. Что есть дело благое. Чтобы не слишком толстели товарищи со свободно конвертируемой валютой в кармане и имели шанс обрести жизнь вечную. Ну и обделенным судьбой чтобы досталась копейка малая на кусок хлеба насущного…
   
        В общем, изрядно набравшийся «гарэлки» Петруха наплел спьяну с три короба околесицы.  Витиевато смешивая простецкий утилитаризм советского прапорщика обыкновенного с библейскими священными текстами. Ну так под выпитое нами в тот вечер и не такую витиеватую словесную конструкцию можно было измыслить. Ну а уж когда Петя узнал про мои белорусские корни и предков из окрестностей Минска… Тут уж он явил свое благорасположение во всю широту славянской души. Конечно, ни в какие  слезные пятнадцать марок мы не вложились. Щедра и насыщена вкусами белорусская кухня, ароматна и забориста исконная «гарэлка», на травах полевых настоянная. Так что Петру по его же инициативе пришлось добавлять недостающее. Мне как земляку он еще раз раскошелиться не позволил. Ну, честь ему и хвала за это. Как он и обещал, проводил меня Петя до самого вагона, посадил в купе. Поезд в Бресте стоял около часа, времени у нас было в избытке, да и «гарэлки» мы с собой предусмотрительно прихватили из ресторана….
 
         Внутри вагона Петруха зацепил своим неустанным языком статную проводницу. Уже вскоре он и вовсе забыл о моем существовании. Полуобняв смущенную девушку, нашептывал ей что-то на ухо. Потом куда-то внезапно исчез, но быстро вернулся с огромной коробкой конфет и мороженым. Для проводницы, разумеется. Я старался не вмешиваться в их внезапно вспыхнувшее интимное щебетание, которое время от времени прерывали только неугомонные, назойливые пассажиры.
   
         Незадолго до отправления поезда разбушлатившийся Петя приобнял меня и, сверкая от возбуждения глазами, начал рассказывать о том, что благодаря мне он только что встретил Таню, прекрасную девушку, заставившую дрожать все его насыщенное «гарэлкой» естество. Теперь, мол в его жизнь появился манящий и томящий воображение женский образ… Уж отныне и вовек он всегда будет ожидать прибытие этого поезда московского с миллионом алых роз на перроне. В общем, опять нес Петруха какую-то несусветную пьяную ересь. Проще говоря, впал спьяну в пошлое словесное «лонострадание». Глядя на сыпавшиеся из его глаз искры возбуждения, я прекрасно представлял себе, насколько сильным было напряжение в Петиных тестикулах. Пусть и размягченных «гарэлкой»…
    
        - В общем, Степа, землячок дорогой, будешь проезжать через наши края, так знай, что тут служит и живет твой кореш! Вот не зря же мне выпить с тобой захотелось, вот как чуял, что вытяну свой счастливый билет, принесешь ты мне фарт правильный! – лопотал он, уже прилично заикаясь.
        - Ну смотри, Петя, ловлю на слове. Если в следующий раз опять какой-нибудь мутный контингент повезу, то давай тогда уже без ощипываний. Нельзя брить того, кто тебе фарт принес, не по понятиям.
        - Да все, забудь. Приедешь если – в тот же день и уедешь. Да вдобавок еще и я тебе сам проставлюсь, отвечаю! Ни дня на Родине не проведешь больше, чем требуется, ни одна твоя законная марка не пострадает. Отвечаю!
      
        На том мы в тот раз и расстались душевно. Но ведь как в воду Петя глядел, говоря про то. Что «…если будешь проезжать наши края в другой раз». Все сбылось по слову его, пусть и реченному им в непотребном пьяном виде…
      
        Ведь действительно, снова встретиться нам довелось. Полгода спустя наш полк окончательно выезжал из Германии. Весьма забавная тогда история вышла. В качестве начальника выездного караула я сопровождал тогда уже отдельный воинский эшелон. В Бресте пограничники белорусские нас взялись осматривать. Выполняли они свою сыскную работу с каким-то непонятным, необъяснимым и загадочным для меня пристрастием. Натренированными были те хлопцы. Знающие, опытные, добычу чуявшие сквозь толщу всего  нашего багажного скарба. Почти сразу метнулись  ребятки пограничники к личным вещам моих караульных солдатиков. Перевернули вещмешки с баулами, притворяясь что озабочены исключительно поиском чего-то очень важного, строго запрещенного. Провоз которого на через территорию Белоруссии подорвет все государственные устои молодой независимой теперь республики. Разумеется, сразу же нашли в солдатской поклаже «диверсию». В виде разнообразных журналов и видеокассет, безгранично фривольных по своему содержанию. Ну что взять с одичавших от воздержания плоти бойцов. Дело молодое, грех кидать в них камни расправы за эти шалости. Старшим пограничного наряда был крепкий белорусский товарищ сержант, который серьезным видом своим напоминал бригадира комбайнеров из крепкого колхоза. Он сразу же данной ему властью потребовал изъятия всей порнографической продукции. Как идейно вредной для молодого государства и категорически запрещенной к провозу через его территорию.
      
