Реки судеб человеческих Глава 2

                Глава 2.
                Курт

Черный лакированный мерседес остановился у
двухэтажного кирпичного дома. Сопровождающие
Курта мужчины вышли из машины первыми, пригласив

Рихтера к ним присоединиться. К парадному входу че-
рез аккуратно подстриженную лужайку вела выложен-
ная серой плиткой дорожка. Площадка у двустворчатой

высокой двери была заполнена людьми, оживленно пе-
реговаривавшимися между собой. Как только Курт вы-
шел из машины, все они развернулись в его сторону и

зааплодировали. Его ждали, и юноша остановился в за-
мешательстве, не зная, как себя вести в этой ситуации.

От группы встречающих отделился молодой муж-
чина в кожаной куртке, в брюках цвета хаки, заправ-
ленных в короткие сапожки, и быстро подошел к Курту,

протягивая руку для рукопожатия:
– Меня зовут Ханс Ешоннек, я твой двоюродный
дядя по отцу.

Он обнял племянника, почувствовав замешатель-
ство молодого человека, похлопал его по плечу и улыб-
нулся.

– Не смущайся, тебе тут все рады, и привыкай к
неожиданным открытиям. Вам, юноша, много чего
придется узнать и о своей семье, и о своей родине.

Вся компания поднялась на второй этаж в апар-
таменты, которые занимал Ханс. В залитой солнечным

светом комнате с большими окнами был накрыт стол.
После того, как все заняли свои места и шампанским
были наполнены бокалы, Ешоннек произнес короткую
речь:
– Господа! Этот молодой человек – мой родствен-
ник, сын моего двоюродного брата, человека необыкно-
венной судьбы. К великому сожалению, несколько дней

назад он скончался, не выдержало сердце. Бертольд
Рихтер – герой Германии. Он ушел добровольцем на
фронт со студенческой скамьи, был ранен, попал в

плен и там, в России, встретил нашу по крови девуш-
ку из давно осевших в России поволжских немцев. Его

любовь к этой девушке оказалась такой сильной, что он

остался в России, пережил многие тяготы послереволю-
ционного времени и там нашел свой покой. Но он успел

завещать своему сыну, этому прекрасному юноше, вер-
нуться на родину к своим деду и бабке, уважаемым все-
ми Элизабет и Герберту Рихтерам.

Имя Герберта Рихтера хорошо известно военным

Германии. Этот человек оказывал и оказывает неоце-
нимую помощь нашей армии и государству. Это на его

предприятиях сшита форма, которой могут гордиться
наши пилоты, это через его склады к нам поступают
все виды горюче-смазочных материалов, и это из его
посуды ест приготовленную в полевых кухнях кашу
большая часть личного состава нашей армии. Все эти
годы Герберт и Элизабет мечтали о том, чтобы Бертольд
вернулся домой. К сожалению, этого не случилось. Но
они будут счастливы принять в родной дом его сына их
внука и единственного наследника.
После того, как застолье завершилось, Ханс увлек
Курта за собой.

– Поедем, я тебе кое-что покажу, тут совсем ря-
дом, – и сразу же передумал, – нет, после такого обеда

полезно будет пройтись пешком.
Они прошли по выложенной той же серой плиткой
тропинке вдоль длинного оврага.

– Эта канава называется у русских Каменный Лог.

Ханс чувствовал себя экскурсоводом и с гордо-
стью показал племяннику чудесный парк с беседками

и фонтанами, в создании которого немцы принимали
участие вместе с рабочими городской управы. Через
пятнадцать минут они подошли к аэродрому. У края
обширного, уходящего к далекому лесному массиву
поля расположились ангары, мастерская, склад ГСМ,

вещевой склад и несколько строений помельче. В од-
ном из них находился пункт управления полетами, со

второго этажа которого были хорошо видны самолеты,
аккуратно выстроенные вдоль взлетной полосы. Туда

Ханс и пригласил племянника. Курт видел, как свети-
лись глаза неожиданно приобретенного родственника,

когда он рассказывал о диковинных, блестевших ста-
лью и дюралем, машинах. Курт ни разу не видел вблизи

эти чудесные изделия, способные летать, словно птицы,
лишь изредка они с ребятами, наблюдая, как над ними
проплывали редкие в те времена аэропланы, задирали
к небу головы и долго затем спорили о том, какой марки
и каких характеристик эта машина.

– Вот, видишь, два самолета со знаком эдельвей-
са на носу? Это последние модификации истребите-
ля Юнкерс К-47. Смотри, какие формы, какая обтека-
емость, а рядом – это уже легкие бомбардировщики

Юнкерс W-34, на сегодняшний день лучшие самолеты
в мире.
Курт смотрел на все эти бипланы и монопланы,
на их серебристые бока и внушительные, увенчанные
огромными пропеллерами звездообразные моторы, он

понимал, что нужно проявить большую заинтересован-
ность в том, о чем так увлеченно говорил Ешоннек, но

был не в силах заглушить переполнявшую его тоску по

только что оставленной, теперь уже прежней, его жиз-
ни. Он еще не осознал в полной мере потерю отца.

Все те несколько дней до отъезда, просыпаясь в
опустевшей квартире, он пытался уловить привычный
звук, который сопровождал суету папы, готовящего на

кухне завтрак. И тут же обрушившаяся тишина возвра-
щала его к действительности. Курт, едва успевая натя-
нуть на себя брюки и майку, выбегал из дома, словно его

домашний уют охватывал пожар, и бежал к Волге. Там,
сидя на берегу, смотрел на воду, и река, словно смывая с
его души невыносимую тягость, уносила всплывающие
из глубин сознания мысли к другой бередящей сердце

драме, к необходимости расставания со всем привыч-
ным укладом прожитых лет, с лучшим и, может быть,

единственным другом и с той первой его женщиной,

которая с каждым новым днем казалась все менее ре-
альной, все более эфемерной, сказочной принцессой из

волшебных снов.

– Смотри, какой красавец, – и Ханс указал на сто-
ящий в сторонке от основной линии выстроившихся

истребителей и бомбардировщиков большой, с корпу-
сом, выполненным из гофрированного металла, с не-
сколькими рядами круглых иллюминаторов, самолет,

– Ю-52. Последняя модель, только что прибыл прямо
с завода. Транспортник, но в нашем с тобой случае –
пассажирский ковер-самолет. Вот на нем мы и полетим
прямо в Гамбург.
Ханс Ешоннек оказался в одна тысяча девятьсот
тридцать втором году в Липецке не случайно. Несмотря

на свой молодой возраст, он достиг больших высот в ие-
рархии возрождающейся немецкой военной машины.

К моменту прибытия Курта в расположение секретной

немецкой летной школы он как раз закончил курс об-
учения летчика-истребителя и занимал должность со-
ветника инспекции вооружений Имперского военного

министерства. Его задачей на этом посту было неглас-
ное воссоздание ВВС Германии.

Ханс был разочарован тем, что не увидел у пле-
мянника того интереса, который обычно вызывает в

молодых людях авиация, да еще так широко представ-
ленная в этом потаенном для всего мира месте.

«Но, с другой стороны, – подумал Ешоннек, – мне
меньше забот. Пусть мальчиком займется дед».
А вслух произнес:

– Тебе, парень, предстоит многому научиться, на-
деюсь, потянешь университет. Ты нам нужен в бизнесе,

дед уже в возрасте, а я видишь, чем занимаюсь.
Курт почувствовал, что Ешоннек ожидал от него
чего-то другого, и напутствие по поводу университета

– не то предложение, которое было для него приготов-
лено. Но, качнув головой в знак согласия, заверил дядю,

что готов ко всему, что может быть полезным семье.

– Я, к сожалению, ничего не понимаю в самоле-
тах, но если потребуется, то буду счастлив оказаться

когда-нибудь за штурвалом одного из них.

«А мальчик-то непростой, – с удовольствием от-
метил Ханс, – умен и тонок».

Он потрепал Курта по щеке:

– Хорошо сказал, парень! Если проявишь харак-
тер, то при твоей интуиции далеко пойдешь.

Курт понял про интуицию, но не смутился, ведь он

был искренен. И Ешоннек ему нравился: гладко приче-
санные черные волосы с аккуратным пробором, умное

мужественное лицо, глаза, в которых отражался интел-
лект потомственного аристократа. Во всем его облике,

крепкой изящной фигуре чувствовалась командирская

струнка. Такому человеку легко подчиняться, в него хо-
чется верить.

Да, Курт обладал той душевной тонкостью, кото-
рая дается человеку с рождения. Способность почув-
ствовать истинные мотивы поведения приблизившихся

к тебе людей, их скрытые от глаз переживания, искрен-
ность произнесенного ими. Все это было доступно зало-
женному изначально душевному строю юноши.

Как устроен механизм этой невидимой паутины

причинно-следственных связей нейронов человече-
ского мозга и таинства души, известно, пожалуй, лишь

Создателю.

В чем проявляется эта тонкость, если уйти от мно-
гословия ее оценок? В простых житейских вещах.

В данном конкретном случае в обстановке, когда
молодому человеку, прожившему свои первые годы в

одной системе координат, пришлось сменить ее на со-
вершенно иную, когда нужно заново учиться элемен-
тарным вещам. Так, по крайней мере, показалось Курту

в первые дни пребывания в доме своих предков.
Впрочем, деда с бабкой предками называть было
несколько странно, предками принято считать вроде бы

тех, кто уже покинул этот мир, но на стенах двухэтаж-
ного особняка, который назывался непривычным Курту

словом «вилла», висели портреты как раз тех, кого с пол-
ным правом можно было называть именно этим седым

словом «предки». Но о них Курту стало известно позже, а

первые впечатления от встречи с родителями отца ока-
зались настолько сильными, что на время его пережива-
ния об утере привычного мира отошли на второй план.

Его встретили родные люди. И если Герберт
Рихтер был сдержан, правда, лишь до того момента, как
обнял внука и представил ему свою жену:

– Ну, а это, Курт, твоя бабушка Элизабет, – тут го-
лос деда предательски задрожал, и ему пришлось неза-
метно, как ему казалось, провести по глазам ладонью,

убирая набежавшую слезу, зато Элизабет, мужественно

выдержав мужнино вступление, кинулась на шею вну-
ку, не скрывая слез, и, прежде чем что-то произнести,

осыпала его лицо поцелуями, изрядно намочив, так что
Курт чуть было не рассмеялся от щекотки:

– Боже мой, какой красавец! Как ты похож на на-
шего мальчика. Ой, – замахала руками Элизабет, – ты и

есть наш мальчик! Вы наши замечательные, чудесные,
наши любимые...
Герберт обнял жену за плечи, успокаивая, а она
не могла сдержать переполнявших ее чувств. Рыдания
сотрясали ее полные плечи, вызывая тревогу у обоих
мужчин. Но Элизабет сумела себя остановить, и дальше
все развивалось так, как принято у людей, встречающих
своих близких.
Курт сразу и безоговорочно проникся к обоим

старикам самым нежным, по-детски доверчивым, уве-
ренным в их абсолютной искренности, чувством. Так

любила его мама, такими теплыми были ее объятия,
оставившие в его душе неизгладимый след и вечную

тоску, и словно перепрыгнув через поколение, это чув-
ство вернулось в объятиях матери его отца. Курт испы-
тал невероятное облегчение от этого узнавания, ему не

придется притворяться, вести себя каким-то специаль-
ным образом, к чему он готовился, пребывая в сильном

напряжении от ожидаемой неизвестности.
Герберт был очень похож на отца.

