Момент истины в августе 91-го

ГКЧП, 18 августа 1991 года. Как будто кто-то нажал на кнопку «rewind» в коллективном магнитофоне памяти, и лента зашипела, заела, пошла волнами. Воспоминания нахлынули. Или не нахлынули? Может, их просто подбросили нам в ленту новостей, как вирусный мем? Не знаю. Но я поделюсь. Вдруг кому-то интересно. Или неинтересно. Или интересно, что кому-то может быть интересно.
Был я в то время вполне взрослым человеком. По крайней мере, так утверждала моя трудовая книжка, этот бумажный артефакт ушедшей эпохи. Работал я в «Королёвской фирме». Звучит как название рок-группы или подпольного казино, правда? Но нет, это всего лишь несколько организаций, которые при жизни Сергея Павловича Королёва составляли единое целое. Целое, которого, возможно, никогда и не было, а был лишь миф, сшитый из приказов и отчётов.
А после смерти Генерального конструктора — кстати, кто он, этот Генеральный? — законы жизни, эти невидимые скрипты бытия, развели эти научные подразделения в разные стороны. Как осколки разбитого зеркала, в каждом из которых отражается искажённая версия реальности. И стали они разными институтами, объединениями, конструкторскими бюро. Или не стали? Может, они всегда были разными, а мы просто верили в их единство? Кто теперь разберёт.
В конце концов, память — это всего лишь плохо отредактированный черновик истории.
И мы все — соавторы этого бесконечного текста с пропущенными страницами и сносками на несуществующие источники.
В то время было принято в каждой организации иметь своих психологов. Как будто без них коллектив — это просто набор биологических единиц, а не «команда» или «семья», как писали в тогдашних корпоративных буклетах. Одним из таких штатных шаманов в одном из НИИ был и я, носивший, между прочим, гордое звание «начальник лаборатории». Звучит почти как «начальник погоды» или «директор облаков», не правда ли?
В каждой из организаций было по одному-два-три психолога (только в «Энергии» — той самой, где когда-то творил чудеса Королёв, — их было чуть больше, словно там требовалась повышенная доза душевного равновесия). И все мы, разрозненные фрагменты одной большой психологической мозаики, представители разных осколков былой «Королевской фирмы», жили дружно. Встречались часто (почти каждый день, если верить нашим воспоминаниям, которые, как известно, склонны к инфляции) и стали уже подумывать о том, как нам всем соорганизоваться. Ведь шла перестройка. Все хотели перемен. Или нам просто сказали, что все хотят перемен? Кто теперь разберёт.
Одним словом, начался наш бизнес с того, что где-то кто-то (имена и должности стёрлись из протокола реальности) выделил нашей группе «угол» в здании Главпочтамта на Мясницкой улице, которая называлась тогда улицей Кирова. Пространство — это всего лишь конвенция, не так ли? Угол в почтамте — чем не метафора нашего места в новом мире?
И тут случился ГКЧП. Конечно, помню. Или мне кажется, что помню? Память — ненадёжный свидетель. Помню «Лебединое озеро» с утра по телевизору. И до ночи. С перерывами на новости. Или это был один бесконечный ролик, зацикленный на VHS-кассете истории? Балетные па на фоне танков. Эстетика абсурда в прямом эфире. Мы смотрели на экран, а экран смотрел на нас, и никто не знал, кто здесь зритель, а кто — декорация.
Собрались мы с ребятами в нашем «Королёве» — этом мифическом топосе, где прошлое и будущее склеены скотчем, — и решили защищать наш «угол» на Главпочтамте. Наше светлое будущее, которое, как нам казалось, хотят сгубить коммунистические злодеи. Или, может, это были просто статисты из массовки истории? Кто теперь разберёт, кто злодей, а кто герой в этом плохо смонтированном фильме. Было это собрание девятнадцатого. Дата, выбитая на мемориальной доске нашей коллективной паранойи. А собраться на главной почте Советского Союза — этом храме связи, где, возможно, до сих пор лежат неотправленные письма в никуда, — мы договорились двадцатого вечером.