        Мои бойцы не согласились с такой постановкой вопроса и взяли под сомнение тезис пограничников о «диверсии» против целомудрия суверенной Белоруссии. У пограничников, разумеется, оставался иной, оппонирующий, непреклонный и твердый взгляд на природу вещей. Одним словом, на ровном месте возник новый эпизод «извечного спора славян между собою». Всего то из-за каких-то непотребных немецких девок на фотографиях журналов и лентах видеокассет. Проще говоря, назревало мордобитие, а у обоих противоборствующих сторон, как на грех, на руках  было боевое оружие. Причем в полной боевой готовности и с полным комплектом боеприпасов. Вот этой внезапно возникшей  «радости» мне точно было не нужно.
       
          Вдруг и совершенно неожиданно, как по озарению Свыше, я вспомнил, что весной, когда я привез сюда отчаянную команду местных прохвостов, захотелось мне прогуляться по вокзалу. Еще до появления в дежурном помещении у Пети решил "прошвырнуться" по окрестностям, поглазеть на житье-бытье местное. Прямо вот бросилось тогда в глаза изобилие порнографической продукции в вокзальных коммерческих ларьках. Неприкрыто, безо всякого стеснения продавцы выставляли напоказ такие оголенные телесные виды в разных позах соития, от одного вида которых воцерковленные старушки начинают истово креститься и гнать от себя бесовское наваждение. Быстро соотнеся весенние свои воспоминания с тем, как яростно товарищи пограничники пытались конфисковать у моих бойцов всю непристойную продукцию, я мгновенно сложил в голове два и два. Ну вот, все оказывалось совершенно ясно и до пошлости просто. На моих глазах происходило раскулачивание одного служивого люда другим. С целью последующего запуска конфиската в коммерческий оборот для извлечения личной выгоды. Старая схема и, по всей видимости, хорошо отработанная. Не зря же пограничники так настойчивы. Да уж, в добыче хлеба насущного мало запрещенных приемов, зато голого цинизма - в переизбытке. Решение мне требовалось искать немедленно. Не выходя из теплушки. Ведь ради личного гешефта  человек на многое готов пойти. Не допускать же грабеж моих бойцов на ровном месте, чего я тогда буду стоить в их глазах. Да и караульные не были согласны на такой грабеж под видом "добровольной сдачи запрещенных ценностей". Так что, неровен час, могло возникнуть и братское кровопролитие всего-то из-за каких-то дешевых журнальных басурманских потаскух.           Вот тут то и пришла мне в голову спасительная мысль. Вспомнил я про прапорщика Петю Максимовича.

           Пока противоборствующие стороны пререкались на еще не очень высокой ноте дискуссионного накала, я подозвал к себе помощника по караулу, сержанта Юру Барщевского, хитрого хохла с явной примесью иудейских кровей и дал ему такой наказ: 
       
          - Так, Юра, бегом и очень быстро беги в комендатуру на станции, дорогу сам найдешь. Из-под земли добудь мне прапорщика Петра Максимовича. Передай ему привет большой от земляка Степана из Германии, который по весне бойцов сопровождал, он вспомнит. Объясни ситуацию. Пусть поможет, если сможет. Я тут пока конфликт сам утихомирить попробую. Юра, где хочешь, хоть из-плод земли откопай мне этого прапора, иначе вас же раскулачат бульбаши.

