Подснежники

Воздух сделался сладким. В нём больше нет колючей сухости мороза, только липкая, тяжёлая влажность пробуждающейся земли. Майское солнце припекает затылок, заставляя щуриться до слез. Вокруг всё звенит. Зяблики и синицы соревнуются, кто перекричит шум города, их трели рассыпаются стеклярусом по веткам. Трава прёт из земли так яростно, будто хочет за неделю скрыть всё, что натворила зима. Я иду по краю парка, и под ногами хрустит молодая, сочная зелень. В воздухе стоит густой аромат цветущей черёмухи, смешанный с чем- то медовым и терпким. Распускаются крокусы, пробиваются первые тюльпаны, тянут свои чашечки к свету.

Но ярче всех всегда заявляют о себе подснежники. Маленькие, белые, невинные. Они кажутся фарфоровыми на фоне чёрной, прелой почвы.

При мысли о них у меня внутри что- то проворачивается и замирает. В горле встаёт сухой, жёсткий ком. Люди любят подснежники. Они дарят их девушкам, ставят в фаянсовые вазочки, радуются им как символу жизни. Для меня же "подснежник" - это не цветок. Это технический термин нашего ведомства.

В нашей конторе так называют тех, кто не дожил до весны под слоем снега.

Когда солнце начинает съедать сугробы, обнажая серую почву, в городе и за его пределами начинается "сезон урожая". Настоящие подснежники пахнут совсем не весной. Они пахнут забродившим мясом и тем специфическим, приторным газом, который забивается в поры кожи и не вымывается никаким мылом. Это запах осевшей на дно вечности, которую внезапно выставили на витрину.

Меня зовут Павел. И я - санитар этой планеты. Не тот, что в белом халате ставит клизмы, а тот, что в сером прорезиненном костюме упаковывает то, что осталось от человека, в плотный полиэтилен. Мой мир - это изнанка праздника, тёмная сторона весеннего равноденствия.

Железнодорожная насыпь.

Мы приехали на вызов к лесополосе у железной дороги. Типичное место. Кусты, усыпанные прошлогодней листвой, пустые бутылки, шприцы и серый, похожий на грязную вату снег, который ещё держится в тени насыпи. Мой напарник, старый хрыч по прозвищу Седой, уже натягивал бахилы, кряхтя от натуги.

- Глянь, Паш, какой экземпляр - он указал зазубренным ногтем в сторону глубокой канавы
- Всю зиму тут пролежал, как в промышленной морозилке. А вчера пригрело, и "цветок" распустился.

Я подошёл ближе. Из- под талого льда торчала рука. Кожа на ней стала серо- синей, пергаментной, местами она лопнула, обнажая потемневшие сухожилия. Ногти казались неестественно длинными.

- Потерпи ещё немного - я присел на корточки и потянул за край вмёрзшей куртки, которая издала звук рвущейся бумаги
- Скоро это закончится.

Седой хмыкнул, доставая из сумки плотный чёрный пакет.
- Ты всё с ними разговариваешь? Думаешь, он оценит твой сервис? Этот персонаж, судя по виду, замерз ещё в декабре. Бутылка дешевой спиртяги в кармане - лучший антифриз, который в этот раз подвёл.

Я промолчал. Я всегда с ними разговариваю. Это помогает не сойти с ума, сохраняет дистанцию между мной и тем, что лежит в грязи. Если относиться к ним как к кускам гниющего белка, то очень быстро сам превратишься в такой же кусок, только пока ещё способный передвигаться.

- Без юмора у нас никак, Седой - я вытер пот со лба тыльной стороной ладони, стараясь не задеть лицо грязной перчаткой
- Иначе завтра же пойдём записываться в очередь на тот свет.

Мы начали работать. Разморозка "подснежника" - процесс деликатный. Если дёрнуть резко, можно оставить половину "экспоната" во льду. Плоть, пропитанная кристаллами льда, становится хрупкой, как стекло. Приходится подрезать, подкапывать. Запах пошёл густой. Это не просто вонь, это физическое ощущение в воздухе. Он оседает на языке, он кажется маслянистым. В нём нет ничего от той весенней свежести, о которой пишут в стихах.

