Реки судеб человеческих Глава 3

                Глава 3.

                Иван

– Алевтина кружила возле сидящего у стола
Семена, причитая сквозь слезы, пытаясь приложить к

его заплывшему глазу и рассеченной губе тряпку с хо-
лодной водой. Но он отгонял жену, повторяя одно и то

же:
– Да нормально все, Аля, они и бить-то толком не
умеют. Мне бы того бугая, что больше всех старался, в

переулочке встретить, сделал бы из него, – Семен не до-
говорил, и Алевтина с Иваном так и не услышали, кого

старый солдат собирался сделать при встрече наедине

из следователя ОГПУ. Сенцов и сам не решил оконча-
тельно, во что он хотел бы превратить здоровенного,

килограмм под сто двадцать, сотрудника местных ор-
ганов государственной безопасности. – Лучше налей и

закусить дай, я трое суток одной водой питался.

Алевтина в секунду накрыла на стол, и Семен, вы-
пив полную рюмку водки, разломил вилкой холодную

отварную картошку, положил в рот, поморщившись от
саднящей боли в рассеченной губе, отправил вслед за
ней ворох квашеной капусты, потом еще раз потыкал
оставшуюся половинку картофелины и замер.
– Вроде голодный, а еда в горло не лезет, – он
удивленно оглядел родных и положил руки на стол.
Иван подсел ближе к отцу, взял приготовленное к уже

ненужной тюремной передаче вареное яйцо, сам облу-
пил его, посыпал солью и протянул Семену:

– Съешь, батя, яичный белок быстрее всего силы
восстанавливает.

Затем поймал за руку суетящуюся мать, усадил
рядом.
– Да успокойтесь вы. Если бы в этом деле нашлось
что-то серьезное, так меня не то что в отпуск, меня бы
самого уже под белы руки в кандей определили. А я вот
сижу с тобой, и отец с нами. Ты расскажи, – он обнял

Семена за плечи, – если в состоянии с нами поделить-
ся, что с тобой за эти три дня случилось, в чем они тебя

обвиняли?
Сенцов прикурил от поднесенной сыном спички,
жадно затянулся и начал:
– Они взяли меня прямо в конторе. Трое вошли в
кабинет, какую-то бумажку предъявили, я, честно, так
растерялся, что читать ее не стал, просто встал и пошел

за ними. Привезли меня в этот белый дом сразу в под-
вальное помещение, отвели в камеру без окон, пустую,

только дырка в полу.
Он оглянулся на Алевтину и, словно осознав, что
пугает жену подробностями, попытался пошутить:
– Ну, дырка, понимаете, для того самого, чтобы
всем удобно было, и «м», и «ж». И пол асфальтом покрыт.
От жары, а жарко было так, что и дышать нечем, асфальт
этот мягким становился, под ногами проминался, на
такой не ляжешь, даже если бы разрешили, а ложиться
строго-настрого запретили, иначе, видно, еще хуже у
них бы место нашлось. Сидеть можно было только после

отбоя, это по времени, наверное, получалось уже затем-
но, но в этой камере свет горел круглые сутки, так что я

не знал, когда сесть смогу. Вот не думал, – Семен вски-
нул голову и, с трудом совладав с дрогнувшим голосом,

закончил, – что стоять так долго – тяжкое испытание.
– Ну, а сидение они придумали такое: из стены
бревнышко выдвигалось сантиметров на пятьдесят, и,

– Сенцов горько рассмеялся, – бревнышко то все в суч-
ках, вот ведь на какую выдумку эти... идут, лишь бы

помучительней человеку сделать. Стоять уже сил нет,
а посидеть на сучках, тоже, понимаешь, не в радость.
Так я первый день и ночь там провел. А утром на допрос

отвели, и тот, здоровый гад, всего лишь один вопрос за-
дал: «Где Курт?» Не спрашивал, знаю ли я такого, как

фамилия этого Курта. Ничего! «Где Курт?» Я только пле-
чами пожал, не знал вообще, как реагировать на такой

вопрос, а он – сходу мне по морде.

Алевтина, не вытирая катившихся из глаз слез, ти-
хонько подвывала, покачиваясь на стуле.

– Мать! Отец за столом, дома, успокойся, дай ему
рассказать, или он из-за твоего плача вовсе замолчит.
– Все-все, я уже не плачу, это старые слезки, ты
говори, миленький, – и она уткнулась мокрым лицом
в плечо мужа. А Семен уже не мог остановиться. В его
глазах появилась этакая смесь из злости и азарта.
– И вот, понимаете, когда он мне второй раз по
морде съездил, наступило в моей голове прояснение. И
мысли, знаешь, – он обратился к сыну, – в мозгах очень

сильно ускоряют свой бег, когда перед тобой маячит ку-
лак с кувалду.

Семен налил в рюмки, одну подвинул Ивану:
– Давай, за счастливый исход!
Они выпили. Семен уже с аппетитом отправил в
рот капустки с лучком, вкусно похрустел огурчиком и
уже совсем другим тоном продолжил:
– Пока тот мужик готовился к третьему удару, я
успел задать ему вопрос: вы, уважаемый, про какого
Курта спрашиваете? И вижу, кулак завис в воздухе, и я
закончил: про Рихтера? «Ну да, про Рихтера! – здоровяк
руки-то опустил, но тон его все равно уж очень грозным
был. – Ты дурачка из себя не строй. Знаешь сам, про
какого Курта разговор. Курт Рихтер, сын твоего друга
Бертольда. Парень исчез из города Энгельса, не оставив

о себе никаких сведений. С запросом в наши органы об-
ратился районный военкомат, куда этот Курт не явился

по повестке о призыве в ряды Красной армии. Теперь
тебе понятен мой вопрос?»

Вот такую полную информацию этот молото-
боец мне выдал. И что я успел сообразить? Что надо в

этой ситуации рассказать им правду, ну, то есть, часть

правды. Если я скажу, что он уехал в Липецк, эти ре-
бята подумают о том, что из их зоны ответственности

немецкий мальчик уезжает в Липецк, где расположена

секретная летная школа для немецких летчиков, и ис-
чезает там с концами. Им же неизвестно, что я об этой

школе знаю. Для них, если такая информация просо-
чится наверх, последствия окажутся убийственными.

Их подопечный, немец, которого их ведомство прошля-
пило и позволило оказаться в этой секретной школе, и

возможно этот немец на немецком самолете покинул
советскую родину... да этого события им будет как раз
достаточно для расстрельной статьи.
И вот я предполагаю что им легче вовсе такую
историю с исчезновением Курта спустить в песок. Мало
ли по России беспризорного люда бродит? И про меня
могли решить, что если про школу немецкую я ничего

не знаю, то лучше закрыть это дело, иначе, если про-
должать его разрабатывать, превратить в громкое, я им

только помехой могу оказаться.
Вот все это мигом в моей голове сложилось, и я им
говорю... Да, а за соседним столом еще один командир
сидел, тот помалкивал и чего-то там у себя в тетради
все время записывал... Так вот, я говорю, конечно, Курта
знал, и если бы вы меня сразу не по морде били, а дали
секунду подумать, я бы и рассказал все, что знаю. «Ну
вот, это другое дело, – бугай вернулся к своему столу,

а тот, второй, налил воды в стакан и поднес мне, зна-
чит, попить позволил, знал, какая жара в той камере,

где я ночь провел, и каково там без воды обходиться.
Выпил я тот стакан в два глотка и рассказал им про то,
что с Бертольдом дружил, и про то, что воевал в Первую
мировую, и про то, что Бертольд преданный и честный
был, и родину нашу любил, но тут они меня прервали:
«Ты нам зубы не заговаривай, куда сынок его делся? Он
на сегодняшний момент является дезертиром, а ты его,
получается, покрываешь». Вот так прозвучало наконец
обвинение.
И тут я им, продолжая тему, говорю: в такие-то и

такие-то дни, после того, как его отец скончался ско-
ропостижно, Курт нам сообщил, что собирается на ка-
кое-то время уехать к своей дальней родственнице в

Липецк, и смотрю, оба этих подвальных деятеля напря-
глись, да так, что и скрыть этого не смогли. А я делаю

вид, что они ко мне такое повышенное внимание обра-
тили из-за того, что я, мол, не знаю, что там за родня

у Курта, то ли это Бертольда родственники, который
все-таки не так давно сам из Германии к нам прибыл,
и это сильно осложняет ситуацию, или это родня его

жены, матери Курта, хоть и тоже немки, но местной, ме-
нее опасной в их представлении. Ну и тут я их успокоил,

облегчил задачу.
– Он об этой своей родственнице не говорил ни

разу, но я так понимаю, вроде какая-то троюродная тет-
ка по материной линии. И все. Отвели меня сначала в ту

же конуру с бревнышком из стены, потом перевели в ка-
меру посветлее, с койкой и нужником, больше похожим
на туалет. Два дня в той камере продержали, и словно
обо мне забыли, еды ни разу не принесли, только воду
два раза в день давали. Я парнишку, что воду приносил,

спросил: а пожрать-то чего не дают? А он головой по-
качал и говорит: «А не поставили тебя на довольствие».