           Как только Юра убежал рыть землю и добывать из-под нее помощника коменданта, я вполне официально объявил белорусскому сержанту:
       
           - Вот что. Ни ты, ни я не можем судить о том, чего можно везти через Белоруссию, чего нельзя. Документов ты мне не показал, слова твои к делу не пришьешь. Потому ставлю сказанное тобой под сомнение. Вопрос серьезный, мне нужны емкие основания и подтверждения, документы в конце концов. Откуда я знаю, может ты самоуправством тут занимаешься, полномочия превышаешь, сказки нам рассказываешь. О последствиях не думаешь. Смех смехом, а тут вооруженным, да еще и международным конфликтом пахнет. Российско-белорусским. Из-за б…й немецких. Если ты заварушку учинишь на ровном месте, тебя же потом по голове не погладят, а наоборот – посадят. Тебе же наверняка на дембель скоро, вижу что ты не «черпак»* уже даже, а вполне воин авторитетный, "дедовской" наружности. Так что давай-ка лучше сюда своего старшего, будем решать на месте, официально, с бумагами, акты составлять изъятия и все прочее, что полагается. Раз лично ты как старший наряда считаешь, что может пострадать нравственная безопасность целого государства. Только сам посуди - у вас на вокзале в каждом ларьке этого добра, - я показал на журналы с кассетами, - как дерьма за баней. Это как ? Или скажешь, что нет этого в открытой продаже? Так пойдем, сам тебе покажу.
          - Ларьки нам не подведомственны, их менты пасут, - cердито буркнул сержант.
          - Ну а чего вы, служивые бульбашские, сами в себе разделились что ли? Не одному государству разве служите? Левая государева рука не знает что творит правая? Помнишь же, как в Библии сказано – горе дому, разделившемуся в самом себе!
          - Не знаю ничего я про Библию! Я вообще не верующий. Провозить порнографию через Белоруссию строго запрещено! В инструкции нашей так прямо и написано. Подлежит изъятию. Вдруг вы по дороге в нашей стране это распространять станете.
          - Ну и что плохого-то, - я попытался перевести разговор в русло веселой непринужденности, - у вас что, в стране секса нет? .
         
        Но глухо было его ухо к юмору. На кону стояли деньги, предвкушаемые пограничниками к получению от вокзальных ларечников. Судя по объему того, что тащили в своих баулах мои чрезмерно озабоченные караульные, сержант должен был неплохую сумму положить себе в карман. Ясно же, что забота о нравственной непорочности сограждан моего оппонента заботила мало. Так что совсем не к месту и не ко времени было сказанное мной.
      
        - Нормально у нас все с сексом, - как-то недобро рявкнул сержант. По-моему, ему стало обидно за свою маленькую державу, за высказанное мною предположение об отсутствии в ней телесных радостей. Может быть, он принял мою шутку на счет всех белорусских мужчин. Как намек на слабость их половой конституции и силы. В таком случае и его лично задевал мой шаловливый, с подтекстом вопрос.
        - Да им журналы с бабами неинтересны, товарищ старший лейтенант, - внезапно и громко, с нескрываемым злым весельем в голосе высказался Жора Логинов, наш записной ротный шутник и балагур, коренной смолянин. Он, подмигнув мне на ходу, подошел к белорусскому сержанту. Оглядев его снизу доверху с подчеркнутым пренебрежением во взоре, Жора  напустил угрюмую, с оттенком брезгливости сосредоточенность на свое лицо. Такое всегда забавное, вечно улыбающееся, шутовское. Поинтересовался непривычно серьезным для него тоном:

        - Вам бы пидорские журналы посмотреть, так оно самое то было бы, да, сержант? С голубками разными картинки разглядывать. Про самих себя. Да, сладкий?
      
        Зря он так, с крупных козырей зашел. Но и чувства моих бойцов мне были понятны. Они же, бедолаги, к дембелю месяцами готовились. Пфеннинги считали поштучно, откладывали их, во всем себе отказывали. Совсем не для, чтобы вот так неприкрыто быть раскулаченными какими то приблудными пограничниками. На ровном месте и весьма цинично. Так что только Бог Жоре судья за его такую невоздержанность на слова.
      