Помню, числа девятнадцатого побывал я на выходе с Никольской улицы на Красную площадь. Или это был сон? Или кадр из чужого кино? Площадь была оцеплена. В оцеплении стояли солдаты. Безликие фигуры в форме, словно вырезанные из чёрной бумаги. Вокруг (на Никольской) толпа. Довольно агрессивного народа, готового разорвать солдат. Или разорвать саму идею порядка. Текстура реальности истончилась.
Стал я что-то говорить. По поводу того, что эти солдатики вообще-то не виноваты. Что трогать их не надо. Я произносил слова, но слышал ли их кто-нибудь? Ближайшие «революционеры» — ярлык, повешенный на них задним числом — стали переключать своё внимание на меня. И уже начали поговаривать, что и меня, очкастую буржуйскую морду, защитника «коммуняк» и т. д., стоит «оприходовать». Слово из лексикона мясников или социальных хирургов.
Не знаю, чем кончилось бы дело. Финал всегда открыт для интерпретации. Только за меня вступилась какая-то женщина. Она сказала: «посмотрите на его ботинки, разве человек в таких ботинках может быть буржуем». Аргумент от материального мира. Спасибо ей. Все посмотрели на мои ботинки — эти молчаливые свидетели моего скромного бытия — и успокоились. А я убрался оттуда по добру, по здорову. Ушёл с сцены, пока не упал занавес.
И вот наступило двадцатое. Дата, лишённая всякого смысла, кроме того, который мы, дрожащие от адреналина и абсурда, ей приписали. С утра съездил к себе в лабораторию. Попрощался с пробирками? С отчётом о невыполнимом плане? Не помню. К вечеру побывал у мамы. Будто прощаться ездил. Ей, конечно, ничего не сказал. Зачем грузить матриархальную программу лишними переменными? Чувства были не из самых приятных: я шёл умирать. Или, выражаясь языком современного менеджмента, — делегировать себя в небытие. Это очень неприятно, когда ты идёшь на смерть. Не то чтобы на сто процентов. Но вероятность летального исхода в уравнении была пугающе высока.
Вдруг по телевизору пошла новостная программа. Не помню канал. В эпоху перемен каналы — это просто порталы в параллельные вселенные, и все они вещают одно и то же, только с разной степенью искажения. Но неожиданно появились сюжеты. О каких-то людях, которые были против ГКЧП. О том, что Ельцин что-то там вещает с броневика, то есть с грузовика. Историческая аллюзия, спроецированная на кузов ГАЗ-53. О том, что ГКЧП совсем не против народа.
Советские люди хорошо умели читать «между строк». Это был наш национальный вид спорта, почти как шахматы. Мы были дешифровщиками реальности по призванию. И я почувствовал, как реальность моей смерти понизилась. Где-то процентов до пятидесяти. Статистическая погрешность в рамках допустимого хаоса. Всё равно — много. Противно ныло в животе. Но ехать надо было. Сценарий требовал моего присутствия на сцене, даже если режиссёр был пьян, а финал скомкан.
Договорились мы быть в здании Главпочтамта в девять вечера. Время, выдернутое из контекста, абсурдная точка на оси абсцисс истории. Выхожу из метро. На улице — никого. Ни машин, ни людей. Представляете (говорю москвичам, если они ещё существуют как единый нарратив) — пустая Мясницкая в девять вечера? Это как «Чёрный квадрат» Малевича, только в городском пейзаже. Напротив, через дорогу — Главпочтамт. Монолит, храм связи, где, возможно, до сих пор лежат наши неотправленные надежды.