«Правильнее было бы, – подумал Курт, – ска-
зать, что отец похож на деда, но так уж получилось,

что Бертольд опередил его с уходом из жизни. – И еще

от первого впечатления, от знакомства с Рихтером-
старшим с горечью подумалось Курту: – Бертольд в

свои сорок лет выглядел чуть ли не старше своего отца,
которому исполнилось уже полных шестьдесят шесть».
Герберт был сух, подтянут, старили его разве что

две неглубокие складки, шедшие параллельно друг дру-
гу от носа к губам, да седая, хоть и густая, шевелюра.

И еще в глазах, ясных, живых таилось что-то, чему не

решился дать ясное определение юный наследник: пе-
чаль, тревога, настороженность...

«Но с этим я разберусь позже, – проносилось в его
голове. – Ну, а Элизабет...»
Ее глаза излучали одну лишь любовь. Высокая,
под стать мужу, чуть располневшая, но не потерявшая

гибкой грации и стройности женщина. Чистое, без вме-
шательства, по крайней мере явного, косметики, про-
долговатое лицо с миндалевидными серыми глазами,

уложенные в высокую прическу черные волосы, лишь

искрами пробитые сединой. Серебряный поясок во-
круг талии и серебряная брошь в виде лилии украшали

ее темно-синее бархатное платье. Элизабет никак не

укладывалась в представлении Курта в понятие «ба-
бушка». Тетушкой ее назвать можно было, но бабушка?!

В России бабушки выглядели иначе, да и дедушки...
Эти мимолетные, очень быстрые мысли, запутавшись в

голове молодого человека, смешались в клубок. Но ба-
бушка все-таки бабушка, решил Курт, вытянула из этого

клубка нить и повела внука в гостиную, и так, держа в
своих тонких пальцах эту нить, повела его и дальше в
новую жизнь.

Она научила Курта бытовым вещам, от правиль-
но выбранных приборов за столом до розжига газо-
вой колонки в ванной комнате. Привила ему вкус к

гардеробу, сразу приготовив весь джентльменский

набор одежды, бритвенных принадлежностей и пар-
фюмерии. Элизабет познакомила его с кругом своих

друзей, очень остроумно комментируя особенности
их характеров, взаимоотношений в кругу их семей и,

особенно смакуя, впрочем, вполне добродушно, неко-
торые странности их поведения, их индивидуальные

привычки.

Дед, признавая приоритет супруги в ознакомле-
нии внука с новым окружением, выждав пару дней, на-
чал с того, что привел его в подземный гараж особняка.

Солидные Mercedes-Benz Typ 770 и Horch 670 Sport
Cabriolet вызывали бесспорное уважение и восхищение.
Курту было сложно представить, что такие автомобили
могут находиться в частной собственности, но то, что
ему показал Герберт Рихтер, аккуратно свернув серое

полотно с машины ярко-красного цвета, вызвало у юно-
ши восторг, который он не в силах был скрыть.

– Боже, невероятная красота!

Герберт удовлетворенно хмыкнул, что для в выс-
шей мере выдержанного человека было знаком особен-
ной благосклонности, а в данном случае удовлетворе-
ния произведенным эффектом.

Alfa Romeo 8C 2300, сверкающая красным лаком

элегантного кузова и никелем колесных дисков, достав-
ленная прямо с завода всего за несколько дней перед

прибытием наследника, была великолепна.

– Это мы с Элизабет хотим преподнести тебе в ка-
честве нашего подарка по случаю твоего вступления в

круг нашей семьи и возвращения на родину.

Герберт, сам почувствовав высокопарность произ-
несенного, попытался ее снизить и, похлопав машину

по переднему крылу, протянул Курту ключи, добавив
уже по-простому:

– Сядь, мальчик, посиди в ней, эти итальянцы по-
нимают толк в комфорте, кресла очень удобные.

Курт, понимая, что отказ обидит деда, действи-
тельно испытал удовольствие, оказавшись за рулем

одуряюще пахнущей новизной машины.
– Но я никогда не водил машину!
– Об этом не беспокойся, – Герберт, успокоившись,
с удовольствием смотрел на внука.

Он почему-то волновался, ожидая реакции маль-
чика, только что прибывшего из России. Наслышан был

о том, что там воспитывали молодежь в презрении к
обладанию предметами роскоши и самому понятию

личного богатства. Нет, у него не было абсолютно яс-
ного представления об этом, так, отрывочные сведения

из газетных статей и бесед с редкими в его кругу эми-
грантами из России. Но искреннее восхищение Курта

подарком деда успокоило.
– Наш водитель – очень опытный человек, научит
тебя управляться с автомобилем в два счета.
Курт погладил никелированные обводы панели,
провел рукой по тугой коже сидений, подержался за руль.

– Я, конечно, научусь водить эту чудесную маши-
ну, но вначале позвольте мне воспользоваться транс-
портным средством попроще, – и он указал на два вело-
сипеда, прислоненные к стенке гаража, – мне хотелось

бы вначале познакомиться с городом, проехаться по его
улицам, тогда и с машиной справиться будет легче.

– Да, конечно! – Герберт был доволен, юноша гово-
рил дельные вещи. Он и умен и тактичен, такой вывод

сделал глава огромной бизнес корпорации, глядя на
своего наследника Курта Рихтера.

Весь остаток лета был поделен между необходи-
мым и удовольствием. Необходимостью были занятия,

которые организовала Элизабет, пригласив преподава-
телей по основным школьным предметам. Ему нужно

было адаптироваться к требованиям при поступлении
в университет. Занятия давались ему легко, это удивило
преподавателей, не ожидавших такого уровня знаний
математики, физики и химии, которое молодой человек
получил в советской школе. С гуманитарным объемом
знаний внука познакомила Элизабет сама.
Тем увлекательнее после «необходимого процесса
обучения» были поездки, исследовавшие город вдоль и
поперек. В этом ему никто не мешал, но дед все-таки
дал несколько советов, какие места следует посетить в
первую очередь, и рассказал, как связана история семьи
Рихтеров с особенно значимыми районами Гамбурга.
Поэтому Курту был изначально определен маршрут,
который и стал для него самым любимым и который он
проезжал уже и после того, как ознакомился с другими
районами большого города, проезжал, чтобы побыть
наедине с собой, осмыслить все то новое, что пришло в
его жизнь, и просто отдохнуть.

Он начинал движение от своего дома, расположен-
ного на берегу озера Альстер, как позже ему стало понят-
но, самого, пожалуй, респектабельного городского района,

и достигал за двадцать-тридцать минут Шпайхерштадта,
места, где расположились шести-восьмиэтажные склады,
сложенные из красного ганзейского кирпича.
Это был практически город в городе, склады
ровными аккуратными кварталами тянулись между

Эльбой и Верхней гаванью более чем на километр. Одна

их сторона выходила к реке, другая – к улице, что по-
зволяло подходить к пакгаузам и с реки, и с суши.

Эти строения, украшенные узорчатой кирпичной

кладкой готического стиля с башенками и причудливы-
ми фронтонами, были не просто функциональны, они

были красивы. Дед рассказывал, что их строительство

началось тогда, когда ему только исполнилось семнад-
цать лет. Район, в котором жила их семья на острове

Кирвидер, для того, чтобы увеличить зону беспошлин-
ной торговли у порта, попросту снесли, переселив в

другие части города почти двадцать тысяч человек.
Но прадед Курта уже тогда торговал восточными
пряностями, кофе, чаем и табаком. Он имел накопления и

вложил немалую их часть в строительство первых склад-
ских помещений. Герберт живописно рассказывал о том,

как забивали в русло реки первые дубовые сваи, которые
стали деревянным фундаментом сооружений, как были
спроектированы и устроены внутренние помещения,

снабженные лебедками, лифтами, пристанями и подъезд-
ными путями к повозкам и первым автомобилям.

С обладания обширными площадями в этом

складском царстве началась империя Рихтеров. К тор-
говле добавилось производство: фабрики, занимающи-
еся изготовлением консервированных продуктов, упа-
ковки, металлической посуды, бумаги, рабочей одежды,

а затем, ко всему этому, Рихтеры заключили контрак-
ты на поставку для армии обмундирования, провизии,

горюче-смазочных материалов и целого списка сопут-
ствующих товаров.

Торговля и производство стали международны-
ми, и компания закупила несколько многотоннажных

судов, в конце концов превратившихся в собственное
пароходство. Но пока два огромных восьмиэтажных

пакгауза визуально олицетворяли для Курта могуще-
ство семейного бизнеса. Знакомство, как он полагал, со

всем остальным у него впереди.
Побродив возле зданий, словно выросших из вод
реки и каналов, он уезжал в район Штайнвердер, район

доков и верфей, пересекая Эльбу по подземному тунне-
лю «Санкт-Паули». Огромный лифт опускал всех, кому

нужно было добраться в этот район, к самой трубе тун-
неля, и уже через полчаса Курт, поколесив среди гро-
хочущих кранов, разгружающих бесконечные грузы у

пирсов, среди раскинувшихся на сотни метров зданий

верфей, находил на берегу Эльбы среди кустов и де-
ревьев тихое место, где почти никто не бывал. Подолгу

лежал в траве или, если попадались маленькие приста-
ни с весельными лодками, садился в одну из них и тогда

лишь позволял себе вспоминать.

Перед ним проплывали лица покинутых им дру-
зей, он беседовал с ними, рассказывал, что приключи-
лось с ним, оказавшимся в совсем другом мире, пригла-
шал их в этот мир, мечтал поделиться тем, что теперь

стало его обычной жизнью и что являлось совершенно
недоступной, невероятной жизнью для них.
Ему представлялось, что каким-то чудом рядом с
ним окажутся родители Ивана, Семен с Алевтиной, и
он поведет их в ресторан на набережную озера Альстер,
где официанты во фраках принесут им селедку Матьес,
которую маринуют по пять дней в бочках. Об этом ему

рассказала Элизабет. Она всегда, заказывая новое блю-
до в тех ресторанах, которые они посещали, подробно

рассказывала ему о том, что за кушанье подавали на
стол. Да, или вот еще супом из угря он бы их угостил.

Это, ему казалось, должно понравиться Алевтине. А мо-
жет, потому эти рыбные блюда приходили ему на ум,

что, отпробовав их, Алевтина могла бы сохранить свое
достоинство и сказать:
– А наша-то ушица понаваристей будет, – и для

пущей уверенности подпихнет локтем мужа, а тот кря-
кнет и опрокинет стопку русской водки.

– Нет, – тут же поправлял себя Курт, – конечно,
ему нужно выпить пиво, замечательное пиво Holsten.
Да! И потом Семену мы подберем что-нибудь мясное.

Ну, во-первых, немецкие колбаски и сосиски, и еще за-
печенную свиную ножку, например, или жаркое из го-
вяжьей печени.

К этому моменту у Курта самого начинало сосать

под ложечкой, и он отправлялся в ближайшую закусоч-
ную.