– Это чего значит? – спрашиваю, а он снова так пе-
чально качнул головкой стриженной и шепчет: «Ничего

хорошего». То есть, я так понял, что все равно в расход
меня приготовили, значит, и кормить смысла нет.

Но на третий день снова в тот кабинет к бугаю от-
вели, и тот, второй, что воды мне дал, попросил подпи-
сать меня какие-то бумажки. Я так бегло просмотрел

их, читаю, а такое чувство, что мне затылок сверлят
стальным сверлом, в бумажках тех прописано было

о том, что я на заданные вопросы ответил и о место-
положении Курта Рихтера точных сведений не имею.

Бумажки я подписал, и товарищ этот молчаливый уса-
дил меня возле своего стола и, глядя мне в глаза, таким

жестким тоном сообщает:

– Мы вас отпускаем, посчитав, что вы человек за-
служенный и преданный нашей партии, нашей родине

и ее руководству, ничего от нас не утаили и намерений

таких не имели. Но о том, что с вами происходило в на-
шем учреждении, вы разглашать не имеете права. Так

и сказал, не говорить, а разглашать. И об этом строжай-
шем условии вы в этих бумагах, – и потряс ими у меня

перед носом, – поставили подпись. А я там такой фра-
зы о неразглашении прочесть, видно, не успел. Да это

и неважно, я уж так рад был, что выпустят они меня, и
от волнения в ответ так энергично закивал головой и
конечно, говорю, какие вопросы, никаких разглашений.
Да и вправду, я ведь ничего больше про этого парня не
знаю, и на всякий случай добавил:

– Но парень-то хороший был, примерный и... – но
тут меня бугай, что за спиной сидел, резко оборвал:
– Все, Сенцов, идите и забудьте, о чем тут с нами

беседовали. Целее будете, – и так зловеще эти слова по-
следние прозвучали, что у меня до сих пор мурашки по

спине бегают.
Ивана отпустили в отпуск накануне. Из Эн-ска,
в котором расположилось военно-пехотное училище,

добираться было недолго. Молодого человека в кур-
сантской форме с удовольствием подвозили попутки.

Водителям интересно было поговорить с будущим ко-
мандиром. Но Ивану было не до разговоров. Под ло-
жечкой сосало от дурного предчувствия. Понимал, что

дома что-то плохое случилось, потому что просто так,
ни с того ни с сего, недельный отпуск курсанту второго
курса никто подарить бы не смог. Командир части был
в отъезде, но вызвали Сенцова в его кабинет. За столом

сидели зам по учебной части и начальник строевого от-
дела.

Долгого разговора не было, начальник строевого

отдела положил перед Иваном отпускное удостовере-
ние и просто сообщил, что командование предоставля-
ет курсанту Сенцову отпуск на одну неделю за высокие

достижения в боевой подготовке и в спорте. Иван дей-
ствительно стал чемпионом части по гимнастике, но он

прекрасно понимал, что это никак не могло послужить
поводом для предоставления отпуска. Ни с кем из его

сослуживцев на втором курсе обучения такого не слу-
чалось. Только теперь, слушая рассказ отца, он понял.

Видимо, командованию училища сообщили, что им ин-
тересуется ОГПУ по месту его жительства, и они реши-
ли, что если Сенцова задержат сотрудники этого гроз-
ного учреждения, то пусть это случится у него дома, а

не в училище, позоря, по их мнению, его перед личным
составом и перед вышестоящим начальством.
Иван решил поступать в военное училище тем же
летом, когда они расстались с Куртом. Тому была одна,

наиважнейшая для него, причина. Ему нужно было ра-
зыскать Ангелину. Он рассудил так: добывать сведения

о том, где находится тот высокий военный чин, с кото-
рым Левандовская уехала предположительно в Москву,

а затем (Иван понимал, что военный люд на одном ме-
сте не сидит) неизвестно куда, гражданскому человеку,

да еще о командире такого высокого звания, не то что
невозможно, а просто крайне опасно. Другое дело, когда
ты сам красный командир, и вопрос о том, где сегодня

служит комбриг такой-то, может прозвучать вполне ло-
гично. Иван этого человека не знал, но был уверен, со

временем и фамилию, и место службы своего против-
ника обязательно выяснит.

В военкомате, к которому был приписан Сенцов,

услышав о том, что он решил поступать в военное учи-
лище, предложили подать документы в только что

созданную школу подготовки среднего и начальству-
ющего состава пограничной охраны и войск ОГПУ в

Саратове. Учиться несколько лет так близко к дому было
заманчиво. Но, во-первых, служба в ОГПУ не вызывала
у Сенцовых приятных ассоциаций, а во-вторых, служба

строго по окраинам страны сужала возможности поис-
ка намеченной цели, то есть той задачи, из-за которой

Иван вообще решил стать военным.
С тех пор жизнь для Ивана, как он сам себе ее
представлял, разделилась на две волны. Одна волна
накрывала его в связи со всякими бытовыми делами:
событиями, связанными с поступлением в училище,

учебой, привыканием к военной среде, порядку, вза-
имоотношениями в позиции «начальник-подчинен-
ный», с притиркой к большому мужскому коллективу,

заключенному в рамках четырех казарменных стен, сну
на втором этаже двухъярусной койки, приему пищи по
команде «приступить и закончить», к форме, за которой
самому надо ухаживать, стирать, гладить, подшивать

нашивки, воротничок. Оружие, вызывающее особен-
ное уважение, запах металла, смоченной маслом вето-
ши, намотанной на шомпол, маслянистость патрона,

пороховая гарь выстрела и радость попадания в цель.
Шестикилометровый кросс по утрам, турник и брусья,

лыжная комната, созданная в подвале казармы рука-
ми курсантов, и лыжная десятикилометровая гонка по

зимнему лесу. Все это оставляло мало времени на по-
стороннее. Но оно, это постороннее, все равно находи-
ло себе щелочку в распорядке дня, проникало в полуот-
крытое окошко, не до конца запертую дверь.

Это была вторая волна. Эта женщина, образ кото-
рой витал вокруг, пронизывая собой все окружающее

пространство, и небо, и землю, и его юную горячую
кровь. Ангелина накатывала той волной, превращая

все, что было в первой, в мираж, пыль, ничего не знача-
щее, мелкое и второстепенное. К бытовым проблемам

добавлялись связанные с ее именем две вещи: золотой

портсигар и золотая цепочка с крестиком, никак не впи-
сывающиеся в его комсомольскую действительность.

Портсигар или кисет с табаком иметь никому не

воспрещалось, но понятно, что золотой дорогущий пор-
тсигар мог вызвать массу нежелательных вопросов, да

и просто вожделение «неустойчивых морально», как

любил приговаривать, обсуждая нарушителей поряд-
ка, старшина роты. Морально неустойчивых в училище

было, как полагал Иван, предостаточно, так что реше-
ние он принял простое. Достал черной матовой краски

для покрытия спецтехники и выкрасил портсигар в этот
черный цвет. Придал реалистичность якобы не новой
вещи потертостями по краям, кое-где добавил темной

зелени, вышла вполне, по его замыслу, такая невзрач-
ная вещица, которая никого из «неустойчивых» привле-
кать не должна. А цепочку спрятал в гильзу полупустой

папиросы, так что, если кто-то просил угостить его ку-
ревом, Иван смело раскрывал портсигар, и к неполной,

как бы поврежденной папиросе никто рук не протяги-
вал. А крестик спрятал под проложенной на одной из

внутренних сторон тонкой клеенкой, вышло так, будто
Иван старенькой вещице добавил опрятности.
К середине третьего курса Ивана пригласил в

кабинет заместителя начальника училища по учеб-
но-строевой части майор Синявский.

К тому, чтобы произносить непривычное «майор»,

только стали привыкать. Звания в Красной армии вве-
ли в сентябре тридцать пятого года, и Ивану нравилось

то, что теперь можно обратиться к своим командирам
с новой военной определенностью, а не как прежде, с
каким-то хозяйственным душком. И он выпустится
«лейтенантом», а не комковатым и неопределенным
«комвзвода».