- Слышь, Паш, а помнишь того, в элитном посёлке? - Седой подхватил труп под мышки, и раздался характерный хруст промерзших суставов
- Который в сугробе у собственного "Лексуса" заснул? Вот там был контраст. А тут - так, рядовой случай.

Затопленный подвал.

Следующий вызов пришёл из старого фонда. Подвал залило талыми водами, смешанными с канализацией. Там, в углу, на самодельном лежаке из коробок, ждал наш клиент.

- Ну и супчик - Седой поморщился, глядя в мутную жижу, по которой плавали жирные пятна
- Тут нам ОЗК не поможет, тут лодка нужна.

Труп разбух. Вода сделала свое дело: кожа на лице отошла, обнажая жёлтый череп, а живот надулся, как огромный мяч. Это был "подснежник" комнатного типа, которого нашли, когда вода начала вымывать его из укрытия.

- Давай, хватай за ноги - я зашёл в ледяную воду, чувствуя, как резина костюма плотно облегает икры
- На счёт три тянем.

Мы вытащили его на бетон. Послышался глухой всплеск. Труп был тяжёлым, налитым жидкостью. Одежда хлюпала, из рукавов вытекала чёрная жижа.

- Как- будто мы его из маринада достали - пошутил Седой, затягивая молнию на пакете
- Глядишь, к вечеру аппетит проснётся на заливное.

Я посмотрел на него с усталостью.
- У тебя шутки всё чернее, Седой. Пора тебе в отпуск. Куда- нибудь, где только камни и песок. Чтобы никакой органики.

Детская площадка.

Самое паршивое - это когда "подснежников" находят там, где их быть не должно. Старый парк, детская площадка. Снег сошёл с огромной кучи, которую накидали дворники в январе. Из- под неё показались рыжие волосы.

Это была молодая девчонка. Видимо, присела отдохнуть и не встала. Рядом валялась яркая варежка и пустая пачка таблеток. Весна здесь выглядела издевкой. Яркие качели, распускающиеся почки на каштанах и это серое, неподвижное тело в центре круга.

- Тут аккуратно надо - я жестом остановил Седого, который уже приготовил крюк
- Это не тот случай, когда можно просто швырять в мешок.

Я бережно очистил её лицо от грязи. Она была похожа на спящую куклу, если бы не цвет губ - землисто- чёрный.

- Красивая была, наверное - Седой неожиданно замолчал и снял кепку
- Глупая смерть. Весной бы гуляла, влюблялась. А теперь мы - её последние кавалеры.

Я поднял её на руки. Она была легкой, почти невесомой, будто вся жизнь испарилась, оставив лишь пустую оболочку.
- Скоро это закончится - прошептал я ей в холодное ухо
- Домой поедешь.

Наш ковчег.

Наш автобус - старый "ПАЗ", перекрашенный в глухой серый цвет, который не отражает солнечные лучи. На бортах и на наших спинах - эмблема, придуманная кем- то из старой гвардии. Белый круг, а внутри него чёрная вертикальная линия, которую перечеркивает человеческая бедренная кость. Наш знак. Нас называют "Костоправами" или "Чистильщиками".

У нас есть привилегии. В мире, который постоянно пытается сожрать сам себя, мы - единственные нейтралы. Наша форма - серые прорезиненные комбинезоны с усиленными коленями и локтями. На поясах - мощные фонари, ножи, антисептики и рулоны плотного полиэтилена.

Серая зона.

Через неделю нас перебросили в "серую зону". Там, где недавно гремело, а теперь только чавкает липкая грязь под колесами. Весна в зоне боевых действий выглядит ещё более сюрреалистично. Яркое, пронзительно голубое небо, поют птицы, а внизу - вывернутые наизнанку дома, сожжённые деревья и поля, усеянные "подснежниками" в камуфляже.

Тут уже не до деликатности. Тут объёмы.

Наш автобус медленно полз по разбитой, как после оспы, грунтовке. На блокпосту нас остановили. Солдаты, заросшие щетиной, с красными, воспалёнными глазами, молча расступились, едва завидев нашу эмблему. Никто не спрашивал пропуска или пароли. Мы - ходячие пропуска.

- Парни, там, в овраге, за старым терриконом - молодой лейтенант с мелко дрожащими пальцами протянул мне пачку дорогих сигарет
- Наши и не наши. Перемешались за зиму. Заберите их, мужики. Вонять начинает так, что дышать нечем. Вода в ручьях уже горчит, пить страшно.