Но чаще все-таки ему представлялся в гостях
Иван, и тут мысли уносились в такие дали, из которых
непросто было возвращаться в действительность. Он
представлял, как Иван сядет вместе с ним в шикарную

Альфа-Ромео, но тут же вместо Ивана на черном кожа-
ном сиденье оказывалась Ангелина. Зажмурившись,

Курт брал себя за горло, причем реально сжимал его

рукой, без этого движения воображение не срабатыва-
ло в момент, когда он заставлял себя переменить этот

сюжет. Ивану он отдавал место за рулем, а Ангелина
пусть остается на прежнем месте. Да, он подарит им
эту машину, ведь она ему по праву принадлежит... а вот
представить, что будет происходить дальше, у него не
получалось или не хотелось. Представлять этих двоих
самых для него дорогих людей, исчезающих в красном

кабриолете где-то за горизонтом, и не иметь возможно-
сти влиять на то, что между ними может происходить, а

он ясно осознавал, что именно может происходить меж-
ду Иваном и Ангелиной, когда они окажутся так близко

друг от друга в тесной кабинке чудесного автомобиля...
Нет, это было свыше его сил...
Однажды на исходе лета Курт оказался на тихой

улочке в районе Альстерзее. Он шел под накрапываю-
щим дождиком по скользкой от редких капель брусчат-
ке, намереваясь выпить кофе с булочкой в находив-
шемся неподалеку кафе. Еще горячее солнце сквозь

неплотные тучи нагрело мостовую, и дождевая вода,
испаряясь, наполнила воздух запахом теплого камня,
смешанным с ароматом свежесмолотого кофе, сдобы,

легкого дымка из трубы расположившейся рядом пекар-
ни. И таким теплом, таким домашним уютом повеяло

на него от всего этого, от окруживших его старинных

домов с черепичными крышами, от тихой умиротво-
ренной жизни их обитателей, пения птиц в небесной

вышине, что впервые после его приезда в Германию
Курт почувствовал всем своим естеством: «Я дома».
Курт поступил на юридический факультет
Гамбургского университета. Так решил дед, и у Курта
не было причин возражать. В управлении делами всегда

нужен хороший юрист, а в том, что внук займется дела-
ми семьи, Герберт не сомневался.

Курт с удовольствием погрузился в студенческую

жизнь, ушло ощущение неопределенности, стали по-
нятны задачи на ближайшие годы. Он перестал чув-
ствовать себя иждивенцем на содержании у дедушки

с бабушкой, он стал человеком, перешедшим в ранг

полноценного члена семьи, занимающего определен-
ную, уважаемую всеми ступень, позицию, на которой

он готовился стать специалистом, способным на равных
зарабатывать хлеб насущный.

Окружающая действительность мало интересова-
ла Курта, да он и не разбирался в политической ситуа-
ции, которая, тем не менее, была очень острой и в конце

концов не могла не затронуть каждого, кто находился в

социуме, тем более в студенческой среде. Дед вовсе из-
бегал с ним разговоров на эту тему. Элизабет, как толь-
ко ей приходилось касаться происходящего на улицах,

в рейхстаге и на страницах газет, хмурила брови и ме-
няла тему разговора, лишь иногда бросала:

– Молодежь перебесится, и все успокоится.

Из чего Курт делал вывод, что где-то кто-то все-та-
ки бесится. Но ему настолько это было неинтересно, что

он отмахивался от информации, будоражащей общество.

Впервые ему пришлось столкнуться с действи-
тельностью в университете, когда к нему подошел сту-
дент предпоследнего курса Йоганн Леманн. Первое,

что пришло в голову Курту, как только Леманн протя-
нул ему руку, как он похож на Ивана. Светлые волосы,

зачесанные наверх, умные с искрой голубые глаза, за-
горелое, чуть вытянутое лицо, спортивная фигура. Он,

конечно, видел его не раз в коридорах университетско-
го кампуса, слышал, что этот парень всегда в центре

внимания, легкий, общительный, спортсмен, на хоро-
шем счету у преподавательского состава. Но непосред-
ственного общения с этим человеком прежде у Курта не

было. Он был удивлен неожиданным вниманием, кото-
рое Леманн проявил к нему, первокурснику, ничем не

примечательному, скромному студенту.
– Рихтер, – начал Йоганн, – ты ведь из семьи тех
самых Рихтеров? – И он многозначительно поднял

брови. Курту это не понравилось. Ему не хотелось вы-
деляться среди студенческого сообщества принадлеж-
ностью к богатой семье, но Йоганн так дружески сжал

его руку, с такой непринужденной теплотой произнес
эти слова, что обидеться не получилось.

– Ты, я надеюсь, в курсе, что наша ратушная пло-
щадь теперь носит имя Адольфа Гитлера. Вот по это-
му поводу там завтра, двадцатого апреля, состоится

митинг, на который придут все наши ребята. Я думаю,
твое место среди нас.

Йоганн закончил и, слегка наклонив к левому пле-
чу голову, вопросительно взглянул на Курта.

Многие студенты носили специальную форму: ко-
ричневые рубашки, галстук, бриджи. Но все они были

со старших курсов. Курт видел, как они часто собира-
лись на спортплощадках, пили пиво, о чем-то громко

кричали. Вот они, по его мнению, и должны были уча-
ствовать во всех этих митингах, напоминавших Курту

похожие мероприятия в России, на которых он обычно

скучал и не поддавался всеобщему восторгу. Но отве-
тить отказом было бы в такой ситуации бестактно, и

Курт согласился:
– Конечно, раз так, то я приду.
– Действительно, следующим вечером площадь
Ратхаусмаркт была заполнена до предела. Переносная
трибуна у входа в ратушу была увенчана огромной, в
полтора человеческих роста, свастикой. Курт не знал
тех, кто выступал. Один за другим они подходили к
микрофону, разносившему их речи по всему городу.

Некоторые из выступавших были в штатском, но боль-
шинство носили коричневую форму штурмовиков

СА и черную форму СС. Их встречали громкими кри-
ками одобрения, свистом и рукоплесканиями. Курт

чувствовал себя неловко, он не понимал, чем эти го-
спода, форсируя голос, так заводили публику. Они не

сообщали ничего, кроме простых банальных лозунгов:

– Нас унижали, но мы встали с колен, мы – вели-
кая нация, мы сплотимся и накажем всех своих врагов.

И в конце все обязательно, все без исключения,

славили Гитлера. Впрочем, суть была не в речах, а в са-
мом действии, в единении тех сил, которые поддержали

Адольфа Гитлера, человека, который собирался навести
порядок в стране, и от этого, как все ожидали, должна

была улучшиться экономика и материальное положе-
ние немцев. К тому же всем надоела предвыборная че-
харда, конец которой в январе этого года положил при-
ход Гитлера к власти, назначение его рейхсканцлером.

После митинга Йоганн пригласил Курта и еще не-
скольких своих друзей в пивной бар на улице Репербан.

За большим длинным столом уместилось около двад-
цати человек. Курт один среди всех был в штатском и

был единственным первокурсником, остальные или
заканчивали университет в этом, тридцать третьем
году, или находились на предпоследнем курсе. Йоганн

рассказывал о том, как принимал участие вечером три-
дцатого января в факельном шествии в Берлине пе-
ред Бранденбургскими воротами в честь назначения

Гитлера Рейхсканцлером.

– Я никогда не забуду те чувства, которые испы-
тывал в том строю с такими же, как я, как вы.

Йоганн обвел рукой всех сидящих за столом, его
глаза горели, щеки от выпитого пива и от охватившего
воодушевления пылали.
– Мы впервые по-настоящему поверили, что над
Германией распростер крылья ангел. Мы плакали! Да!
– Йоганн поднялся, держа перед собой кружку. – Мы,
мужчины, плакали от восторга, всем нам стало ясно, во
главе немцев встал человек, который возродит нацию,
он вселил в нас абсолютную уверенность в том, что с
этого дня, с этой ночи, озаренной факелами, начнется
подъем духовности народа, подъем во всех областях
жизни страны, впереди воистину светлое будущее для
каждого из нас.
Так Леманн говорил еще некоторое время. Когда

он закончил, все вскочили, громогласно выражая вос-
хищение сказанным их товарищем и, по всеобщему

признанию, вожаком. Курт слушал его со смешанными
чувствами. С одной стороны, ему претил запредельный
пафос звучавших слов, но с другой, он позавидовал той

непреклонной, абсолютной уверенности светловолосо-
го красавца в правильности того, о чем он говорил.

Он был из тех, недоступных пониманию Курта
людей, которые точно знали, как должно быть, как
правильно надо поступать, отвергая всякие сомнения.

Он-то сам сомневался во всем, он жил среди полуто-
нов. Так, смешивая краски перед тем, как нанести их

на холст, он избегал радикальных цветов, предпочитая
недосказанность, предлагая каждому самостоятельно
решить, где истина.

А потом Леманн подсел к Курту, занявшему скром-
ное место у самого края стола, и, дружески обняв его за

плечи, прошептал:
– Ну, как я зажигал? Смотри, как всех проняло.
И Курт рассмеялся, ему вдруг стало легко. Этот
симпатичный парень вовсе никакой не упертый долдон,
он артист и циник, а это намного предпочтительнее
фанатиков-патриотов, которых так много окружало его
и его близких в России. «Может быть, я не разбираюсь
в политике, – подумал Курт, – но в человеке отличить
лукавство от искренности в поведении и высказывани-
ях вполне могу. Значит, и в этом блондине я не ошибся».

– Что смешного я сказал? – насторожился Йоганн.
– Я не над твоими словами, я над собой смеюсь.
Курт посерьезнел и посмотрел Йоганну в глаза.

– Ну и ладно, – тот после короткой заминки хлоп-
нул Рихтера по плечу, – споемся. А теперь я тебя пред-
ставлю обществу, – и он поднялся, предложив напол-
нить кружки.

– Друзья, примем в наши ряды новичка. И чтобы
много времени на этого юнца не тратить, скажу так:
пусть войдет в нашу компанию под мою поруку.

И под всеобщее ликование Курта заставили вы-
пить полную кружку пенящегося светлого.

С момента знакомства с Йоганном Леманном
жизнь Курта изменилась. Он перестал быть сторонним
созерцателем происходящих вокруг него событий и
стал их участником. Йоганн оказался, при совсем еще
молодом возрасте, ему только исполнилось двадцать
пять, весьма сведущим в разных областях светской и
богемной жизни Гамбурга. Кстати, он не праздновал
свои дни рождения, это была одна из его странностей.

Как-то за кружкой пива, в момент откровений, он объ-
яснил Курту эту свою позицию.

Он рассказал, что рано потерял родителей и вос-
питывался в семье двоюродной сестры матери, женщи-
ны, лишенной всяческого понятия о душевной теплоте

и каких-либо сантиментов. Старая дева, обозленная
отсутствием мужского внимания, исполняла свой долг,

приютив шестилетнего мальчика, подчеркнуто фор-
мально. Вся ее обида, с годами переросшая в неприязнь

ко всему мужскому, вылилась на племянника.
– Мои дни рождения превратились в сухую кон-
статацию очередного прошедшего года. Тетка дела-
ла зарубку на дверном косяке, измеряя мой рост, и к

скромному ужину добавляла кусок пирога с капустой.

– Ты, – обращалась она ко мне, сложив на тощем
животе жилистые руки, – стал старше на год и должен
вести себя с большей ответственностью.

Вот и все поздравление. Но надо отдать долж-
ное этой женщине, ее педантизму. Йоганн получил

образование, и вполне разностороннее. Кроме школы
он посещал занятия по истории искусств Германии, в

старших классах – философский факультатив и спор-
тивную секцию по легкой атлетике. Тетка считала, что

таким образом все свои обязательства перед покойной
сестрой она выполнила. И Йоганн, рассказывая Курту о
ней, не скрывал того, что при всем том, лишенном тепла

и ласки, детстве, испытывал к этой одинокой несчаст-
ной женщине благодарность. Ему хватило тонкости ума

понять, что тетку стоило жалеть, сострадать в ее неу-
давшейся жизни. Стоило быть благодарным за то, что

пусть и чисто рациональные соображения направляли
ее участие в его становлении, они тем не менее сыграли
благую роль в его жизни.
А вот дни рождения он так и не полюбил, впрочем,

как догадывался Курт, в эти дни Леманну нравилось от-
даваться сплину, тоске по матери, релаксировать, отсту-
пая от своей кипящей реальной жизни, наполненной со-
бытиями, принятиями решений, борьбой со всем миром.