        Пограничника от такого неожиданного «захода», мощного словесного апперкота ниже пояса, просто подбросило вверх и разметало во гневе во все стороны. Его крепкий, квадратный подбородок задрожал, слова ответные давались пограничнику с трудом, на высокой ноте надрыва:

        - Ты не приборзел ли, чучело? Ты кого пидором назвал? В грызло свое поганое хочешь огрести?
        - Ну давай, попробуй, - Жора как – то весь мгновенно сгруппировался, тяжело задышал, расстегнул свой воротник. Пришлось мне тут же и весьма грубо пресечь его праведный порыв. Всплеск молодой дури, да при оружии с боеприпасами в тесном помещении теплушки мог закончиться весьма трагично.  Одним словом, внезапное проявление «извечного спора славян между собою» окончилось тем, что я грубо схватил своего бойца за плечи, развернул, оттолкнул в сторону наших караульных. Вдохновившихся уже было нахлынувшим «роком событий» и даже начавших подниматься с вагонных нар, готовиться дать отпору незваным гостям.
       - Короче, сержант, всё, все стоим на месте, - почти прорычал я после того, как отвел Жору в сторону от греха, - давай так. Зови уже начальника своего, будем решать. Пока всем ША! Стоим все на месте, ждем. Нам тут еще перестрелку только не хватало учинить. Все, всем по местам, присядьте, - крикнул в сторону своих караульных, топтавшихся позади меня. Ровно боевые кони перед атакой.
 
         Сержант нервно почесал коротко стриженную окружность своей головы. Решив, видимо, все же докопаться до своей корыстной истины, но не брать на душу  грех через устроение самодеятельного международного скандала, он начал действовать. Отправил вестовым самого молодого пограничника из своего наряда. Донести до начальствующих ушей доклад о возникшей в эшелоне заминке.
 
         Вскоре появился пограничный начальник. Ровно такой же как и я, молодой, задорный старший лейтенант. Прибежал он тяжело дыша. Выглядел возбужденным, всклокоченным каким-то изнутри. Видимо, перепуганный юный воин не пощадил его ушей. Доложил ему о происходящем в эшелоне избыточно тревожно. Мы с тем старлеем Димой, коллегой белорусским, и парой фраз толком перекинуться не успели, как примчались уже запыхавшиеся Юра Барщевский с Петей. Слава Богу, на месте, при исполнении оказался он, мой такой нужный теперь знакомец. Вот как только увидел я прапорщика Максимовича внутри нашей теплушки, так сразу и отлегло от сердца по-настоящему. Теперь уже был совершенно уверен, что решим это дурное, никому ненужное недоразумение полюбовно, ладком. Очевидно же, что у этого прожженного комендантского куркуля не может быть не схвачено, не обустроено в окрестностях все, что касается личных отношений. Которые прямо и существенно влияют на дела служебные. Плодотворно способствуя и поддержанию прочих корыстных интересов. Так уж у нас испокон веков все устроено.
   
         Петя, увидев меня, очень обрадовался. Сразу же кинулся обниматься. Противоборствующую сторону в лице пограничного наряда сей факт очень смутил. Только после этого  прапорщик поприветствовал и Диму как старого, хорошего знакомого. Но уже без той теплоты, что только что была так щедро отмерена мне.  Наступало окончательное понимание того, что возникшая ситуация и выеденного яйца не будет стоить. Пограничные бойцы сразу же погрустнели от такого внезапно случившегося, коварного переворота в наметившемся было раскладе. Явленная им идиллия нашего с Петей общения лишала их только что обретенного было весомого гешефта. Который уплывет теперь к другим берегам, в сторону восточных просторов российской необъятности. Промаршируют  журнальные красотки мимо. Не отяготит карманы доблестных белорусских Карацуп выручка от продажи «красот» немецких шлюх. Потому что при помощнике военного коменданта исполнять дешевые басни о «недопустимости провоза запрещенной порнографической продукции» будет совсем уже нелепо.
 
          Пете не понадобилось избытка слов для того, чтобы убедить Диму отправить восвояси личный состав пограничного наряда. Пяти минут не прошло, как понурые погранцы, не солоно хлебавши, пошли на выход из нашей теплушки.  Впрочем, дабы не умножать мировую скорбь и не злить белорусских служивых сверх меры, я на прощание все-таки вручил не по годам меркантильному, такому ретивому сержанту пакет с бутылкой «смирновки» и палкой  немецкой колбасы на закуску. Не с пустыми же руками было отпускать хлопчиков после такого…
 
         Составу нашему предстояло стоять еще долго. Грех было не воспользоваться таким случаем для продолжения дружеского общения. Придется ли нам еще с Петей встретиться… Караульные быстро спроворили на печке-буржуйке очень хорошую закуску. Ее хватало, наполненность раскладного стола радовала наши голодные глаза. Разогретый армейский сухой паек, немецкий сервелат, датская консервированная ветчина, польское сало с яйцами и огурцами, которыми мы разжились по дороге у местного населения. В обмен на разные мелочи военного снаряжения. Одним словом, разве что только птичьего молока не было на нашем наскоро сварганенном вагонном "дастархане".
         