Майор Синявский имел идею создания при ба-
тальоне, а это как раз один курс училища, подразде-
ления разведки, не выделяя в отдельную строевую

единицу, а как бы негласную группу специально обу-
ченных и подготовленных бойцов, способных выпол-
нять особые задания – проникновение в тыл против-
ника с целью получения необходимых разведданных.

Бойцы эти должны были обладать особой физической

подготовкой, приемами рукопашного боя, должны
были быть технически грамотными, изучать оружие
вероятного противника, способы передачи данных по

рации, владеть иностранными языками. Таких сре-
ди курсантов третьего курса нашлось восемь человек.

И Сенцову было предложено, правда в виде приказа,
стать ее командиром. Так он познакомился с капитаном
Олегом Еременко, спортсменом, владеющим основами
малоизвестной в те годы борьбы джиу-джитсу и дзюдо.
В свою разработанную теорию рукопашного боя
Еременко включил элементы приемов, при которых,
помимо винтовки, в дело шло все снаряжение бойца,
включая и ножевой бой, и отработку ударов саперной
лопаткой, каской и пряжкой ремня. Крепкий, гибкий,
выносливый и сообразительный Иван гармонично

влился в эту науку драться насмерть. Он с первых уро-
ков стал любимчиком тренера. Но и получал от настав-
ника больше других ударов, бросков и, в результате, си-
няков. За год ежедневных занятий Иван окреп и телом,

и духом. Еременко любил повторять:
– По технике ты меня никогда не одолеешь, но

если психологически настроишься верно и в своей мо-
тивации победить превзойдешь мое стремление про-
тивостоять тому, чему ты научился, тогда у тебя шанс

есть.
И с деланным сожалением добавлял:

– Таланта у тебя выше крыши, – и уже совсем пе-
чально и потешно заканчивал: – возможно, даже боль-
ше, чем у меня.

Иван несколько раз участвовал в соревновани-
ях разного уровня по боксу и борьбе, всегда попадал в

призеры и пользовался у своих сослуживцев непрере-
каемым авторитетом. Ни разу никто не решился с ним

подраться, притом, что в среде молодых людей стычки
случались нередко.
Его уважали и, как водится, завидовали, особенно
по поводу женского внимания. Как ни было сознание

Ивана занято образом Ангелины Левандовской, де-
вушки и без его старания тянулись к нему, не оставляя

шанса их игнорировать. Военная форма, которая очень

ему шла, добавляла образу симпатичного малого серь-
езности, к тому же в Эн-ске было только одно военное

училище, и курсанты были нарасхват. Парни, конечно,
пользовались этим дамским вниманием в полную силу

своих молодых организмов, переполненных желани-
ями, страстью обладания нежными созданиями. Так

вот, в этом смысле Иван был курсантским сообществом
признан негодным для отправляющейся в увольнение

компании. Ребята, с которыми у него были самые дру-
жеские отношения, прямо заявляли ему:

– Ванька, мы тебя любим и уважаем, но к бабам

тебя с собой не возьмем. Они все сразу на тебя вешают-
ся, а нам остается в сторонке курить. Так что в таком

деле каждый сам за себя, и тут ты, милый друг, получа-
ется, остаешься в одиночестве.

Так, вполушутку, вполусерьез, Иван действитель-
но от общих походов в город, кроме, разумеется, орга-
низованных руководством, в кино, в театр и на какие-то

государственные праздники, от компании однокурсни-
ков был отстранен.

Но интриги хватало и в училище.
Все мужское население части было влюблено, ну

или на худой конец, просто желало прижать в каком-ни-
будь темном углу заведующую курсантской столовой

Елену Сапожникову. Быстрая, веселая красотка в белом

коротком халатике, вечно расстегнутом на лишнюю
пуговицу то сверху, то снизу, так что бедная военная
молодежь роняла слюну от вида слегка обнажившейся

белогрудой сладости или мелькающей в быстрой поход-
ке той части стройной ножки, которой положено было

быть скрытой небрежно распахнувшейся полой хала-
тика. Ее, конечно, не оставляли бы в покое все самые

лихие и решительные кавалеры, если бы не одно но.

Всей части было известно, что сам начальник учи-
лища, полковник Коростылев, неравнодушен к этой мо-
лодой женщине, и вроде бы состоят они в самой что ни

на есть реальной близости. Так что, хоть и облизыва-
лись курсанты да и офицеры, глядя ей вслед, попыток

сблизиться с Еленой никто себе не позволял. За исклю-
чением... Без такого исключения история была бы не-
полной.

Молодой лейтенант, только весной прибывший
на должность командира взвода, по-видимому, еще не

разобравшийся в сложностях взаимоотношений неиз-
вестного ему коллектива, проникся к Елене нешуточ-
ным чувством, попросту, влюбился в нее насмерть. Он

этого и не скрывал. Елена шутливо с ним флиртовала,

не подпуская к серьезному, с очаровательной непосред-
ственностью увертываясь от его попыток дотронуться

до ее столь притягательного для мужчин тела. Но когда

полковник Коростылев, не без помощи доброжелате-
лей из сплоченного общества офицерских жен, об этом

прознал, жизнь лейтенанта перестала быть простой, а

стала очень даже сложной. Взыскания, разносы по лю-
бой мелочи стали его повседневным состоянием.

А Елена, в свою очередь, обратила внимание
на Сенцова. Но она, в отличии от лейтенанта, была
по-женски умной, скрытной и коварной. И еще очень

страстной, способной для достижения своей цели на
многое. Вот тут близость ее прелестей стала основным
оружием Елены для завоевания Ванькиной любви. Она
тщательно готовила встречи с выбранной жертвой и
каждый раз, оказавшись с ним наедине, или даже тогда,
когда просто проходила мимо, устраивала все так, что
он не мог не коснуться ее тугой груди, крутого бедра

или круглой попки. Это сопровождалось милым щебе-
том:

– Ой, извините, Ванечка, – и к этому взгляд глаза
в глаза и душистый, обволакивающий, затягивающий,
провоцирующий запах «Красной Москвы», смешанный
с терпким ароматом здорового девичьего тела.

Иван, хоть и думал об Ангелине постоянно, но мо-
нахом от этого не стал. Да и устоять перед такой, как

Елена, в отсутствии предмета своей любви и даже ре-
альной надежды на то, что ему доведется ее повстре-
чать, было невозможно.

Как-то вечером Ванька в составе своего отделения
дежурил по столовой. В их задачу, помимо множества

других, входила чистка картошки для завтрашнего обе-
да. Этим трудоемким делом курсанты занимались, сев в

тесный кружок вокруг горы любимого всеми продукта.

За неспешным разговором они, орудуя ножами, очища-
ли каждую картофелину от глазков и прочих изъянов

долгого зимнего хранения, отправляя ее затем в дико-
винное устройство, в котором благодаря неустанному

вращению металлического барабана картофель, сопри-
касаясь с его неровными стенками, терял свою кожуру

и, омываемый струями воды, уже в очищенном виде по-
падал в варочный котел. Занятие это длилось большую

часть ночи, иногда лишь под утро удавалось вернуться

в казарму и соснуть часик-другой. По очереди, один за
другим курсанты выходили покурить, размять ноги.
Так однажды, затягиваясь папиросным дымком,
Иван вдруг ощутил возле себя ставший уже знакомым
запах женщины, а затем – тесно прижавшееся к нему

всеми своими выпуклостями тело Елены. И впервые ус-
лышал не извинение, а призывное:

– Ванечка, иди ко мне.
Она была настойчива, он обреченно покорен.

Слишком сладок был соблазн. Но с самого начала, с пер-
вых Елениных попыток приблизиться к нему не остав-
лял Ивана тревожный внутренний голосок:

– Не то это, не то, и не к добру эта связь, не к добру.
При этом не всегда инициатором стремительных,
обжигающих встреч была Елена. Ему уже нужна была

ее прерывистая скороговорка, сопровождавшая любов-
ную схватку от первого движения до последнего сто-
на. Она теряла голову, впиваясь ногтями в его спину, и

Ваньке приходилось слушать, если он был способен в
эти мгновения различать ее горячечный шепот, и о том,

как горько ей отдаваться нелюбимому, и как ей стыд-
но, что и под ним она не может скрыть своих криков,

и то, что такого, как Ванечка, у нее до сих пор не было,
и тут же какими были те, другие, в неконтролируемом
потоке откровений раскрывала потаенное Елена, и эта

ее похотливая открытость заводила Ивана с непоколе-
бимой силой. Но лишь до того момента, когда он, задох-
нувшийся, опустошенный, покидал успокоенную его

стараниями любовницу. И в сотый раз зарекался: все, в
последний раз, надо это прекращать. Но проходил день,
другой, и снова шелковистый язычок девушки щекотал

мочку его уха. Любовники понимали, чем может гро-
зить разоблачение их отношений, и были по мере сил

осторожны. Но в закрытом пространстве, заполненном

обостренным обонянием молодых, озабоченных по-
иском любви самцов, долго скрывать запах соития, да

еще с особой, на которую были обращены взгляды сотен
готовых к атаке бойцов, было невозможно. Лейтенант
Морозов, адъютант полковника Коростылева, первым
принес шефу неприятную весть.
– С кем? – набычился полковник. – С курсантом?