Он запирался в комнате, запасшись выпивкой и пи-
рогом с капустой. Он покупал этот пирог всегда в одном

и том же месте, в булочной, откуда приносила один един-
ственный кусок, не брала даже для себя, только ему, как

бы подчеркивая отдельность своего и его одиночеств,

тетка. Он брал целый пирог, поедая его вместе с пивом,

растягивая эту праздничную трапезу на весь день, рас-
цвечивая ее клубами сигарного дыма и ублажая слух

оперными ариями, льющимися с граммофонных пласти-
нок, коллекция которых была его гордостью.

В течение месяца Йоганн вместе с Куртом раздви-
гали один за другим занавесы, за которыми скрыва-
лись прекрасные цвета, формы, имена и мелодии, они

наполняли свою жизнь эмоциями, переживаниями, на-
слаждением и усталостью от бесконечности впечатле-
ний. Йоганн показал юноше весь калейдоскоп того, что

рождало атмосферу большого города, европейского го-
рода, который был все еще загадкой для Рихтера. Ведь

он, по сути, оставался человеком иной цивилизации.

Курт успевал лишь в некоторых местах этого брызжу-
щего впечатлениями путешествия затормозить время и

почувствовать их остроту.
Он впервые оказался в художественном музее,

Гамбургском Кунстхалле, где увидел огромную коллек-
цию картин. Прежде некоторые из них ему довелось рас-
сматривать на страницах редких журналов на занятиях

живописью в школьном кружке. А тут шедевры горды-
ми рядами располагались вдоль бесконечных стен, и

Курт стоял пред ними, не в силах отвести взгляд. Он

ведь представлял себя хоть и начинающим, но все-та-
ки художником. Музей владел прекрасной коллекцией

немецкой и французской живописи семнадцатого-во-
семнадцатого, конца девятнадцатого и начала двад-
цатого веков. Его пленили пейзажи Макса Либермана,

он восхищался его «Террасой с видом на цветник в
Ванзее», пугающей показалась картина Каспара Давида
Фридриха «Странник над морем тумана».

Фигура опирающегося на трость одинокого че-
ловека, стоящего на скале, направившего взгляд в

бесконечные, уходящие к горизонту облака тумана.
Неизведанность будущего. «Этот туман, – думал Курт,

– никуда не делся. Мы все сегодня живем на той ска-
ле, мир зыбок и непредсказуем. Романтизм художника,

его беспокойство о будущем, вечная боль человечества
в чистом виде. Разве не то же испытывают сегодня люди
и там, в России, и здесь, в Германии?»

Блуждая по залам музея, Курт сделал для себя вы-
вод: немцы фундаментальны и несколько тяжеловесны,

французы изящны и легки, так ему показалось.
Пейзажи Коро, импрессионисты Дега, Ренуар,

Мане, Клод Моне, Поль Сезанн. Их полотна, наполнен-
ные светлой радостью, многоцветьем красок, потряса-
ющим вовлечением в изображенное на холсте, необык-
новенно волновало. Курт просто чувствовал, как пахнут

«Белые кувшинки» Клода Моне, он словно окунался в не-
вероятные краски луга, усыпанного красными маками,

которые смотрели на него с полотна «Маки в Живерни»,
будто с холста они переместились в зал. «Вот настоящие
художники! – вертелось в голове. – Куда мне до них». –

И эта простая мысль похоронила мечты юноши приоб-
щиться к клану мастеров изобразительного искусства.

Только в начале он на этот печальный вывод не обратил
внимание, но затем каждый раз, как только возникало
желание взять в руки кисти или карандаш, перед ним

всплывали полотна импрессионистов, и руки опуска-
лись». Я никогда не смогу достичь такого мастерства,

такого вдохновения, как эти гении, а тогда и не стоит
заниматься этим делом». Таков был приговор.
– Идем, идем дальше, – тянул Курта за рукав

Йоганн, – тут много еще всего, впитывай, но не так дол-
го, у нас еще полно дел.

Потом была музыка знаменитого варьете

Hansatheater. Там они попали в мир удивительных ак-
теров, музыкантов и танцовщиц. Курту посчастливи-
лось увидеть мужской вокальный ансамбль Comedian

Harmonists. Это было весело, остроумно, несколько
фривольно, но исполнялось великолепным вокалом

молодых ребят с такой непосредственной непринуж-
денностью, что восторг публики был предрешен. Курту

повезло, он попал на их концерт, который оказался по-
следним в Германии. Трое из шести ее участников были

евреями и вынуждены были эмигрировать. Ансамбль

распался и в усеченном виде ни одна из его частей успе-
ха уже не добилась.

Приезжала в Гамбург и американская звезда,

«Черная Венера» Жозефина Бейкер – танцовщица и пе-
вица. Курт впервые увидел в ее исполнении те движе-
ния, что назывались чарльстоном. Красавица танцевала

зачастую в таком коротком платье или в юбочке из од-
них бананов, что дамы покидали зал, а мужчины оста-
вались и хлопали до потери сил.

Так, от высокого искусства перемещаясь к более
массовому, друзья оказались в районе Санкт-Паули на

замечательной улице Репербан, прозванной обывателя-
ми «Греховной милей».

Рихтер не сразу понял, в каком заведении оказа-
лись он, Йоганн и еще трое приятелей Леманна. Внешне

весь антураж походил на небольшое варьете с залом в

виде амфитеатра, со сценой, на которой несколько де-
вушек неспешно изображали что-то вроде медленного

танца вокруг двух никелированных шестов, уходящих

от пола к потолку. Два десятка мужчин разных возрас-
тов сидели за столиками в нишах наподобие театраль-
ных лож, опоясывающих сцену полукругом. Зал был

украшен лепниной, свечами в канделябрах и витражом

на потолке. Диваны в розовом бархате и розовый с голу-
бым ковер на полу завершали вычурный и душноватый

антураж. Все стало понятным, когда Леманн указал ему
на одну из девиц, которая, словно акробатка, выгнулась
мостиком у шеста.
– Возьми эту, ее зовут Ванда, она полька, очень
милая и невероятно хороша в своем деле.

Девушки исчезали одна за другой и через неко-
торое время вновь возвращались, привычно улыбаясь

публике. На столе не заканчивалось пиво, орешки, су-
шеные фрукты. Заботливый персонал пополнял запасы

хрустящего и пенящегося моментально.
Курт, несмотря на то, что не произнес ни слова и

явно растерялся от необходимости соответствовать раз-
горяченным парням из их команды, которые наперебой

обсуждали женщин и двое из которых уже ушли вслед
за администратором, не успев сообразить, как вести

себя в этой ситуации, был подхвачен улыбающимся со-
трудником заведения, мужчиной борцовской внешно-
сти и, расслышав сквозь шум оглушительной музыки,

что его ждет Ванда, покорно последовал за ним. Курт

решил, что сумеет справиться с неожиданным пово-
ротом событий, тем более, что никакого возбуждения

полуобнаженные тела девушек у него не вызвали. Он

испытывал одну лишь неловкость и неожиданно воз-
никший страх прослыть девственником в глазах сопро-
вождавших его спутников.

– Удачи, – шлепнул его по плечу Леманн, – за все
уплачено, – он подмигнул Курту, – я угощаю.
Спальня оказалась очень аккуратной: широкая

кровать, столик с зеркалом, душевая кабинка, сте-
ны обиты тканью с вышитыми золотом лилиями на

красном фоне. Все очень чисто, белье только из пра-
чечной, с запахом лаванды. Все это успокоило Рихтера.

Ванда оказалась невысокой, крепко сбитой девчонкой,
на вид не старше лет пятнадцати. Когда она села к нему

на колени, расстегнув на его рубашке две верхние пу-
говицы, Курт вдруг почувствовал, как острое желание

захлестнуло все его естество. Если плечи и грудь де-
вушки действительно могли сойти за совершенно юное

создание, то ляжки – полные, тугие и горячие – свиде-
тельствовали о том, что к нему прижалась вполне зре-
лая женщина. Раскосые кошачьи глаза, полные губы,

шелковистые каштановые волосы щекотали его лицо.

Все кричало о желании взять ее, но лишь до того мо-
мента, когда Ванда заговорила:

– Ну что, мальчик? Не стесняйся! Или в первый
раз? – и она расхохоталась.
Курт вежливо отстранил девицу, увидев на столе
сигареты, попросил разрешения закурить, и потом уже
пристально рассмотрел польку. Пудра, помада, тушь на

ресницах словно под увеличительным стеклом прояви-
лись перед ним, лишив девушку призрачной свежести.

Она, почувствовав перемену в его настроении, стала
серьезной:

– Эй, парень, ты куда улетел? Я что-то не так де-
лаю? За тебя заплатили, так что давай, вперед.

Ванда мгновенно скинула с себя лифчик и труси-
ки, легла на постель и выгнулась, тихо застонав. Она

была красива, но Курт, потушив сигарету, попросил ее

не волноваться и, если не трудно, одеть на себя то не-
многое, что прикрывало самое главное.

Он уже совершенно успокоился. Ему давно было
ясно, что он будет всех женщин, встреченных на своем
пути, сравнивать с Ангелиной, но в этот раз сработало

нечто иное. Может быть, когда-то в будущем он и смо-
жет воспользоваться услугами женщины за плату, но

не сейчас. Это не было брезгливостью и, встреть он эту

Ванду где-нибудь на улице или в баре, он мог бы согла-
ситься заняться с ней любовью, даже если бы знал, что

она проститутка. Но тут, в этой обстановке конвейера
эта ее заученная манера вести себя с клиентом, ее смех
отвратили его от желания совершенно.

– Дорогая Ванда, ты очень красивая, но понима-
ешь, я просто не в форме. Сделай милость, давай просто

посидим и поговорим, а твоим хозяевам я сообщу, что
ты супергорячая штучка.

Девушка моментально расслабилась, убрала де-
ланную кошачью грацию и, накинув халатик, уселась

на кровать по-простому, основательно, так женщины в

деревне усаживаются пообедать на расстеленную де-
рюжку в тени стога сена после тяжелой работы в поле.

Отерев платком пот со лба, они отрезают неспешно
краюху от прижатого к груди испеченного в домашней
печи каравая и едят хлеб, запивая молоком из глиняной

крынки. Ванда вместо хлеба и молока глубоко затяну-
лась дымом сигареты и уже другим тоном, добавив в

голос хрипотцы, спросила:
– А что за сложности у тебя, мальчик? Может, чем
помочь смогу? – И она в этот момент была искренна.

Помочь тому, у кого что-то не так в жизни всегда го-
товы те, у кого вся жизнь пошла не так. Жизни, о кото-
рой эта польская красивая молодая женщина мечтала в

детстве, бегая по двору в родном селе, в платьице, сши-
том мамой, с косичками, заплетенными бабушкой, не

случилось. Угораздило их в двадцатом году оказаться

под Варшавой. Решили поторговать вместе с односель-
чанами продуктами, а на вырученные деньги одежки

кой-какой прикупить, да обуви, и попали под обстрел
своих, тех, кто принял несколько повозок с жителями
села за красноармейский обоз.
– Ну, ты как? – Вопрос Леманна повис в воздухе. –
Не твой контингент? Я так и думал.

Курт молча шел рядом, не реагируя на полушут-
ливые выводы наблюдательного товарища. «А отчего

этот товарищ так обо мне заботится? И вообще, чем я

так интересен этому парню?» – такие вопросы прихо-
дили Рихтеру в голову, но он старался не концентриро-
ваться на них. С Йоганном было интересно и в общем-то

престижно, а как противостоять юному первокурснику

искушению примкнуть к самому авторитетному чело-
веку в университете? По всей вероятности, он видит

во мне просто наследника одного из самых значи-
тельных состояний Германии. Но, может быть, ему со

мной действительно нравится проводить время? Курт

чувствовал, что отличается от всех, с кем ему приходи-
лось иметь дело в эти первые месяцы среди студентов

факультета. Нет, он не думал, что выделяется своими
способностями или внешностью. Скорее потому, что
он оттуда, из страны, которая для всех является Terra
Incognita. Может быть, в этом причина?