         Посидели, о разном поговорили. Пришло время любопытство проявить, выяснить у прилично захмелевшего пограничного начальника мучивший меня вопрос:

         - Вот скажи мне честно, Димыч, вы на дороге теперь всех так шкобаете, как нас сейчас ?
         - Да по-разному бывает. Так-то ребята всех щупают, я не участвую, но и не пресекаю. Требую только, чтобы границ не переходили, до ЧП не доводили дело. Кто-то из ваших сразу, без возражений да от греха подальше сбрасывает порнуху и все прочее сомнительное. Ну, там разные газовые пистолеты, баллончики опять же, ножи там всякие затейливые. Патронов сколько изъяли, даже гранаты попадались. Не говоря уж о взрывпакетах, дымовых шашках разных. В общем все, что народом ценится. Все у нас в дело идет, в коммерцию. Да и сбыть всю эту лабуду через ларьки легко. Ну а гранаты с патронами - лихим ребятам. Но бывает, что и артачатся бойцы ваши. Тут уж по-разному происходит. Если грамотно люди отпор ставят, то и бойцы мои границы соблюдают, как-то договариваются. Ну, пару бутылок смирновки забирают и все довольны. Со мной всегда делятся, спасибо им. По  всякому бывает. Ну а чего ты хочешь. Это вы там, в Германии толстосумы, а нам тут тоже жить как-то надо. Вот и вертимся. На грани, конечно, но пока Бог миловал. Да и вообще, Он велел делиться, сам же знаешь.

        Улыбнулся я после той исповеди пограничника. Посмотрел на Петю. Тот, слыша наш с Димой разговор, тоже не скрывал своей добродушной ухмылки. Да ведь ровно то же самое и он вещал мне полгода назад, за столом с вкуснейшей закуской в Брестском ресторане "Славянка". Те же смыслы извечные до меня доносил. Вещал о принципах социальной справедливости и способах ее добывания на временно отведенной должности. Не иначе, вся местная служивая братва обитает в своей единой идейной установке о тех "принципах". Да, Бог велел делиться, кто бы спорил...

        Хоть и выпивши я был, а слушая это, все больше грустил и ужасался. От осознания того, насколько гниль, разлагающая нравы людей, проникла в их души и мозги. Сверху вниз, от головы до самых до окраин большой страны. Как крепко в сознании уже засела эта пошлятина. Какими страшными последствиями для всех это обернется в будущем...

        Прощаясь, я поблагодарил Петю за то, что он оказался в нужный момент на месте. Помог, выручил, не дал дойти до края. Бойцы скинулись по мелочи, и мы торжественно вручили белорусскому товарищу прапорщику добрый пакет немецкой снеди от благодарной российской армии. Петя похвастался, что и с московской проводницей Таней у них сложился крепкий железнодорожный роман. Что теперь всякая стоянка в Бресте поезда «Москва-Шверин» сопровождалось торжеством томящейся в разлуке плоти влюбленных. То в купе проводников это происходило, то в дежурном помещении комендатуры. Как получится. Разумеется, за любовь мы тоже опрокинули по рюмке, а потом выпили и на посошок. За нашу благополучную дорогу и крепкое боевое славянское содружество. На веки вечные.

       Путь предстоял дальний. Нас выбрасывали в никуда, в полнейшее небытие. Ехали мы, преданные за копейку малую. Ради короны "лучший немец года" на плешивой, меченой голове горбачева. Проданные подонками при власти, демиургами хаоса и «демократического» безвременья. Подлыми, своекорыстными нелюдями, манкуртами, запятнавшими себя на веки вечные иудиным грехом. Нашу гвардейскую танковую армию, бравшую некогда Берлин, ждало необустроенное гниение в стылых уральских лесах. С последующим расформированием.

         То невиданное во всей мировой истории предательство своей страны горько отзывается нам и поныне. Везде, во всем. Большой кровью и величайшей, неутихающей болью. По большому счету, горящие сейчас города  Украины, заживо сожженные коровы Сибири, вымирающая Россия на фоне ее  пухнущего и беспощадно грабящего страну правящего класса. Несусветный разбой, творимый на планете «мировым гегемоном»… все оттуда. Это нынешние отзвуки той величайшей трагедии нашего народа. Драмы, конца и края которой и близко не видно…