Коростылев посмотрел в распахнутые глаза лей-
тенанта.

«Вот гнида, ведь рад, паскудник, мне досадить, и
заодно должником меня сделать, это ж он услугу мне
оказывает и попанибратствовать заставляет».
Полковник помнил, кто протежировал Морозову,
и что его ближайший дружок – ОГПУшник.
«На карьеру быструю рассчитывает. Ладно, потом
с ним разберусь».
Махнул рукой:
– Иди.
Морозов тенью скользнул в дверь, и вдогонку ему
проскрипело:
– Найди ее, скажи – вызываю.

Елена все поняла, лишь перешагнув порог началь-
ственного кабинета. Наткнувшись на суровый взгляд

его хозяина, она, словно сомнамбула, покорно упала ли-
цом на столешницу массивного стола, лишь пискнув от

боли, когда ее волосы, зажатые в крепкой полковничьей
ладони, натянувшись предельно, рывком запрокинули
голову назад. Он взял ее грубо, сопровождая каждый
толчок выкриком: «На, сука, получи, тварь! – и уже на

излете, почувствовав, что она вот-вот пронзительно за-
стонет, прохрипел: – Любишь его, гадина?»

И она, изогнувшись от последней судороги, отча-
янно прокричала:

– Да, да, да, – и, уже обмякнув, понимая, что под-
писывает себе приговор, выдохнула: – люблю!

Коростылев все-таки надеялся на то, что она по-
пытается оправдаться, наврет чего-нибудь, оставляя

ему шанс как-то размешать черное в сером. Но она при-
зналась, и он потерял контроль над собой. Взревев как

бык, с лицом, налитым кровью, отбросил ее, полуголую,

к стене, и окончательно взбесился оттого, что оказал-
ся в таком унизительном положении в прямом и пе-
реносном смысле, он стоял со спущенными на сапоги

галифе, чуть не свалившись при попытке рвануться к
ней, чтобы ударить. Ему страшно захотелось ударить ее
в живот, в самый низ, сапогом, с носка. Но пришлось
натянуть брюки, и это простое действие вернуло его к
реальности.

– Пошла вон, – почти спокойно прорычал, отвер-
нувшись от свернувшейся калачиком Елены.

Налил полный стакан водки, выпил, не закусывая,
закурил и вызвал Морозова.
– Ну что, лейтенант, задание даю тебе, как раз по
твоей натуре.
Заметив, что лейтеха прикусил губу, продолжил:

– Да не куксись, это останется между нами, заслу-
жишь дополнительные очки в моем к тебе доверии.

Морозов вытянулся в сторону начальника, накло-
нившись вперед так, словно, нарушая законы физики,

пренебрегал притяжением земли. «Как он не падает?» –

удивился полковник. Лейтенант таким образом демон-
стрировал высшую степень своей заинтересованности.

– Елена плохо себя ведет, растлевает молодое по-
полнение, – Коростылев сплюнул, продолжать стало

противно, – короче, думаю, ты у меня мастак по таким
делам, разберись, поговори с кем надо, сам сообразишь,
но чтобы ее в части больше не было, и чтобы я в этом не
был замешан.
Через двое суток по училищу разнеслось: «Елену
забрали».
– Слышь, – один из свидетелей сообщал в кругу
собравшихся в курилке курсантов, – прямо к столовке
подкатил «черный воронок», и ее под руки прям туда и
втащили.

– Машина синяя была, – кто-то из свидетелей по-
считал, что в таком деле все детали важны.

– Да пусть хоть белая, эти машины «черными во-
ронками» не за цвет прозвали.

– А за что?

– За судьбу, – подвел черту старший среди собрав-
шихся, – за судьбинушку забубенную.

Иван узнал о том, что Елену арестовали, тем же
днем, перед самым ужином. Он, не обращая внимания
на окрик сержанта, вылетел стрелой из казармы и, не
снижая скорости, ворвался в здание штаба. Дежурный
успел только приподняться из-за стола, а курсант

Сенцов уже открыл дверь кабинета начальника учили-
ща. Полковник редко раньше восьми покидал часть, и

в этот раз он сидел за столом, размешивая сахар в ста-
кане с чаем. Он почти не удивился, увидев перед собой

запыхавшегося курсанта. Не выгнал, приказав карауль-
ному арестовать наглеца и препроводить на гауптвахту.

Тут впору было вытащить пистолет и пристрелить мер-
завца, ну а раз такой расклад не годился, то получилось

по-другому.
– Приведи себя в порядок, курсант, и сядь к столу.

Ванька застегнул ворот гимнастерки, выдохнул
и опустился на стул. Стало страшно, и куда-то делись
все заготовленные в беге слова. Но и полковник молчал,
только ложечка неровно позвякивала, да часы отбили
половину восьмого. Наконец, Иван решился:
– Евгений Иванович! – никогда не называл Сенцов

командира по имени-отчеству, а тут впервые и неожи-
данно для себя. – Евгений Иванович, – будто что-то

стороннее шевелило его губами, – делайте со мной что
хотите, а Лену пожалейте, не наказывайте так страшно.

И, наклонив голову, словно подставляя ее под са-
бельный удар, повторил:

– Со мной разбирайтесь, я ко всему готов.
Коростылев смотрел на этого красивого парня и

удивленно осознавал, что злость ушла, он словно раз-
глядывал себя изнутри в эти короткие мгновения, когда

сила его чувств, встретив родственную им волну пере-
живаний другого человека, успокоилась, снизила адре-
налин до состояния созерцательности.

«Вот сидит передо мной мальчишка, что он мог

сделать против этой девки с ее ногами, с этой ее ядре-
ной задницей, его винить не в чем, такая раз поцелует,

прижмется высокой грудью, жаром обдаст, куда ты де-
нешься? – Он почти рассмеялся, и тут же навалилось: –

Черт возьми, какого лешего я ее на мучение этой гадкой
сволочи отдал, псих ненормальный?»
Его лицо снова стало наливаться красно-сизым.
Ванька поднял на полковника глаза и приготовился к
самому худшему. Но Коростылев вернулся к чаю, вынул
из стакана ложку и сделал два больших глотка. Чай был
горячим, полковник такой только и любил:
– Вот что, Иван, – Ванька удивился, не уловив в
тоне командира ни злости, ни ненависти, – погорячился

я с Ленкой, да и тебя зря... – он махнул рукой, не закон-
чив. – Хочешь спасти ее?

Иван энергично закивал головой.
– А чаю хочешь? – неожиданно предложил
Коростылев.

Иван пересохшим ртом, чуть ли не фальцетом, по-
благодарил:

– Спасибо, лучше воды.

Полковник показал ему на графин. Ванька сам на-
лил в стакан воды, налил с горкой и выпил его в три

глотка, словно умирающий от жажды путник в раска-
ленной пустыне.

– Что я должен сделать?
– Морду набьешь лейтенанту Морозову.
– Так это – тюрьма, – выпалил Ванька, но тут же

поправился, – но я все сделаю, как скажете, так и сде-
лаю.

– Тюрьмы не будет. В штабе сейчас уже никого,
только я и начштаба. Морозов у дежурного сидит, я его
вызову сюда, на второй этаж он пойдет по коридору, ты

двинешь навстречу и скажешь, что он... подберешь сло-
ва погорячее, и главное, обвинишь в том, что он Ленку

оговорил, мы с начштаба выйдем на шум и, как только

он на тебя кинется, бей! Ты ведь тут чемпион по руко-
пашке, вот и врежь, только лицо не порти.

Иван помрачнел.
– Грязновато выглядит, – полковник встал, – а что,
мы все в этой истории – чистенькие? И потом, на весах
судьба девчонки. Не смотри на меня такими глазами.

Да, вчера я ее... – Коростылев сделал руками неприлич-
ный жест, – а потом сдал туда, где ее каждый сможет...