Эти догадки, одна заменяя другую в зависимо-
сти от ситуации, не оставляли Курта весь этот месяц.

Месяц, кипящий событиями, впечатлениями, знаком-
ствами и узнаванием реальной жизни. Йоганн не оста-
новился на заведении с розовыми диванами.

– Может, и к лучшему, что у тебя к проституткам
душа не лежит. Кстати, ты знаешь, что бордели сегодня
в Германии под запретом?

Курт удивился:
– Там все выглядело так открыто, так уверенно, не
вызывая сомнение в легальности их работы.

– Да, верно. Но понимаешь, какая штука, феде-
ральный центр запрещает, а местная полиция не со-
гласна. Она их, этих хозяек вместе с девочками, обслу-
гой, баром и музыкантами «контролирует», – Йоганн

рассмеялся, – они резонно утверждают, пусть лучше

девицы будут в чистоте и под защитой принимать кли-
ентов, чем шариться по подворотням, рискуя нарваться

на нож или дурную болезнь. И они «контролируют»...
бесплатно, разумеется. Порой сюда захаживает и само
полицейское начальство. Так что хозяйка заведения
чувствует себя спокойно.
Уже расставаясь, Йоганн, задержав руку Рихтера в
своей, произнес, подмигнув:

– Мы пойдем другим путем, нарушим покой де-
вушек иного рода, я познакомлю тебя с одной... – Он

освободил руку Курта и сделал реверанс так, словно в

его руке была шляпа с пером. И уже отойдя на пару ша-
гов, добавил:

– Да, и пора включить в нашу программу твоего
красного жеребца по имени Альфа-Ромео.

Ирма Зигель резко повернула голову в их сторо-
ну, и каре черных волос метнулось вслед за этим дви-
жением, на мгновение закрыв лицо. Йоганн окликнул

ее, заметив в стайке девушек, расположившихся в тени
деревьев во дворе учебного корпуса, куда студенческая
молодежь выбегали передохнуть в перерыве между
парами. Когда она подошла к Леманну, высоко подняв
подбородок и слегка выпятив пухлую верхнюю губу,
Курт подумал, что девушка выразит недовольство той

бесцеремонностью, которую позволил себе Йоганн. Но
она произнесла нечто совершенно неожиданное:
– Ну давай, сводник, знакомь меня с очередным

недотепой, неспособным самостоятельно подойти к де-
вушке.

Первой реакцией Курта было желание немедленно
скрыться от этого позора, но он не успел.
– Ирма, – она представилась, протянув ему руку.

Девушка смотрела на него своими распахнутыми гла-
зами, и ее лицо, белый безукоризненный алебастр, из-
лучало непреклонность, которой невозможно было не

подчиниться. Курт успел рассмотреть ее всю в то корот-
кое мгновение, пока ее рука находилась в его ладони.

Мальчишеская тонкая фигурка в свободной, кажу-
щейся не по размеру, одежде, белая кофточка и голубая

юбка в складку. Вся ее выверенная до миллиметра пози-
ция, откинутые в развороте плечи, легкий прогиб назад,

протянутая, словно для удара шпагой рука, свидетель-
ствовали о природной уверенности в себе, в своем теле.

«Наверное, гимнастка», – мелькнуло у Курта в го-
лове.

– Меня зовут Курт, – он произнес это таким при-
ниженным тоном, что аж передернулся от досады, и

уже другим, как ему казалось, мужественным голосом:
– Рад познакомиться, – и это прозвучало еще более
фальшиво и оттого не менее жалко.

– Да, придется поработать с мальчиком, – эта фра-
за, обращенная спортсменкой к Леманну, вконец разоз-
лила Курта и вернула в нормальное состояние.

– Извините меня, Ирма, вы произвели на меня

обескураживающее впечатление, и я растерялся. Но по-
верьте, я вовсе не маленький мальчик и, надеюсь, смогу

вам это доказать.

Ирма рассмеялась и вновь протянула Курту руку:
– Ценю вашу искренность, – и неожиданно сильно
сжала его ладонь. Йоганн зааплодировал.
– Ну все, теперь я за вас спокоен. Увидимся завтра
на площади у ратуши.

Завтра было пятнадцатое мая одна тысяча де-
вятьсот тридцать третьего года. Ирма не пришла на

площадь и не смотрела на пылающий в ночи костер,
огромный, разбрасывающий искры на сотни метров,
в котором горели книги. Курт не верил своим глазам.

Студенты вперемежку с боевиками из СА и СС с огром-
ным энтузиазмом неустанно подносили пачки книг,

хватая их из кузовов грузовиков, доставлявших тысячи

томов из библиотек государственных и частных к свое-
му невероятному финалу, сожжению на костре.

Накануне вечером Йоганн сообщил ему, что обя-
зательно нужно будет явиться к девяти часам вечера к

университету и вместе с товарищами отправиться на
мероприятие важнейшей политической значимости. И

сколько не задавал Курт вопрос, какой именно значи-
мости, ответа не получил. Он стоял, смотрел на огонь

и думал: «Если бы Йоганн сказал мне, по какому пово-
ду организовано это сборище, пошел бы я сюда?» – И

не находил ответа. Да и, честно говоря, после того, что
случилось в Берлине за пять дней до этого на площади

Опернплац, у осведомленного человека не могло не вы-
звать догадок о том, для чего могут собирать молодежь

поздно вечером на площадях немецких городов.
Курт впервые увидел Леманна в черной форме СС на
фоне пламени, пожирающего страницы произведений,
с детства почитаемых семьей Рихтеров: Генриха Гейне,
Генриха Манна, Стефана Цвейга, Бертольда Брехта.

Йоганн не бегал вместе со всеми от грузовиков к

костру. Он курил, глядя на огонь, изредка отдавая рас-
поряжения молодым людям в коричневой униформе.

Заметив Курта, он подошел к нему:

– Не вижу в вас, молодой человек, всеобщего вос-
торга по поводу уничтожения всего, что противоречит

нашей немецкой идентичности, к которой посмели
прикоснуться своими грязными мыслишками всякие
там еврейчики.
Йоганн говорил, близко придвинувшись к своему
юному другу, практически кричал ему, но во всеобщем

гвалте, шуме огня и громыхающей в репродукторах му-
зыки его крик походил скорее на шепот. Курт с облегче-
нием ощутил в эскападе Йоганна сарказм:

– Какого черта ты заставил меня на это смотреть?
И что на тебе за форма?

Йоганн приобнял Курта за плечи и теперь уже дей-
ствительно зашептал ему прямо в ухо:

– Во-первых, надень на лицо что-нибудь соответ-
ствующее событию, растяни, пожалуйста, свой рот в

том, что называется улыбкой. Обо всем остальном по-
говорим завтра, и разговор будет серьезным, ты ведь

уже взрослый мальчик, вот и докажи это не только кра-
сотке Ирме, – Йоганн хохотнул, – но и мне. А моя форма

– это наше с тобой будущее, кстати, согласись, что она
мне идет, – и Леманн вновь коротко рассмеялся, – об
этом тоже завтра. Побудь тут как минимум до тех пор,
пока костер не начнет гаснуть. Личная моя просьба, – и
в этих последних словах Леманна зазвенел металл.
Йоганн назначил Курту встречу в пивном баре на
Репербан на вечер, а днем в свой кабинет позвал внука
Герберт Рихтер.

Дед сидел за столом, слегка от него отодвинув-
шись, так он поступал, когда беседа предполагала быть

долгой. Напротив утопал в мягком кожаном кресле го-
сподин с сигарой. Он встал, когда Курт вошел, и, оставив

сигару во рту, протянул юноше обе руки. Из-за дыма,

вьющегося с раскаленного кончика сигары, он прищу-
рил левый глаз, и от этого загорелое худощавое лицо

Гедальи Розенштерна, так он представился, приобрело
облик классического пирата. Это сходство не укрылось
от Курта, и тут же было подтверждено Гербертом. Он

вышел из-за стола, приобнял Гедалью за плечи и улыб-
нулся:

– Хочу тебе представить этого наследника мор-
ских испанских разбойников, который в настоящее вре-
мя является большим другом нашей семьи и, что важно

тебе знать, нашим банкиром и основным партнером в
судостроительной сфере.
Заметив удивленное выражение на лице Курта,

Гедалья посчитал необходимым разъяснить слова сво-
его друга по поводу испанских разбойников.

– Мой прапрадед, его звали Шмуэль Палацци, был
сыном главного раввина Кордовы.
Розенштерн пыхнул сигарой, вновь усаживаясь в
кресло. Герберт разлил в маленькие рюмочки коньяк.
– За знакомство!

После того, как все трое выпили, Гедалья продол-
жил:

– Так вот, этот святой человек, – и он снова при-
щурил левый глаз так, что все рассмеялись, – прибыл в

Амстердам в конце шестнадцатого века. Он был очень

зол на испанскую корону, которая обошлась с еврея-
ми очень плохо, – и, подкрепляя эту скромную фразу,

добавил: – Поубивали чертову уйму народу, ни детей,
ни женщин, ни стариков не щадили, в живых оставили
только тех, кто крестился. – Ну, это известная история,

– Гедалья остановился, помусолил кончик сигары и кив-
нул Герберту на пустую рюмку. Тот тут же наполнил ее,

затем свою и вопросительно посмотрел на рюмку Курта.
– Лей, лей! – Гедалья помахал сигарой, утверждая
необходимость включить в процесс выпивки и юного
наследника, – для разговора нужен единый градус у
каждого собеседника.
– Так вот, этот мой сердитый пращур развил в

Голландии кипучую деятельность, создал еврейскую об-
щину, наладил торговлю с Северной Африкой, представ-
лял в Голландии марокканского султана. Одним словом,

заработал кучу денег и профинансировал строительство

пиратского флота, целью которого было нанесение мак-
симального урона Испании, но все в рамках согласован-
ного с правительством Голландии договора. Да, так флот

этот возглавил его брат Иосиф, вот этот парень уже был
настоящим, как говорится, еврейским пиратом.

Розенштерн, как бы ставя точку в рассказе, поту-
шил сигару, крепко прижав ее тлеющий кончик к стеклу

пепельницы.
– Ну, а верфи, которыми мы владеем совместно, –
и он сделал жест в сторону Герберта, – прошли долгий
путь. На них когда-то закладывались парусные галеоны
и каравеллы, а теперь чуть не половина торговых судов
Европы строится в Голландии, и немалую долю в этот
бизнес вносят наши верфи и там, в Голландии, и здесь,
на Эльбе.

Гедалья посмотрел на стоявшие в углу наполь-
ные часы, которые густым басом отбивали третий час.

Герберт поднялся:
– Курт, у меня к тебе просьба. Посмотри отчет по
складскому хозяйству за прошлый месяц, ты ведь уже
почти специалист по бухучету.