Я взял сигареты, чувствуя холодный металл его взгляда.
- Сделаем, лейтенант. Сиди спокойно. Нас никто не тронет.

И это правда. В горячих точках мы - как неприкасаемые. Снайперы с обеих сторон откладывают винтовки и закуривают, когда видят людей в серых костюмах. Никто не хочет эпидемии холеры или тифа. Все знают: когда ручьи понесут воду с кусками гниющей плоти в реки, умирать будут все, независимо от того, какой шеврон на рукаве. Мы - те, кто разрывает этот биологический круг смерти.

Мы вышли из машины. Костюмы шуршали при каждом движении. Лица закрыты панорамными масками. Мы выглядели как пришельцы, спустившиеся на проклятую землю.

Овраг встретил нас мёртвой тишиной. Только мухи уже начали свой пир. Их было столько, что казалось, будто сама земля шевелится и гудит низким, утробным басом.

- Господи, сколько же их тут - выдохнул Седой через угольный фильтр маски.

Трупы лежали слоями. Зима бережно хранила их, сложив в причудливые, почти акробатические позы. Кто- то сжимал в руке помятую фотографию, кто- то - пустой рожок от автомата с выцарапанным именем. У одного парня, совсем молодого, лицо сохранилось идеально благодаря тени и постоянному холоду от ручья. На нём застыло выражение крайнего удивления. Он смотрел в весеннее небо стеклянными глазами, в которых отражалось равнодушное солнце.

- Помоги- ка мне с этим - я ухватился за лямку бронежилета, который врос в тело
- Тяни за пояс, иначе спину сорвём.

Мы работали молча. Один, второй, двадцатый. Пакеты заканчивались быстро. Грязь налипала на сапоги, делая каждый шаг подвигом.

- Потерпи ещё немного - я прошептал телу в разорванном камуфляже, чей запах уже пробивался даже сквозь фильтры
- Скоро это закончится.

В какой- то момент к оврагу подошли солдаты с другой стороны. Те самые, "враги". Они не стреляли. Они принесли канистру чистой воды и несколько банок тушёнки. Поставили молча у нашего автобуса и отошли в заросли кустарника. Ни слова, ни единого жеста агрессии. Только тяжёлые, понимающие взгляды из- под касок. Мы для них - единственное напоминание о том, что даже после самого страшного безумия кто- то должен прийти и подмести за ними.

Берег реки.

Река вскрылась. Лёд шёл огромными, грязными глыбами, которые скрежетали по опорам моста. На одной из таких льдин, как на плоту, плыл наш очередной клиент.

- О, мореплаватель - Седой приготовил багор
- Сейчас пришвартуем. Глянь, он как- будто специально для нас выплыл.

Мы зацепили его у самого берега. Труп был сильно обглодан рыбами и раками. Лица практически не было - только рваные лоскуты кожи и голые челюсти, застывшие в вечном оскале. Вода вымыла всё лишнее, оставив лишь костяк, обтянутый остатками одежды.

- Видишь, Седой? - я указал на следы зубов на костях
- Природа не знает жалости. Для неё это просто калории. Она не смотрит на заслуги или грехи. Она просто перерабатывает нас.

- Да уж, философия на пустой желудок - Седой потащил багор на себя
- Давай мешок, а то он сейчас развалится на запчасти.

Заброшенная стройка.

Заброшенный бетонный скелет многоэтажки. В шахте лифта, на самом дне, скопилась вода и мусор. Там нашли двоих. Видимо, грелись у костра, который сами же и устроили, задохнулись угарным газом, а потом их завалило снегом через открытую крышу.

Тут было темно и сыро. Мы спустились на тросах. Фонари выхватывали из темноты осклизлые стены и два скорченных силуэта.

- Глянь, они как- будто обнимаются - Седой посветил на трупы
- Так и замерзли в обнимку. Романтика, мать её.

Я присел рядом. Одежда на них истлела от постоянной влажности. Кожа стала похожа на размокший картон.

- Не романтика, Седой. Просто страх - я начал отделять одно тело от другого
- Вдвоём умирать не так страшно. Человек до последнего цепляется за другого.