– Он, опомнившись, боязливо глянул на притихшего
Сенцова. – Из- за тебя, говнюка, взбесился, хорошо, еще

голову ей не оторвал. Все, Иван! Сделай, что я сказал, и

дуй в казарму, не болтай о наших делах, да ты и сам по-
нимаешь, если что, тонуть всем придется, вместе будем

пузыри пускать.
Всю эту операцию полковник сложил в голове в те
несколько минут, в которые Сенцов, ворвавшись к нему
в кабинет, горячечно объяснял, почему виноват он, а
не Лена. Этой комбинацией полковник рассчитывал
исправить ошибку с арестом Сапожниковой и убрать

из училища лейтенанта Морозова. Дальше все разви-
валось так, как он и задумал. Лейтенант поднялся по

лестнице после звонка дежурному и ту же столкнулся с
Сенцовым. Тот взял Морозова за воротник и прошептал
в ухо:
– Сейчас я буду тебя, тварь, убивать за Ленку.
Лейтенант настолько был поражен ситуацией:
курсант угрожает офицеру – невозможно, что даже не

попытался сопротивляться, но после первого удара ку-
лаком в печень он взвился, визгливо угрожая Сенцову

расстрелом. Иван еще раз ударил несчастного в печень и
добавил носком сапога под коленную чашечку. Морозов
завыл от боли и почти упал на бок, но смог допрыгать на
одной ноге до стены и там, прислонившись к ней боком,
продолжил угрожать Ваньке расправой.
– Прекратить немедленно! – это уже начштаба,

выйдя из кабинета, обратился к обоим, за ним по кори-
дору, громко матерясь, двинулся командир:

– Всем стоять! Вы что творите, лейтенант? Бить
курсанта, который не вправе вам ответить?
Морозов, от возмущения чуть не плача, кинулся
объяснять, что это не он начал, а совсем наоборот.

– Курсант Сенцов! Немедленно вернитесь в под-
разделение.

Под негодующие всхлипывания Морозова Иван

сбежал по лестнице на первый этаж, и выйдя на ули-
цу, во весь опор кинулся к казарме. Начштаба помог

лейтенанту добраться до кресла в кабинете полков-
ника и, получив разрешение удалиться, вернулся к

себе. Коростылев налил воды в тот же стакан, из ко-
торого только что пил Сенцов, и подал его Морозову.

«Водяными побратимами» будут, – хихикнул внутрен-
ний голос, но внешний был иным, гневным:

– Ты чего натворил, сукин ты сын?

Морозов поперхнулся, лишь на треть отпив из ста-
кана:

– О чем вы, Евгений Иванович?

– Я тебе не... – Коростылев хотел добавить жестко-
сти словам, но видел, что лейтенант и так на пороге ис-
терики. – Я тебе что сказал с Сапожниковой сделать? Из

части убрать, по комсомольской линии пропесочить, а

ты ее в воронок определил. Ты что, своему дружку на-
говорил, или в письменном виде состряпал? Говори все

как на духу, – и Коростылев припечатал сказанное ку-
лаком по столу.

– Так вы же сами... я, может, не так вас понял?

– Дима! – Коростылев сменил тон, назвав адъю-
танта по имени. – Просто скажи, в чем ее теперь обви-
няют?

Морозов замялся:
– Ну так, про армию неуважительно отзывалась и
про товарища Ворошилова...
Морозов с ужасом поднял глаза на полковника и
по выражению его лица понял, что тот его сейчас убьет.
Коростылев поднялся, схватился за столешницу и так,

стоя у стола, тихим голосом сообщил сидящему напро-
тив офицеру:

– Как хочешь, на животе ползи к своему дружку,
сапоги ему целуй, признайся, что по ревности девку

оговорил, но чтобы Ленку отпустили. Про драку с кур-
сантом забудь, и если кто спросит меня или начштаба,

лучше скажем, что ты ему наподдал, это без позора бу-
дет, с позором – это когда наоборот, и авторитета тебе

в том случае никогда не заиметь и на карьере крест по-
ставить можно. Ленку спасешь, рапорт на тебя напишу,

на повышение пойдешь. Мое слово знаешь – твердое.
Слово полковник сдержал. Морозов отправился в

штаб округа на должность политрука в звании старше-
го лейтенанта. Елена Сапожникова получила два года

вольного поселения и уехала на Урал. Через год она на-
писала Ивану письмо, в котором сообщила, что вышла

замуж, но всегда будет его помнить и любить. Сенцов

вздохнул с облегчением и продолжил учебу, освободив-
шись от тягостных обязательств перед женщиной, оста-
вившей в его душе неоднозначный след.

Она была сладкой и горькой одновременно, эта

Елена. С ней он испытал плотское наслаждение и мо-
ральные страдания, сознавая, что изменяет той, кото-
рая поселилась в его сердце, не оставив места никому

другому.

И он искал ее, искал Ангелину, имея лишь мини-
мальные сведения о том, где и с кем она может быть.

Помог случай. Случай – великий и всемогущий волшеб-
ник. Он находит ответы в задачах, не имеющих рацио-
нального пути их решения.

Новый одна тысяча девятьсот тридцать шестой
год в училище праздновали с размахом. В актовом зале

нарядили елку, вернувшуюся в этом году в разряд до-
зволенных новогодних радостей. В коридорах накрыли

столы с угощениями, девушки в нарядных платьях

обильно разбавляли военных, облаченных в обмунди-
рование, выглаженное с такой тщательностью, что мож-
но было порезаться о стрелки заправленных в сапоги

бриджей. В вестибюле по стенам развесили фотогра-
фии празднования Нового года прошлых лет не только

в родном училище, но и в частях, куда отбыли его вы-
пускники.

Иван остановился возле одного из стендов,
на котором сфотографировались офицеры Особой

Краснознаменной Дальневосточной армии, и среди вы-
строившихся в две шеренги командиров он увидел ту,

которую невозможно было спутать ни с кем.
В центре снимка военный с нашивками комдива
держал под руку Ангелину Левандовскую. Иван стоял
возле фотографии, не в силах оторвать взгляда от ее

лица. Она не изменилась, только, может быть, стала се-
рьезнее, настороженно сдвинуты были брови, и ладонь

прижатой комдивом руки словно пыталась отстранить
его крепкий захват. Иван не заметил, что произносит
какие-то слова вслух. Он и впрямь стал разговаривать с
ней, что-то спрашивать, рассказывать о том, как долго
ее искал, и как он счастлив, что теперь он ее уж точно
разыщет.
– Что с вами, курсант? – полковник Коростылев
потряс Сенцова за плечо, – ты что, Иван, привидение
увидел?
Иван развернулся к командиру, его лицо излучало

такое незамутненное счастье, что Коростылев рассме-
ялся:

– Да что ты там такое углядел, в самом деле?
Знакомых, что ли, разыскал?

После того случая с Еленой и лейтенантом

Морозовым между Иваном и полковником установи-
лись негласные, но очень доверительные отношения.

Коростылев оценил и то, что Иван не испугался вы-
полнить его весьма рискованную просьбу разобраться

с опостылевшим адъютантом, и тактичное поведение
курсанта, впоследствии никогда не напоминавшего об

этом эпизоде, не спекулировавшего на доверии коман-
дира, и рыцарское отношение к женщине, о которой

полковник вспоминал с болью и грустью. Так и не отпу-
стила его Елена, осталась в душе недолюбленной.

– Товарищ полковник, Евгений Иванович, вы не
знакомы случайно с комдивом, тем, что в центре? – и

Сенцов ткнул пальцем в фотографию. Коростылев при-
гляделся к ней поближе и, обернувшись к Ивану, хитро

сощурил глаз.
– Комдива знаю, а как же, Сергей Анатольевич
Бессмертнов, дивизией под Хабаровском командует.
Мы к нему каждый год ребят отправляем. Там у них
кадровый голод, в связи с реорганизациями в армии,
сам понимаешь, граница покоя не дает. Только кажется
мне, тебя не комдив интересует, а его красавица жена.
Неужто и с ней ты знаком?
Иван опустил глаза.
– Да не в этом дело! У меня к вам личная просьба,

весной, когда наш выпуск распределят, пожалуйста, то-
варищ полковник, отправьте меня служить на Дальний

Восток.
– Ну, ты поконкретнее уточни, не стесняйся, это
в Москву или в Ленинград можно проситься, опустив

глаза, а на Дальний Восток, в Тьмутаракань – это пожа-
луйста! Ты прямо скажи, к Бессмертному просишься? У

них как раз для таких, как ты, разведрота имеется, вот

туда взводным, если вакансия будет, и отправишься. Но
к бабе его, – Коростылев приблизился к Ивану и шепнул
прямо в ухо, – подкатывать не советую. Это у меня с
тобой ситуация сложилась... – и он хохотнул, покачав
головой, – а Бессмертнов – он на одну ладонь положит,
а другой прихлопнет, и нет Ивана!
Штаб дивизии расположился в поселке Бикин.