И он проводил внука в библиотеку, которая при-
мыкала к кабинету и была отделена от него двухствор-
чатой дверью. Он вручил Курту толстую пачку бумаг и

вернулся к гостю, оставив дверь приоткрытой. Курт во-
все не был уверен в своих способностях как бухгалтера,

тем не менее попытался вникнуть в документы, касаю-
щиеся учета прохождения товара через склады, распо-
ложенные в Гамбургском филиале компании. Но уже че-
рез несколько минут ему стало ясно, что дед имел иные

цели, оставив открытой дверь, и бумаги эти – лишь
предлог оставить Герберта наедине со своим партнером
при том, что ему было нужно, чтобы Курт мог слышать,
о чем они с Розенштерном беседуют. Гедалья, конечно,
понимал, что его разговор с Гербертом не станет для

Курта тайной, но, видимо, обоим так было удобнее го-
ворить о неприятном, не имея перед глазами юношу,

чья реакция на услышанное могла их смутить.
– Когда? – Герберт задал вопрос, который был
продолжением прежнего разговора.
– В следующий четверг мы с Ионой отплываем на
«Albert Ballin» в Нью-Йорк. Рами останется в Берлине
еще на месяц, надо закончить кое-какие дела, и ему это
по силам.

– Элизабет очень переживает, хотела бы попро-
щаться с Йоной, я надеялся, что вы приедете вместе.

– Я так и планировал, но после того, – Гедалья до-
стал вторую сигару, долго прикуривал, – ты помнишь,

что творили штурмовики и особенно эсэсовцы перво-
го апреля? Они встали у дверей нашего банка и орали

на всю улицу о том, что этот банк еврейский. Наклеили
на стекла желтые шестиконечные звезды. Но особенно
отвратительно они вели себя возле нашего магазина
с яхтенным инвентарем, что у входа на верфь. Такое

пастельное место, берег Эльбы, весна, птички поют,
и Йона оказалась там именно тем утром. С тех пор не
выходит из дома, ждет отплытия, ни с кем не хочет
общаться. Вы должны извинить ее, она очень любит

Элизабет и тебя, но ей кажется, что она унижена и мо-
жет вызывать только жалость, или, еще хуже, брезгли-
вость окружающих. Знаешь, что она мне сказала в тот

день вечером за столом? «Если бы я решилась взять вин-
товку и застрелить нескольких из тех скотов, тогда я не

чувствовала бы себя так мерзко!» И когда я объяснил ей,
что толпа растерзала бы тебя в тот же миг, как только
ты подняла бы ствол этой винтовки, она ответила мне:

– Гедалья, может быть, это лучший выход – уме-
реть так, хватит с нас безответных погромов!

– Это все ужасно, мой друг, но я уверен, немцы не
станут безучастно смотреть на этот разгул черни. Эта
волна пройдет. Гитлеру нужно некоторое время для
того, чтобы восстановить порядок и запустить маховик
экономического развития. Страсти сойдут на нет и все
успокоится.

– Герберт, я младше вас, но ненамного, так что по-
зволю себе вам возразить. Во-первых, в рядах НСДПА

далеко не только чернь. Там полно врачей, учителей, и
прочих писателей и артистов. Во-вторых, похоже на то,

что Гитлер сделал антисемитизм основой своей идеоло-
гии. Вы видели его апрельский декрет, определяющий

статус «не арийца»? Этот документ совсем не похож на

какую-то временную меру и, естественно, под это опре-
деление в первую очередь попали и были поражены в

правах евреи. Ты хоть представляешь, сколько народу
моментально потеряло работу? Их тут же повыгоняли с
госслужбы, из армии, судов, высших учебных заведений,
школ. Частники лишились клиентуры. Тысячи, я думаю,
сотни тысяч людей остались без гроша в кармане. А эти
костры из книг! У всех порядочных людей на устах слова
Гейне: «Там, где сжигают книги, будут жечь людей».
Гедалья вынул платок и протер лицо. Он покраснел,
руки его дрожали. Герберт предложил ему стакан воды.
– Лучше плесни коньяка. Поверь, Рихтер, это не
временное явление, это только начало, поверь моему
чутью наследника предков, бежавших триста лет назад
из Испании.

Герберт молчал, он постукивал пальцем по лаки-
рованной столешнице стола и в задумчивости взирал

на своего взволнованного партнера и близкого друга.

Он никак не мог с ним согласиться. Но видел, что воз-
ражения любого толка не будут приняты Гедальей в та-
ком состоянии. И еще в самой глубине своего сознания

он улавливал неприятную зудящую струнку сомнения
в своей уверенности. Розенштерн младше его всего на
шесть лет. Он очень умен, очень силен как бизнесмен
и финансист, и его успешность предполагает умение
просчитывать ситуацию и в экономике, и в политике

на много ходов вперед. При этом никак нельзя запо-
дозрить этого сильного мужчину в паникерстве. Да,

сегодня он был несколько перевозбужден, и Герберт
действительно видел его в таком состоянии впервые, а
это может означать, что грядут события, которые этот

еврей предвидит лучше, чем он, и следует очень внима-
тельно к нему прислушаться.

Словно уловив ход размышлений своего собесед-
ника, Розенштерн продолжил:

– Давай поговорим, наконец, о деле. Все мои авуа-
ры к сегодняшнему дню сконцентрированы в моем фи-
лиале в Нью-Йорке. Я уверен, что теперь он станет ос-
новным подразделением нашей империи. И мой совет

тебе: немедленно переведи все свои свободные сред-
ства в Нью-Йорк. К этому моему совету, я надеюсь, ты

прислушаешься. Да, и немедленно не означает разовым

траншем. Переводи частями с разных счетов, не вызы-
вая повышенного внимания центрального банка. Тебе

это может показаться чрезмерной мерой, но поверь, это
лишь минимальная страховка.
Они прощались очень тепло, предчувствуя долгую
разлуку, долгую, если не вечную.
Перед самым уходом Гедальи Герберт вернул
Курта в кабинет:
– Попрощайся с господином Резенштерном! Ты

все слышал, так что не стану тратить время на объясне-
ния. Ты просто должен запомнить, с кем, в случае чего,

тебе нужно будет связаться там, за океаном.
– Мы будем рады встретить вас в Новом свете, –

Гедалья протянул Курту руку, – и поверьте, у вас не бу-
дет в жизни более преданных и надежных друзей, чем

наша семья.

«Сегодня у меня день откровений», – эта мысль со-
провождала Курта, пока он шел по мокрой брусчатке в

сторону района Санкт-Паули.

Дождь лил с утра, не переставая, словно сам го-
сподь, смутившись поведением своих созданий, сжига-
ющих написанное пером, стыдливо оправдывался, низ-
вергнув на остывающие угли хляби небесные. Правда,

он несколько запоздал, и дождевые потоки лишь пре-
вратили серый пепел, в котором смешались типограф-
ские краски и бумага – носители гениальных строк ве-
ликих писателей, поэтов и ученых, – в серую грязь.

Курт шел на встречу со своим другом Йоганном
Леманном в пивной бар на Репербан. Йоганн превратил

этот бар в нечто вроде собственного офиса. Два-три сто-
лика в углу, вдали от репродуктора, заполняющего про-
странство вокруг себя оглушительной патриотической,

в основном маршевой, музыкой, всегда были в его рас-
поряжении. Вот и сейчас, когда Курт разглядел сквозь

клубы табачного дыма этот дальний от входа угол,
Леманн сидел в окружении нескольких крепких парней
в форме СА. Сам он был одет в белые брюки и белую,

поверх голубой рубашки, безрукавку. Йоганн явно пре-
бывал в отличном расположении духа и не стал скры-
вать радости, увидев Курта. Он встал и обнял своего

младшего товарища, усадив затем его рядом с собой, и

тут же парни в коричневой униформе поднялись и, по-
приветствовав Леманна вскинутыми руками, покинули

заведение. Было понятно, что Йоганн рассчитал время
и его предыдущая встреча действительно закончилась.
Леманн подозвал официанта, и через несколько

минут к уже стоящим перед ними кружкам с пивом до-
бавились ржаные сухарики в чесночном соусе, крендель-
ки бретцель, посыпанные крупной солью, кубики сыра и

две тарелки с вайссвурст – белыми мюнхенскими кол-
басками, окруженными холмиками тушенной капусты.

– Я тут уже два часа, ужасно проголодался, наде-
юсь, ты мне составишь компанию. С этими парнями,

что были до тебя, поесть не получилось, нужно было

произносить слова, не сочетающиеся с пережевывани-
ем презренных сосисок и хрустом этих восхитительных

сухариков, а тут все пропитано вкуснейшими и аппе-
титнейшими ароматами. Мне пришлось в связи с этим

проявить необыкновенную выдержку, так что, – Леманн

улыбнулся и подмигнул Курту, – за дело. Только не го-
вори, что ты уже пообедал в вашем фамильном замке

трюфелями с икрой.

Курт рассмеялся:
– Это так ты представляешь наше Рихтеровское

меню? Дед – приверженец самой простой кухни: от-
варная картошка с селедкой и супчик с клецками, вот

и весь обед. Но как раз сегодня я за обеденным столом
не присутствовал, так что с удовольствием съем все, что
тут нам принесли.
У Курта на самом деле рот наполнился слюной, так
аппетитно выглядели угощения, и он на время забыл о
том, что Йоганн собирался поговорить с ним о каких-то

серьезных вещах. Они выпили, закусили сыром и при-
нялись за горячие, еще дымящиеся колбаски, сопро-
вождая каждый отрезанный кусочек подцепленной на

вилку коричневой, тушеной в утином жире, капустой.
Леманн первым очистил свою тарелку, закурил
и, одобрительно поглядев на уплетающего за обе щеки
Курта, заметил:

– Хороший аппетит – признак душевного здоро-
вья. – Он стряхнул пепел в стоявшую перед ним тарелку

и добавил: – Оно тебе понадобится сейчас, потому что
мне придется объяснить некоторые вещи, касающиеся
наших с тобой взаимоотношений.
Курт замер с вилкой, поднесенной ко рту.
– Нет, нет, ничего такого, что может испортить
тебе аппетит. Ты доедай, – и Леманн поднял кружку, в
которой плескалось еще на треть недопитого пива, – все
позитивно, – и он с наслаждением опустошил ее до дна.
Курт замер на мгновение, но потом решил, что не

стоит выказывать какое-то волнение, к тому же он дей-
ствительно проголодался, а еда была такой вкусной, что

он доел все до последнего кусочка и затем, сев поудоб-
нее, приготовился выслушать все то, что Йоганн при-
готовил для него вслед за замечательным ужином. Но

благостное настроение потихоньку стало улетучивать-
ся, этому способствовало то выражение лица, которого

прежде Рихтер у Леманна не наблюдал.

Йоганн стал очень серьезен, его профиль зао-
стрился, демонстрируя мраморную холодность. «Я, на-
верное, никогда не избавлюсь от оценки созерцаемых

мной предметов, людей и животных с точки зрения ху-
дожника», – подумалось Курту. Он ведь решил, что ри-
сование – не его стезя, но вот от подобных ассоциаций

увиденного с его изображением на холсте избавиться
не получалось.
– Дорогой мой юноша! – Йоганн начал на одной
ноте, он закурил вторую сигарету. – Я старше тебя не
намного, на семь лет, но уже с трудом представляю себе,

что чувствуют парни в восемнадцать, как они перева-
ривают в своих мозгах всю информацию, доступную их

глазам, ушам и... – он постучал себя по носу. – Поэтому

я провел с тобой почти месяц в тесном общении и, ка-
жется, понял, кто ты, чем интересуешься, как воспри-
нимаешь действительность и как способен реагировать

на эту, открывшуюся перед тобой новую, реальную
жизнь.
«Вот и ответ на мой вопрос», – подумал Курт,

вспомнив возникающие у него порой сомнения в ис-
кренности интереса Леманна к нему как к просто при-
ятелю, другом он все-таки считать себя не решался. Он

ничем не выдал своего удивления после этих первых,
как было понятно, лишь вступительных слов Леманна,

только крепче стиснул побелевшими пальцами по-
ручни сидения. Почувствовав возникшее напряжение,

Йоганн продолжил:
– Но, поверь, я был вполне искренен во все время
нашего общения. Мне было и интересно, и комфортно
с тобой, ты нравишься мне, иначе мы расстались бы в
первую неделю знакомства. Но прежде, чем я выскажу
тебе комплименты, перейдем к не прикрытой фиговым

листком реальной картине сегодняшнего дня. Ты избе-
гаешь разговоров на политические темы, но политика

пронизывает все общество, и не только в Германии,
но в сегодняшней Германии особенно. Тебе придется
взрослеть и, поверь, быстрее, чем кажется. Никаких

слюнявых рассуждений о психологии нежного юноше-
ского возраста. История современного миропорядка

тебе и миллионам твоих сверстников не оставит шанса
укрыться в каком-нибудь межвременье.
Йоганн остановился, лицо его расслабилось, и он
улыбнулся:

– Все-все, я лишь задал тон, не обращай внима-
ния на пафос, нелегко после бесконечных митингов

и встреч наподобие той, которую ты видел, когда по-
дошел к нашему столу, вернуться к нормальной речи.