Мы поднимали их по очереди. Наверху нас ждала полиция и пара зевак. Люди смотрели на нас с ужасом, переходящим в благоговение. Они знали, что мы делаем ту работу, от которой их тошнит даже при одной мысли.

Элитный пригород.

Контрасты - это то, что делает нашу работу особенно ироничной. Вызов в элитный посёлок. За высоким забором, среди аккуратно подстриженных (уже начинающих зеленеть) газонов, нашли "подснежника" в дорогом пальто.

Хозяин дома, бледный мужчина в шелковом халате, стоял поодаль, прижимая к носу платок, пропитанный парфюмом.

- Это... это ужасно - пролепетал он, указывая на тело у живой изгороди
- Уберите его немедленно. Я заплачу любые деньги. Мои дети не должны этого видеть.

Седой усмехнулся, не скрывая презрения.
- Деньги - это хорошо, уважаемый. Но смерть пахнет одинаково и в трущобах, и на Рублёвке. Твой сосед, видать, забор перепутать изволил после банкета.

Мы упаковали богача в такой же чёрный пакет, как и бездомного с насыпи. Внутри полиэтилена все равны. Там нет брендов, нет статусов. Есть только молекулы, которые стремятся вернуться в круговорот.

- Потерпи ещё немного - сказал я, застегивая мешок под взглядом испуганного богача
- Скоро это закончится.

Философия сумерек.

Вечером, когда тени удлинились и стали иссиня- чёрными, мы сидели у костра рядом с нашим серым "ПАЗом" на стоянке базы. Запах едкой хлорки и сильного антисептика перебивал запах еды, но мы привыкли. Мы едим там, где работаем. Мы спим там, где другие боятся даже дышать.

- Знаешь, Седой - я смотрел на пламя, которое плясало в старой бочке
- Иногда мне кажется, что я вижу их души. Настоящие, не те, что в книжках. Они стоят там, у края оврага или на берегу реки, и смотрят, как мы их упаковываем. И в глазах у них такая странная благодарность, что аж жуть берет. Как- будто мы - последние люди, которые проявили к ним хоть какое- то внимание.

Седой хмыкнул, ковыряя в зубах обточенной спичкой. Его лицо в свете огня казалось вырезанным из древнего дуба.
- Это у тебя от паров химии галлюцинации, Паша. Души... Нет там ничего. Только физика и биология. Но работа нужная, спору нет. Без нас эта ваша хваленая весна превратилась бы в один большой морг под открытым небом. Мы - как предохранители. Если мы перегорим, всё здание вспыхнет.

Я промолчал. Я знал, что он тоже это чувствует. Просто признаться в этом для него - значит дать слабину, открыться миру, который только и ждёт, чтобы вцепиться в горло. А нам нельзя. Мы - фильтр. Мы те, кто впитывает в себя всю тьму, всю гниль и тяжесть человеческого финала, чтобы остальные могли спокойно покупать цветы и радоваться солнцу.

Есть в нашей работе некая мистика, которую не объяснишь гражданским. Мы видим мир без прикрас. Мы видим, что остается от амбиций, любви, ненависти и богатства. Остается только "подснежник". И наша задача - сделать так, чтобы он ушёл достойно.

Весна действительно прекрасна. В ней столько первобытной, неудержимой силы. Зелень затягивает рваные раны на теле земли с поразительной скоростью. Через месяц на месте того страшного оврага будет стоять высокая, сочная трава, в которой будут жужжать шмели. И никто, проходя мимо, не вспомнит, что там лежало в марте. Земля умеет прощать и забывать.

Но каждый ждёт весну по- разному. Кто- то - чтобы наконец- то влюбиться и бегать по лужам. Кто- то - чтобы посадить сад, который переживёт его самого. А кто- то, как я и Седой, - чтобы закончить то, что не успела доделать смерть. Чтобы поднять из грязи последние свидетельства человеческой хрупкости и дать им окончательный покой.

Я встал и подошёл к автобусу. На лобовом стекле застыл сухой комок дорожной грязи. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, окрасив небо в цвет запекшейся крови, и в наступающих сумерках белые подснежники в траве у забора базы казались маленькими, холодными огоньками.

Спите спокойно. Ваша весна наконец- то наступила. Мы присмотрели за вами. Теперь очередь за землей.