Полк, в который был направлен Иван, дислоцировал-
ся на правом берегу одноименной с поселком реки, в

казармах, перестроенных из складов, прежде принад-
лежавших давно сгинувшим купцам, торговавшим до

революции лесом. Рота, командиром взвода в которую

был назначен Сенцов, занимала крайнюю казарму, вы-
ходившую окнами на окраину небольшого села.

Все лето полк провел в полях. Китайская грани-
ца, проходившая в восемнадцати километрах западнее,

была неспокойна. Уезд Жаохэ, который входил в состав
независимого Маньчжурского государства – Маньчжоу

Го, – был наполнен войсками, подконтрольными япон-
скому оккупационному командованию. Крупных стол-
кновений не происходило, но мелкие инциденты слу-
чались.

Пограничная застава имела с командованием пол-
ка постоянную связь, и притом, что помощи погранич-
ники не просили, учения на тот случай, если ситуация

обострится и такая помощь понадобится, проводились
постоянно.

Командовал дивизией к приезду в ее располо-
жение Ивана уже другой комдив. Бессмертнова взял к

себе в штаб армии замом по боевой подготовке Василий
Блюхер. Так что Ангелина должна была находиться в
Хабаровске. Всего-то в двухста двадцати километрах,

несколько часов по железной дороге. Но отлучиться
даже на пару дней не было никакой возможности. Да

и сдерживал Сенцова плавающий на поверхности со-
знания противный, накатывающий паникой, липкий

страх. Вдруг окажется, что встретят его холодные гла-
за мужней жены, устроенной в генеральской квартире

в неге и любви, в дорогих одеждах, с домработницей и
с детьми. При этой последней мысли Ивана прошибал

холодный пот. Нет, противилась этим паническим на-
строениям та верная, самая глубокая, божественная

частица его души, которая точно знала: его любовь тя-
нется к ней неразрывной крепчайшей нитью, созданной

только для них двоих судьбой. Ни на йоту не стерлось
то чувство, которое он испытал тогда на крыльце своего
дома, когда взял в свою руку ее ладонь. Все произошло
тогда, он проник в ее кровь и сам был отравлен сладким
ядом красоты и беззащитной души Ангелины.

Ноябрь выдался по меркам Хабаровского края хо-
лодным. Устойчиво лежал снег, и приходилось каждое

утро расчищать плац, на котором полк готовился к па-
раду в честь годовщины Октябрьской революции.

Черный ЗИС-101 остановился, почти наехав на
ступеньки штаба полка, занесенные неожиданной
утренней метелью. Лейтенант Сенцов направлялся к

начальнику строевого отдела, собиравшего команди-
ров взводов для последних указаний по проведению

праздников седьмого и восьмого ноября. Он остановил-
ся поодаль, решив, что такая солидная машина доста-
вила в полк руководство, может быть, местное граждан-
ское, а может, высокий военный чин прибыл из самого

Хабаровска, и руководствуясь старинным воинским за-
коном – от начальства держись подальше и на глаза ему

попадайся пореже, – ждал, пока прибывшие не скроют-
ся в здании штаба.

Он только успел достать из своего золотого, вы-
крашенного в черный цвет, портсигара папиросу и

прикурить ее, как из распахнутой задней двери ЗИСа
показалась ножка в черном ботике, тонкая лодыжка

в сером шерстяном чулке, и еще до того, как женщи-
на покинула салон автомобиля, Иван уже знал, что он

встретил Ангелину. Он не тронулся с места, лишь снял
с руки правую перчатку и стиснул ее в левой так, словно
душил горло своему врагу, душил в себе силу, которая
готова была бросить его вперед, к этой черной машине,
к этому двухэтажному зданию, в которое она должна
была войти, разнести его по кирпичикам и остаться с
ней наедине в его развалинах.

«Здравый смысл», – какое скучное словосочета-
ние. Но здравый смысл остановил его, спас от безум-
ного порыва и вероятной возможности потерять все.

Бессмертнов, один из заместителей маршала Блюхера,
поддерживая Ангелину под руку, помог подняться по
ступеням и войти в дверь, распахнутую встречающим

своего высоко взлетевшего предшественника команди-
ром дивизии.

Вечером в честь бывшего комдива, а теперь – вы-
сокого начальства, – и в канун праздника в клубе устро-
или ужин. Пригласили офицерский состав с женами,

накрыли столы, после торжественной части и застолья
под музыку духового оркестра танцевали.
Ангелина увидела Ивана с первой минуты, как

только вошла в клуб. Но никак не показала ему, что уз-
нала. Ни разу не встретила глазами его ищущий взгляд.

Но когда по залу закружились пары, и он уже был готов
подойти к ней, пригласить на танец, она посмотрела

ему прямо в глаза и качнула головой: «Нет, нельзя!» И
он понял, сразу все понял, так, словно она ему подробно

все объяснила, как нужно себя вести. Он вышел в ве-
стибюль и там ждал уже в спокойствии и уверенности в

том, что теперь все будет хорошо. Вестибюль был запол-
нен людьми. Сюда выходили остудиться после танцев,

выпить бокал вина, покурить.
Ангелина прошла мимо него в дамскую комнату
и, коснувшись его руки, извинилась. Он вдохнул ее всю
и задержал дыхание, словно нырнул в речную глубину,
и уже в последнем усилии, вернувшись на поверхность,
захватил опустошенными легкими саму жизнь. Она не
дала ему шанса остановить себя, но в его руке оказалась

записка. Он выбежал на крыльцо, огляделся и для вер-
ности завернул за угол, там уж точно никого не было.

«Почтовый ящик в командирском доме, номер восемь.

Сообщишь адрес, но не раньше завтрашних восемнад-
цати часов. Свободна до конца недели».

«Три дня! Три дня! – повторял Иван, еле сдержи-
вая себя от желания перейти на бег. – Надо подготовить

комнату, убраться, поговорить с хозяйкой, припасти
всякого повкуснее».
«Да о чем я думаю?» – словно током пробивало его
на картинку, что рисовалась ему все эти годы: он с ней
наедине. Чего только не предлагало ему воображение,

а сейчас, когда вот оно, счастье, рядом, Сенцов чувство-
вал робость, несвойственное ему состояние.

Хозяйка – доброе создание, одинокая, бездетная,

уже немолодая, но неунывающая, смешливая толстуш-
ка. Ухаживала за Иваном, как за сыном, и, услышав его

сбивчивое объяснение, что «вот на пару дней к нему де-
вушка приедет, но, милая Тамара Васильевна, никому

об этом знать не следует, и я заплачу за постой двойную

цену, только на эти пару-тройку дней, может, найдете,

где пожить, и с продуктами тоже подсобите, за все, ко-
нечно, тоже заплачу и еще с подарком сверху», рассме-
ялась:

– Ох, сверху, да еще с боку. Да не надо мне ниче-
го, вижу, какая у тебя радость случилась, да и мне, по-
лучается, тоже радость. А про то, чтобы на пару дней

съехать, так мне как раз такой случай представился, в
аккурат на эти дни к брату на хутор отправлюсь. Уж год
собиралась, да все откладывала, а тут как раз и причина
появилась. А когда девица-то появится?
– Завтра вечером, – Иван расстегнул китель.
Тамара всплеснула руками:

– Да гляди, у тебя ж вся рубашка мокрая, так по-
том тебя пробило. Ох, вижу, волнение в тебе сверх меры,

видать, любишь ее?
– Люблю, Васильевна, как ты сказала, сверх меры,
вот так и люблю. Только еще раз прошу тебя, никому, а
то...

– Замужняя девица-то? – Тамара хитро прищури-
лась, но ответа ждать не стала:

– Все, все, не сумлевайся, я с понятием в этом
деле, по молодости всяко бывало. Не трепачка, схороню

в себе историю. А до вечера завтрашнего я вам пиро-
гов испеку, да рыбки нашей амурской сготовлю. А так,

в подполе найдешь, там всякого припасено, и яйца есть,
и сальце, и солененькое, и маринованное.
Одной рукой Иван повернул ключ, закрывая

дверь, другой сорвал с нее полушубок. Его телогрей-
ку под стонущее «миленький мой» рвала, разбрасывая

оторвавшиеся пуговицы, Ангелина. Так, не дотянув-
шись до кровати, на брошенный на пол полушубок, ее

белую вязаную кофту и его телогрейку они упали, со-
дрогаясь в почти сразу же наступившем оргазме. Через

минуту, очнувшись от накрывшего обоих морока, Иван,
стянув с себя и с Ангелины остатки одежды, перенес ее,
ослабевшую, повисшую на его руках, в приготовленные

доброй хозяйкой взбитые подушки, мягкую перину, чи-
стые простыни. Ангелина успевала между рвущим гор-
ло криком произносить лишь несколько слов:

– Знала – найдешь, ждала, – и снова – «миленький
мой».
Останавливались, обессилев, на несколько минут,
и снова вожделение, словно магнит, воздействующий

на тонкую пластинку металла, страстной дугой выги-
бал ее тело, и он молча, точно зверь, чуя запах своей

самки, влекомый призывом ее льнущего к нему стана,
набрасывался на горячее, вздрагивающее и податливое,
не соображая, во что он впивается зубами, что сжимают
его руки, слыша вскрики боли и стон наслаждения.
Иван проваливался раз за разом в сумасшествие, и
лишь под утро они ощутили прохладу, лившуюся сквозь

щели двух подслеповатых окошек, и он уже смог про-
сто обнять ее, теплую, нежную, невозможно красивую.