Давай, действительно, перейдем к делу.

Итак, поговорим о тебе. Ты, Курт Рихтер, при-
был некоторое время назад в Германию, только-только

освобождающуюся от либерально-коммунистических
идей, из страны победившего большевизма. Как ты
думаешь, как сложилась бы твоя судьба, будь твоими
родственниками простые люди, пекари, лекари или
коммивояжеры? Тобой бы занялась одна из спецслужб,
кто-нибудь из ребят в СА или СС, и дальнейшая твоя
судьба была бы под большим вопросом. Но тебя, парень,
привез не кто-нибудь, а Ханс Ешоннек, один из видных
функционеров в Имперском военном министерстве. А

встретили тебя твои дед с бабкой, не печники и сапо-
жники, а одни из самых богатых и влиятельных про-
мышленников Германии.
– И поэтому, – наконец разлепил губы Курт, –
мною занялся ты.
Йоганн рассмеялся:
– Только по собственному почину. Нет, в какой-то
момент в моей организации кое-кто задал вопрос о том,
что означает моя дружба с таким сосунком, как ты.
Курт вскинул голову, собираясь что-то сказать, но
Йоганн, подняв вверх палец, остановил его.
– Дружба – это именно то, что, я предполагаю,
возникло между нами, или у тебя есть возражения на
этот счет?
Курт промолчал.
– Скажи мне, ты веришь в наш народ, в немцев как

в великую нацию, в то, что Германия должна стать мо-
гущественной державой? Просто ответь, веришь и хо-
чешь ли, чтобы так и было?

Курт ответил, не задумываясь:
– Верю! Конечно, верю.
Курт даже приподнялся.

– Я ведь, – он запнулся, – там, где мы жили с ма-
мой и отцом, мы ведь изучали историю и, – с нажимом

повторил, – историю нашей Германии, мы гордились
принадлежностью к древнему немецкому народу. Вы
тут для нас были как боги, недосягаемые, загадочные
боги.
– Ого, какие слова! – Леманн легонько похлопал

в ладоши. – Рад, очень рад такому искреннему поры-
ву. Это замечательно! Ты любишь Германию, и это –

главное. Нашей истории тысячи лет и впереди должно
быть никак не меньше. Многое происходило с нами,

менялись короли, менялись порядки, понятия, зако-
ны, но главное – это то, что немцы остаются немцами.

Сегодняшний день преходящ. Нет, – Йоганн поймал

удивленный взгляд своего слушателя, – он прекра-
сен, Германия возрождается, мы воодушевлены, мы на

подъеме. Идет борьба за будущее страны, и тут возмож-
ны какие-то, как кажется на первый взгляд, перегибы,

излишняя резкость движений новой власти, даже не-
которая жестокость и даже несправедливость по отно-
шению к каким-то группам граждан. Одним словом,

нелицеприятные вещи.
Леманн искоса глянул на Рихтера.
– Ну вот, к примеру, сожжение книг. Видишь, ты
опустил глаза, и там, на площади ты стоял молча, ты
явно не одобрял народный порыв, ты ведь видел, каково

было воодушевление молодежи, студентов, преподава-
телей, просто прохожих? В топку паровоза нужно что-
то кидать, нужен огонь, который понесет этот паровоз

вперед, он потянет за собой весь состав. Народу, людям
нужен этот огонь как запал для разгона. Когда паровоз

наберет ход, топить снова станут дровами, все успо-
коится, поверь мне. Да, кое-где побили жидков, всего

лишь выпустили пар. Рождение новой нации всегда
происходит с кровью. Всякое может случиться, будут и
ошибки, но главное, – Йоганн взял Курта за плечо, – это
то, что ты правильно ответил на мой главный вопрос –
ты любишь Германию, и это основа твоего отношения
к тому, что я пожелал выяснить. А теперь перейдем к
частностям.
– У меня есть собственная система определения
лояльности к сегодняшнему политическому устройству
нашей страны, – Леманн щелкнул пальцами и поднял

руку, приглашая Курта сконцентрировать на ней вни-
мание, затем он максимально развел большой и ука-
зательный палец и прокомментировал, – вот так на

наших митингах приветствуют речи ораторов, на всю

возможную широту раскрыв в крике рот, истинные па-
триоты, – прищурившись, пояснил, – это я тебе сейчас

демонстрирую рот той части публики, которая пред-
ставляет из себя в основном искренних дураков и пато-
логических болванов, лучший материал для рядового

и сержантского состава нашей армии, – затем, сузив
наполовину расстояние между пальцами, продолжил:

– Так кричат те, кто привык прежде, чем отдаться с по-
трохами пропаганде и инстинктам, не самым, прямо

скажем, цивилизованным, оглядываться, оценивать

ситуацию и опираться не только на всеобщее воодушев-
ление, но и на свои собственные чувства. Из этой груп-
пы митингующих можно создать, если мы останемся в

категориях армейских ранжиров, командный офицер-
ский корпус. И, наконец, – Йоганн сомкнул пальцы, – в

этой предполагаемой нами толпе ликующих болванов и
осторожных умников можно заметить некоторое, очень
небольшое количество тех, чей рот, – и Йоганн потряс

сомкнутыми пальцами, – закрыт. Эту группу меньшин-
ства я разделил бы на две категории. Первая – это те,

кто сможет в конечном итоге возглавить массы, это ге-
нералитет, это аналитики, идеологи движения, и вто-
рая, еще меньшая часть, – это враги режима.

Курт почувствовал, как по спине пробежали му-
рашки. Он провел рукой по лбу, не в силах скрыть вол-
нение. Он понимал, к чему клонил Леманн, но не был

уверен, к какой категории из тех, чей рот был закрыт,
отнесут его. Да, он никак не участвовал в голосовой
какофонии, сопровождавшей пламя костра, в котором
сгорали книги. Но ни генералом, ни идеологом себя не
представлял, тем более и врагом Германии не то, что

не ощущал, его возмутило само возможное предполо-
жение Леманна в таком обвинении относительно него,

Курта Рихтера. Он неожиданно для себя произнес впол-
голоса:

– Я – патриот. Но по-твоему, – он обратился к
Леманну, – получается, что патриоты – болваны, но
я-то не болван, а как же тогда с патриотизмом?
Йоганн с интересом наблюдал за мимическими
переменами на лице юноши и не торопился прервать
этот занимательный процесс. Он заказал еще пива и,
когда кружки принесли, поднял свою и провозгласил
тост:

– Выпьем за истинный патриотизм, не тот, ко-
торый снаружи – крикливый и конъюнктурный, а тот

становой, который живет внутри нас и опирается на ты-
сячелетнюю историю нашей родины, Германии, сути и

золотника немецкого духа.

Курт снова почувствовал озноб. Йоганн редко бы-
вал так серьезен и такие выспренные фразы, обращен-
ные не к его традиционным сподвижникам, парням

с горящим взором и лужеными глотками, а к нему, к

Курту Рихтеру, не произносил. Тут все было по-насто-
ящему. Леманн стиснул ручку пивной кружки так, что

побелели костяшки его пальцев, только что Рихтер так

сжимал поручни своего кресла, и Курту захотелось по-
скорее выйти из этого эмоционального напряжения.

Он вдруг почувствовал неимоверную усталость, словно
ему пришлось вынести какую-то большую физическую
нагрузку. Пиво как раз удачно подошло для того, чтобы

сменить накал страстей на обычное, вполне добродуш-
ное действие. Холодное, оно остужало, пить его можно

было долго, и это давало некоторое время на то, чтобы

успокоить мысли, привести их в порядок и даже повесе-
леть. Видимо, к таким размышлениям пенистое светлое

подвинуло и автора проникновенного тоста.

Леманн, с удовольствием осушив кружку, рассла-
бился и уже другим, прежним, привычным полушутли-
вым тоном продолжил свою приготовленную для Курта

беседу:
– Теперь по поводу моей черной формы, – он игриво
потрепал край своей белоснежной безрукавки, – люблю

контрасты в одежде, ты как будто каждый раз другой че-
ловек, – но тут же посерьезнел, – милый мой, эта форма

– наше с тобой будущее. Ребятам Рэма скоро конец.
На удивленный взгляд Курта пояснил:

– Нет, точными сведениями не обладаю, и запом-
ни, все, о чем мы с тобой говорим, должно строго оста-
ваться между нами. Я выбрал тебя, – тут Йоганн сделал

паузу и потянулся за очередной сигаретой, но закури-
вать не стал, оставил ее в руке, разминая пальцами туго

набитую табаком гильзу, – потому что убежден, на тебя
я смогу положиться и сегодня, и всегда, – Йоганн хитро

прищурился и, слегка наклонив к правому плечу голо-
ву, низким голосом произнес: – К тому же, ты у меня на

маленьком, но очень остром крючке.

Он рассмеялся, притянул Курта к себе и прошеп-
тал ему на ухо:

– Шучу я, шучу, мне же положено по статусу всех

на крючке держать. Так вот, штурмовые отряды свое от-
работали, и Рём ведет себя так, будто считает себя рав-
ным Адольфу и его приближенным. А это не так, у меня

все-таки и некоторая информация имеется, но главное
чутье, им скоро конец! А вот СС – это другое дело. Это
структура, выросшая из личной охраны Гитлера, он
доверяет ее руководству, а так как я убежден, что за
Адольфом будущее, то и принадлежность к ним, и моя

замечательная форма поможет добиться тех целей, ко-
торые я для себя определил.

И, не дав Курту, уже приготовившемуся, задать вопрос, обозначил эти цели:

– Это – государственная карьера.
Леманн развел руки и дурашливо закончил:
– Да, мой милый юноша, я карьерист и считаю, что

в этом и заключается мой патриотизм. Добившись высо-
кого положения в обществе, я смогу самым благотвор-
ным образом влиять на судьбу моей родины. Логично?