Хочу уже перейти дорогу. В этот момент подъезжает броневик. Ядром сюжета врывается в повествование. Я моментально скрываюсь в переходе (откуда выходил на улицу) и жду, чем это обернётся. В мыслях — мои товарищи в кандалах в застенках КГБ. А я тут. Один. Что делать? Классический экзистенциальный выбор героя-одиночки в кафкианском мире.
Из БТР вылезает человек — офицер, капитан — и идёт к Главпочтамту. Стучит. Никого. Стоит, курит, стучит. Никого. Тут я начинаю понимать, что складывается какая-то странная ситуация. Если капитан приехал арестовывать «революционеров», то почему он один? Почему он стучится, а не ломает дверь? Но продолжаю наблюдать. Капитан проходит вдоль здания, снова стучит. Ни звука.
Минут десять я смотрел на этот перформанс власти и бессилия. А потом всё-таки решил: была не была, пойду. Вышел, подошёл к двери — закрыто. Окна тёмные, глухо.
«Никого», — говорит капитан.
«Ай-ай-ай», — говорю я.
Так и разговорились. Оказалось, капитан тоже был против ГКЧП. Или он просто был против пустого здания? Только, кроме нас двоих — двух случайных актёров на этой пустой сцене — никто так и не приехал «защищать». Постояли мы с ним, покурили. Сигаретный дым как метафора нашего эфемерного сопротивления.
И решил я ехать домой. Потому что революция отменяется по техническим причинам: не явился основной состав действующих лиц.
И вот тут начинается главное, о чём я хочу рассказать. Или не главное. Или вообще ничего не начинается, а просто продолжается. Всё остальное было только присказкой. Или эпилогом, который по ошибке поставили в начало.
Сел я в метро на станции «Кировская» — этой археологической находке в пластах московской топонимики. Проехал две остановки. Двери открылись, закрылись. Вышел к своему вокзалу, чтобы сесть на электричку. Обычный такой квест: «доберись до дома живым».
Иду по вокзалу и удивляюсь: ребята, я ж вас только что от смерти спасал. И самого меня почти убили. Или не убили? Может, это был просто плохой сон? Нет. Все озабочены своими обычными проблемами. Сюжетные линии не пересекаются. Каждый — герой своего собственного, бесконечно скучного сериала.
Сел в электричку. Хоть бы один звук про ситуацию в стране. Нет. Тишина. Или это я оглох от взрыва истории? Обычный житейский говорок про семью и про работу. Про цены на картошку и про то, что тёща опять приезжает.
Обидно, честное слово: а надо было мне на смерть идти? Ради чего? Ради этого вот гула пригородной электрички? Ради этого коллективного игнорирования катаклизма? Может быть, правы были мои товарищи, так и не появившиеся там, где мы договаривались? Может, они просто прочитали сценарий до конца и поняли, что их роли вырезали при финальном монтаже?
Что-то во мне изменилось в этот самый момент. Или не изменилось, а просто треснула та скорлупа, которую я считал своей личностью. Возникло — неожиданно, как вирус в системе — какое-то новое понимание всего происходящего. Понимание того, что история — это не роман с героями и злодеями, а плохо отредактированный черновик, где персонажи действуют по принципу «вставьте имя здесь».
С тех пор я ни в каких революциях не участвую. Не из трусости. И не из мудрости. Просто я понял, что революция — это когда один симулякр власти сменяет другой, а декорации остаются прежними. Не вижу необходимости. В чём? В том, чтобы быть массовкой в чужом блокбастере?
А наутро ГКЧП стал сдаваться. Или не стал, а просто актёры устали играть свои роли и пошли пить чай. Секретарь обкома стал главным демократом. «Было ваше — стало наше», как гласила народная мудрость эпохи первоначального накопления капитала. И началась новая жизнь. Или не началась, а просто сменилась вывеска на фасаде руин.
Кто пережил 90-е, тот меня понимает. Или не понимает, а просто кивает, потому что у нас у всех теперь общий посттравматический синдром и ностальгия по будущему, которого никогда не было.