Только теперь смог рассмотреть всю, нагую, успокоив-
шуюся. Только теперь сумел осознать, что все это про-
исходит не в ночных снах, в бреду знойных фантазий,

а наяву.
А потом Ангелина стала рассказывать:
– Ты не перебивай меня, мне это нужно, чтобы ты
знал про меня.
Ее дыхание, еще чуть прерывистое, разбивало
фразы на не согласованные отрезки, но постепенно и
дыхание, и речь выровнялись, и она, словно винясь,

описала ту часть своей жизни, которая обернулась во-
круг их первой встречи.

– Знаю, про меня всякое говорили, а на самом деле
кроме первого моего мужа и тех его вояк, что в первый
раз... и не было никого. Я после известия о том, что он
погиб, продолжала в управе в Энгельсе работать. Ну, а
начальство, прознав, что я вдовой стала, подкатывать
ко мне кинулось, и не просто погулять, а так, чтобы я
послужила им, ну, когда московские гости пожалуют,
там и банька, мол, там и девки.

Ну, вот как-то раз такой важный товарищ и по-
тащил меня прямо из кабинета. Чего-то плел мне про

тяжкий труд партийного руководителя, что к нему с по-
ниманием отнестись надо, про необходимость рассла-
биться и что я чуть ли ни гражданский долг исполнить

должна в этом государственном деле, в обеспечении от-
дыха высокопоставленного слуги народа. Мне эти его

слова в память врезались, избавиться от них по сю пору
не могу. Я ему «пошел вон», а он:
– Тебя мне уважаемые люди рекомендовали, нам

отказывать нельзя, – и так разошелся, хватать за все ме-
ста начал, я выворачивалась, даже плеваться стала.

Ангелина рассмеялась.
– Но тогда мне смешно не было. А потом он меня
за волосы схватил, на колени опустил, и штаны стал

расстегивать, так я со стола нож для резки бумаги схва-
тила и чуть не по рукоятку ему в ляжку всадила.

Меня – в кутузку в здании управления ОГПУ.

Сутки просидела вместе с политическими, они мне по-
сочувствовали, в лучшем случае предсказали десять

лет лагерей, а худший, значит, расстрел. Потом повели
по коридорам к следователю.

А у самой двери того следователя сидели двое во-
енных, я в званиях разбиралась, у обоих по три малино-
вых шпалы, как у моего погибшего, когда он полком ко-
мандовал. Часовой, что меня привел, замешкался перед

дверью, то ли ждать ему велели, то ли по какой другой
причине, только остановилась я прямо напротив этих
двоих командиров. Уставились они на меня, глядят в
упор, и молчат. Потом переглянулись, пошептались о
чем- то, и один из них в кабинет этот, куда меня вели,
без стука вошел.

Томилась я мыслями, одна страшнее другой, вре-
мени не чуяла, а прошло никак не меньше получаса, мо-
жет и поболее. Но вышел, наконец, от следователя этот

командир, подошел ко мне и тихо так в ушко:

– Скажешь, насиловать себя не дала, и что ты – ко-
мандирская жена, и больше ни слова.

Тот, что в кабинете, глаз не подымал, в бумажках
копался, и так молчал минута за минутой, а потом сел

прямо и как те, в коридоре, уставился на меня и гово-
рит:

– Напишешь все, как было, и уходи, – а потом за-
тянулся папиросой глубоко так, выдохнул дым и улыб-
нулся. – Удивила ты тут всех, а тому парню, что сейчас

от меня вышел, век благодарной будь.
Села я писать, он мне и продиктовал: и про мужа

героя, и про то, что за волосы меня тот партийный та-
скал, и хватал непристойно, и вышла я с того кабинета с

пропуском, словно с крыльями вместо рук.

У крыльца оба те военные ждали, в машину при-
гласили, и знаешь, если бы они тогда меня захотели, я

бы не сопротивлялась, такого страху натерпевшись.

Иван напрягся, но она провела легонько, успокаи-
вающе ладошкой по его груди:

– Да, нет, домой отвезли и с таким уважением ко

мне, вы, говорят, настоящая женщина, настоящая бо-
евая подруга, нам перед вами самим на колени встать

надо. Я аж разревелась, а они мне целый рюкзак всякой
еды в руки впихнули и уехали. Но не навсегда.
Ангелина соскользнула с постели, добралась до

своей сумочки, достала папиросы себе и Ивану, заку-
рила свою, и ему прикурила.

– Стали они ко мне приезжать, и всегда вдвоем.
В кино, в театр, в ресторан. Ну и слава обо мне пошла.
А и плевать мне было. Лучше такая защита, чем ножом
от толстобрюхих отмахиваться. И как-то вывезли они
меня на берег Волги, посадили в лодку, да не в тот раз...

просто поговорить решили, на воде, в тиши, им каза-
лось, это лучше всего сделать. Вот тот, что в кабинет к

следователю заходил, и начал. Оказалось, что они с тем

следователем в одной школе учились, дружили с пер-
вого класса.

И следователь тот ему, значит, и рассказал, как со

мной все на самом деле было, и тогда этот, мой заступ-
ник, ему говорит, это уж он мне в той лодке рассказы-
вал:

– Я эту женщину на поруки возьму, сделай для
меня такое снисхождение, а я тебя отблагодарю всей
своей жизнью.

Ангелина повернулась к Ивану, прижалась на се-
кунду, поцеловала в лоб.

– Ну, как-то так, он мне рассказывает, значит, и

потом сразу, я таких, говорит, в своей жизни не встре-
чал, и не только красота твоя меня сразила, но и то, как

ты повела себя с тем подлецом, наказав его кроваво, это
только утвердило меня в уверенности, что я встретил
женщину, которую всю жизнь любить буду.

Вот, говорит, что я тебе, Ангелина, сказать хотел.

А это – и на друга своего показывает – мой самый близ-
кий боевой товарищ. И он полюбил тебя тоже так, что

готов ради тебя умереть.
Я от такого поворота чуть было не рассмеялась,

но понимала, хоть речь у мужика казенная, не из гра-
фьев, из крестьян, сразу видно было, но переживания

испытывает сильные, серьезные, и сдержалась, слушать
дальше стала.
И не могу, говорит мой спаситель, я через это его
чувство перейти просто так. А потому решили мы, что
ты своей волей выберешь, с кем век провести захочешь.
Слушала я их и думала, за что мне такое в жизни,
почему не могу сама я полюбить кого-то, сама выбрать
из тех, кто по сердцу мне? И все военные, все в форме
люди вокруг меня вьются. Парни эти хорошими были,

но не тянуло меня ни к одному, ни к другому. А чув-
ствовала, что обязана я им жизнью и были они со мной,

мало сказать, добры, куда было деваться? Оба смотре-
лись видными мужчинами, крепкими, молодыми еще.

Другим девкам, наверное, за счастье было бы к таким
пристать, случись с ними такая история.
А мне горько было, и видели они, что не рада я.
Замолчали, смотрят исподлобья, ждут. Ну, я и решила
не обижать их. Говорю: оба вы мне нравитесь, только
про любовь обманывать не стану, любовь, может, потом
проявится, а пока сами решайте, меня в такое сложное
положение не ставьте. Тот, кто по-вашему должен со

мной быть, пусть будет, убегать не стану. Так и закон-
чили.

А через неделю уже вас мы встретили, и на остров

тот поплыли для такого дела, о котором я в страш-
ном сне себе представить бы не могла. До последнего

мгновения не догадывалась, что они задумали. Из лод-
ки на берег вышли, поднялись на холм, весь кустарни-
ком поросший, только на самом верху – полянка, вся в

ромашках и несколько тополей с краю. Меня у дерева
усадили, отошли к середине той полянки, поговорили о
чем-то, не слышно мне было, а потом разошлись метров
на пятнадцать, развернулись друг к другу и тут, вижу
я, достали револьверы, и не успела я крикнуть, а они
выстрелили одновременно.