– и он, наконец, прикурил от толстой серной спички.
Курту вдруг страстно захотелось закурить, но,

во-первых, он, не имея к этому привычки и опыта, по-
нимал, что может позорно закашляться и, во-вторых,

проявит чрезмерное волнение, а этого показывать ему
и вовсе не хотелось. Поэтому он подозвал официанта и

заказал еще кружку пива, решив, что если даже опья-
неет, это будет вполне гармонично выглядеть после

такого потока информации, непростой и даже опасной

информации. Он чувствовал, что его положение подни-
мается на новую, высшую ступень взрослости, ответ-
ственности и престижа. Это было заманчиво, увлека-
тельно и опасно. В этом был какой-то неосознаваемый

им по-настоящему риск, но он будоражил кровь и зали-
вал адреналином голову. Последующие слова Леманна

только утвердили Курта в этом ощущении перехода на
иной уровень доверительности со стороны его старшего
товарища и, значит, новых горизонтов в их отношениях.
Леманн придвинул свой стул поближе к Курту, и
когда тому принесли очередную наполненную пивом
кружку, положил на нее руку:
– Погоди, я скажу тебе кое-что еще, а потом вместе

выпьем и выпьем чего-нибудь покрепче. Мое предложе-
ние к тебе касается некоторого отдаленного будущего,

сейчас ты слишком молод и находишься на содержании

своих знаменитых родственников. Пока ты в универси-
тете, учись, веди себя тихо, все наши сборища – это не

для тебя, посещай их, только когда никак не сможешь

отказаться. Я буду тебе в этом помогать, всегда най-
дется уважительная причина избежать необходимости

прятать выражение твоего честного лица от окружаю-
щих сексотов. Если обстановка накалится, а у меня при-
сутствует абсолютная уверенность в том, что это про-
изойдет, пусть дед отправит тебя в какой-нибудь ваш

филиал за границей. Возможно, случится война.
Курт поднял голову. Йоганн успокаивающе поднял
руку:
– Это лишь предположение, но вероятность такая

существует. В таком случае нашей задачей будет пере-
жить все это с наименьшими потерями. Рано или позд-
но Германия вольется в спокойное русло буржуазного

образа жизни, вот тут мы с тобой и займемся делом.

У меня нюх, – и Йоганн постучал указательным паль-
цем по своему носу, – у меня пробивные способности,

и у меня будут самые обширные и глубокие связи в ми-
ровом сообществе деловых людей. Ты умен, честен и

стабилен, я имею ввиду твою психологическую устой-
чивость, проведя с тобой эти несколько недель, я могу

уверенно об этом говорить. Ну и, наконец, ты – наслед-
ник впечатляющей бизнес-империи. По моему разуме-
нию, мы нужны друг другу приблизительно в одной и

той же пропорции.
Леманн подозвал официанта:

– Принеси нам, милый, русской водки, – и со зна-
чением посмотрел на Курта.

Когда официант отошел от их стола, он продол-
жил:

– Конечно, я говорю об отдаленной во времени
перспективе. Это займет несколько лет. И я вовсе не
имею в виду тот момент, когда не станет твоего деда
или, скажем, он сам пожелает уйти на покой, оставив
все единственному наследнику. К тому же я всегда

помню о вашем родственнике Ешоннеке. Но этот па-
рень всегда будет военным человеком, не в его инте-
ресах какие-то дела с бумагами, бочками с соляркой и

железом для корабельных корпусов. Все, что я сказал

тебе сегодня, всего лишь набросок моего плана о буду-
щем нашем с тобой содружестве. Но, можешь мне пове-
рить, мои намерения сбываются. И я для тебя – деталь

в жизни важная, – Йоганн улыбнулся, – даже жизненно
необходимая. Я смогу отвести тебя от края пропасти,
в которую свалятся в ближайшие годы почти все те, у
кого при определенных обстоятельствах при виде того,
что происходит вокруг, возникает такое же, как у тебя,
выражение лица, такими же становятся глаза, и такие
же слова готовы сорваться с честных и благородных уст.

Принесли водку. Йоганн поднял свою рюмку и по-
дытожил:

– Ты подумай о том, что я сказал, и как-нибудь,
когда тебе захочется этого, сообщи о том, что ты со
мной, и не на день, месяц или год, а навсегда.
Курт смотрел на Леманна, и ему казалось, что
лицо этого красивого, умного, такого серьезного парня
в этот момент светилось каким-то внутренним светом.

И Рихтер оттого, что копившееся напряжение от ожи-
дания непредсказуемой, скрытой опасности миновало,

ответил, подняв свою кружку, чересчур импульсивно:
– А мне не нужно время для размышлений, вот
тебе моя рука!

И в ту же секунду, когда его ладонь только нача-
ла свое движение в сторону поднявшегося навстречу

Леманна, Курт пожалел о такой мальчишеской востор-
женности. Но Йоганн сумел сгладить эту неловкость

встречной фразой. Она прозвучала искренне, избежав
какого бы то ни было налета привычной для Леманна
шутливости:
– Поверь мне, мальчик, я очень высоко ценю твое
расположение ко мне. И запомни, Йоганн Леманн не
нарушит слова, произнесенного за этим столом, считай
это моим обетом верности.
Леманн действительно останется верен своим
словам во всей долгой истории их союза, протяженной
сквозь десятилетия драматических событий.
Но в этот вечер разговор со своим юным другом

он еще не закончил. Они заказали еще пару пива и, по-
смотрев на захмелевшего Рихтера, Йоганн тронул еще

одну тему:
– Как тебе Ирма?
Курт удивленно посмотрел на Леманна:
– Я видел ее меньше пяти минут.
– И все-таки?
Курт замялся:

– Что ты хочешь от меня услышать? Она симпа-
тичная, – и он повертел в руках пустую рюмку, – но,

по-моему, слишком много о себе воображает. И потом,
мне не понравилась фраза про какое-то множественное
число приведенных тобой к ее величеству недотеп.
Леманн рассмеялся:

– Это она совсем другое имела в виду. Я действи-
тельно знакомил ее несколько раз с ребятами, которые

в мужском кругу обсуждали возможность подкатить к
ней с предложением заняться любовью на задней парте

в какой-нибудь пустой аудитории, и некоторые из них
утверждали, что это не проблема.
Она, видишь ли, нравится многим, ты просто не
разглядел ее или стесняешься мне признаться в том,
что она произвела на тебя впечатление. Я и сам к ней
подбивал клинья, и знаешь, что она мне ответила, когда
я спросил, не хотела бы она вечерком выпить со мной
чашечку кофе в моей студенческой берлоге, и добавил,
что соседей не будет до глубокой ночи? «В вас, – она
меня на вы всегда звала, – процент холода значительно

превышает процент тепла, меня такой баланс не устра-
ивает, так что кофе выпить в вашей берлоге я могу, но

это нас с вами не приведет в постель». И так, знаешь,

посмотрела, что я обратил все в шутку и больше пред-
ложений на кофейную тему не делал. А я, как ты пони-
маешь, не простой перец. Так что этих ухажеров я к ней

подводил с подвохом, познакомьтесь, мол, поближе. В
последующем они темы «Ирма» больше не касались, а

если кто-то задавал им вопрос по этому поводу, пере-
водили разговор на другую тему.

– Да, но причем тут я? Ведь я-то ни с кем ее не об-
суждал, и если встречал в университете, то и в мыслях

не было задумываться о студентке старшего курса.
– Понимаешь, мне кажется, вы подходите друг
другу, чутье, – и Леманн снова постучал себя по носу,

– впрочем, раз так повернулись наши с тобой отноше-
ния, буду честен, с этого вечера между нами все должно

быть прозрачно, никаких темных мест. Постели мы с

этой девочкой избежали, а друзьями довольно близки-
ми стали. Мне хотелось от нее услышать о впечатлени-
ях по твоему поводу, она тонкий человек, природный

психолог и женщина, в лучшем смысле этого слова. Но

теперь, даже если она решит поделиться этими впечат-
лениями со мной, ты об этом будешь знать.

– Йоганн, с чего ты так уверен в том, что у меня с
этой черноволосой девчонкой все сложится и мы станем
друзьями, или даже...
– «Или даже» станете обязательно, станете. Давай
на бутылку хорошего французского коньяка поспорим.
Ты в нее влюбишься, и когда это произойдет, честно
мне об этом сообщишь.
Курт от удивления открыл рот, но произнести
ничего не смог, они оба были уже в приличной стадии
опьянения, и Леманн, глядя на обескураженное лицо
своего собутыльника, искренне и весело рассмеялся.
– Да, и из французских, запомни, предпочитаю
Remy Martin.

Курт постарался собраться и, старательно выгова-
ривая слова, задал вопрос, демонстрируя его серьезно-
стью то, что хмель не овладел им в полной мере:

– Хоть что-то о ней сообщи, какие-нибудь под-
робности, – и, посчитав удачным свое выступление,

выпрямился в кресле, гордо задрав подбородок.
Но Леманн развеял его попытку казаться крепким
выпивохой:
– Да ты, братец, того, тебе бы под холодную воду
лицо сполоснуть.

И Курт послушно отправился в туалет. Вода из-
под крана действительно помогла прояснить сознание,

он раз за разом подставлял ладони под ее тугую струю,
плескал себе в лицо и ощущал такое удовольствие,
что никак не мог закончить эту водную процедуру.

Наконец, когда он вернулся к столу и выпил ожидав-
шую его чашечку крепчайшего кофе, Леманн выполнил

его просьбу.

– Итак, коротко об Ирме. Лучшая на факультете

истории и философии. Спортсменка, занимается гим-
настикой, выступает на федеральных соревнованиях.

Имела длительную связь с довольно известным худож-
ником, к сожалению, евреем.

Курт встрепенулся:

– Послушай, ты уже несколько раз говорил об ев-
реях так, как пишут в некоторых радикальных издани-
ях и кричат на перекрестках как раз те, кого ты называ-
ешь идиотами. Я надеюсь, что сам ты так не думаешь,

что тебе лично эти евреи сделали плохого?

– Вот-вот, я же говорю, тебя один на один с обще-
ством оставлять ни в коем случае нельзя. Евреи не ин-
тересуют меня как отдельные индивидуумы, и меня,

и патриотическое движение евреи интересуют как яв-
ление. Они олицетворяют своим национальным еди-
нением, тем, что мы определяем как еврейский дух,

своей философией и религией, угрозу немецкой исклю-
чительности. Не они, а мы избранники господа, не в

них, а в нас сила истинного духа. Запомни, так должен
рассуждать каждый немецкий даже не патриот, просто
лояльный гражданин, лояльный к нынешнему курсу

выбранного народом лидера, лидера, которого поддер-
живает подавляющее число жителей Германии.

Но, – Леманн махнул рукой, – мы же сейчас не об

этих неприятных проблемах государственной поли-
тики, мы о приятном, об очаровательной Ирме Зигель.

Ее парню пришлось покинуть Германию. Каким-то

образом он болезненно задел то ли своими картина-
ми, то ли неосторожной критикой других художников,

– Леманн усмехнулся, – тех патриотически настроен-
ных, которые, возможно, и подставили его под маховик

возрождающейся нации. Ты знаешь, что Гитлер тоже
был большой любитель поводить кистью по холсту?

Кстати, говорят, не без таланта. Не исключено, что это-
го любовника Ирмы коснулась могучая, но ревнивая к

чужому таланту длань Шикльгрубера. Короче, он бежал,

и никаких сведений о нем девушка не получала, воз-
можно, что и в живых-то бедолаги нет. Некоторое время

сильно по нему тосковала, но время лечит.
К тому же без внимания красотка не оставалась. С

самыми серьезными намерениями к ней стал подъез-
жать один высокопоставленный чиновник из министер-
ства образования, человек влиятельный и настойчивый.

Ей он не нравился категорически, и эти переживания,
возможно, в какой-то мере перекрыли переживания о

пропавшем гении изобразительного искусства. Вот тут-
то Ирме и понадобился защитник, которого она счаст-
ливо обрела во мне. Заметь, я отчаянным положением

девушки не воспользовался. Хотя, – Леманн затянулся
очередной сигаретой, мечтательно поднял глаза к небу
и выпустил тонкую струйку дыма, – был грех, какую-то
фразочку позволил себе пропустить в разговоре, но ты
бы видел, как она на это отреагировала, всякое желание
тут же испарилось. Эта девушка удивительна тем, что
умеет вызвать к себе такую степень уважения, которую

интеллигентному человеку, а других она к себе не под-
пускает, при поползновениях определенного характера

и, – Йоганн подмигнул Курту, – не преодолеть.