Тот, что спас меня, стоял, а друг его упал, снача-
ла на спину, а потом перевернулся на живот, застонал.

Ранен он был в грудь, серьезно, в правую сторону, лег-
кое задело. Мы его в лодку и к пристани, а там уже ма-
шина ждала с их водителем. В госпитале сказали, что

жизни ранение не угрожает, операцию к ночи сделали,
ждали хирурга из Саратова. Врачам рассказали, и сам

раненый подтвердил, что сам случайно оружие переза-
ряжал и выстрелил. Так они между собой договорились,

только стрелять условились в плечо, немного, получает-
ся промазал мой будущий муженек.

Я его потом спрашивала, а в плечо – это что, так,
царапина? Это ж или инвалидом останешься, или на тот
свет от потери крови отправиться получится. Он ничего
не ответил, так, мол, решили, и все. Вот с ним я и уехала

в Москву, его призвали на Высшие военно-академиче-
ские курсы при Военной академии, учился там два года

перед тем как сюда откомандировали .

– А с вами, – Ангелина вытянулась, сцепив за го-
ловой руки, – тебя в первый раз увидела, у меня аж все

внутри зашлось. Да, понимала, мальчишка, что с тебя
взять. А когда на день рождения пригласил, то решила,
если всю жизнь придется с нелюбимыми жить, устрою

себе праздник, росы напьюсь, хоть однажды свою ре-
путацию утвержу, и немчик твой к такой распутной

моей мечте подошел. Потом корила себя день и ночь, с

комдивом своим жила, и все эти годы шлюхой себя чув-
ствовала, до сего дня, а теперь все, теперь я люблю, сама

люблю, так меня это чувство заполнило, вот до края, – и
она провела рукой по белой своей шее, – и ничего мне
теперь не страшно, а боюсь я только за тебя и, поверь,
не шучу.
– За меня бояться не надо, – Иван слушал ее, не
двигаясь. Когда закончила, повернулся на бок, провел
рукой по ее лицу, остановил пальцы на губах, прижал,
будто удостоверившись, что это все ею сказано, потом
навалился на нее, взял как-то иначе, со злостью.

– Ты будто мстил мне в этот раз, – Ангелина лежа-
ла возле его еще вздрагивающего тела, не отодвинулась.

Он поднял ее руку, поцеловал, оставил у себя на лице,
замер.

Вдруг они оба почувствовали, как сильно прого-
лодались.

– Хочешь, я яишню приготовлю. Хозяйка твоя нам
припасла, я на столе заметила.
Иван повеселел: «Не обиделась».
– Да тут всего полно. Можем все эти дни жить, не
выходя. Я на службе впервые попросил три дня отпуска.
Тут и вино есть.

– Так что же ты? – Ангелина удивленно вскрик-
нула, а потом пояснила: – Принято у любовников до

того, ну вино-то, – и махнула рукой, – да не нам с тобой
подогревать друг друга, нам, пожалуй, охладиться не
помешало бы.
Она прижалась к Ивану.
– Ты словно все эти годы силу копил, так со мной

никто прежде, – и, почувствовав, что не то сказала, со-
скочила с кровати. – Теперь выпьем.

Ангелина накинула на себя сорочку, в минуту

управилась с примусом, и вот они уже за столом, за-
втракают яичницей с салом и белым хлебом. Глянули

друг на друга и в один голос восхитились:
– Ужас, как вкусно!
Выпили по чарке вина, больше не стали.
– А я знала, что ты в Бикине. – Иван удивленно
поднял глаза. – Полковые дамы донесли. Мол, в части
лейтенантик появился, красавчик, глаз не отвесть, а
когда имя назвали – Иван, – я точно поняла – ты это!
– Ну да, конечно, на Руси всего один красавец
Иван имеется, – Сенцов улыбнулся.
– Фамилию мне тоже сообщили, но позже, да мне

этого и не надо было, я ведь не разумом, я душой почув-
ствовала, что ты в полк приехал.

– Но ты же не могла знать даже того, что я в учи-
лище военное поступил, с чего вдруг такое провидение?

– Этого объяснить не могу, знала и все. Или не ве-
ришь? – Ангелина нахмурилась.

– Да, верю, верю, – Иван погладил ее по волосам, –
я тоже, – он хотел рассказать, как увидел ее выходящей
из машины, но не стал, – я тебя, наверное, и за тысячу

километров почувствовать могу, – и рассмеялся, – ми-
стика, одним словом!

Она поправила его:
– Не мистика – любовь, обыкновенная людская
любовь.
Ангелина вытерла полотенцем вспотевшее лицо,

принялась заваривать чай. Под салфеткой на блюде на-
шла два больших куска пирога с картошкой и грибами.

Пирог с чаем ели уже спокойно. Иван отодвинул от себя

чашку, посмотрел на свою женщину и счастливо улыб-
нулся.

– Ты – рассказчица удивительная, тебе книги пи-
сать нужно.

Ангелина рассмеялась.
– Я такая, может, и напишу, – помолчала, а потом:
– Нет, Ваня, лучше бы рассказчицей я была никакой, а
только жизнь моя посчастливее случилась бы.
– Ангелина, я давно спросить хотел, только, если
не хочешь, не отвечай.
Она вскинула на него вопрошающе зеленые свои
глаза.
– А как так вышло, что у вас детей не появилось?
Иван отошел к окошку, чуть приоткрыл форточку,
достал папиросу, закурил. Ангелина стала убирать со
стола.
– Это просто, хоть и тяжко рассказывать. Тот,
мой первый, как раз все за детишек разговор заводил.

Все приговаривал, вот родишь мне пацанчика, а мо-
жет, двоих, и девке рад буду, тогда, мол, и жить станем

по-другому и ревность эта позапрошлая, злая, меня
оставит. А я помалкивала, не хотела ворошить то, что
ему покоя не давало.

А скрывать было что. Выходила меня после любов-
ных утех, что сослуживцы мужнины со мной сотворили,

та самая Анна, чьей фамилии я до того не знала. А фа-
милия ее оказалась Ланская. Бежала от революции в ти-
хое, как ей казалось, наше местечко. Происхождением

из высокородных Ланских оказалась, и каким-то даль-
ним родством была связана с отцом, но он про это ни-
чего ни разу мне не говорил.

Так, может, и не узнала бы, кто она, эта Анна. К
счастью моему, была она сведущей в медицине, да чуть
ли ни профессоршей медицинской академии. Она мне
все это рассказывала, когда несколько ночей у постели
возле меня провела. Сказала, что прежде опасалась об
этом говорить не потому, что за себя боялась, она, как
сама не раз повторяла, свое уже отбоялась, ей к тому
времени уже под семьдесят было. За меня беспокоилась,
мол, похвастаюсь где-нибудь, подружке какой сболтну,
и обеих заберут.

Выходить-то она меня выходила, да через ка-
кое-то время поняли мы обе, что от семени, которым

заполнили меня эти краснозвездные жеребцы, может

образоваться их общественный детеныш. Тут и при-
годилось ее профессорское прошлое. Разбавила Анна

толикой воды спирт, дала мне выпить с пол стакана,
уложила на белую простыню и лишила меня и того, что

могла я на свет произвести в этот раз, и всех осталь-
ных, которых уже ни мне, ни тем, с кем меня еще жизнь

сведет, увидеть не получится. Хоть и пьяной от спирта

я сделалась, а все, кажется, чувствовала, словно кочер-
гой во мне профессорша пошерудила. Неделю в горячке

билась, еле в себя пришла, тогда Анна и сообщила мне
о том, что детей у меня, скорее всего, не будет, и еще

добавила: оно и к лучшему, не те времена, чтобы детиш-
кам радоваться. Может, и права она была.

Ангелина сложила посуду горкой.

– Хотела при случае сообщить мужу о несбыточ-
ности его надежд, но не успела.

Иван слушал ее и не мог решить для себя, рад
он тому, что она бездетна, или ему ее жаль. Понимал,
что негоже радоваться ее беде, а все-таки облегчение

испытывал оттого, что ни от кого ее лоно не наполни-
лось чужеродной для него плотью.

– Да! – Иван протянул Ангелине портсигар, ко-
торый все это время, что стоял у окна, держал в руках.

Подумал, что самое время этой золотой вещице подо-
шло сменить тяжелую тему на далекое сладкое воспо-
минание. – Помнишь, ты его тогда на Казачьем оброни-
ла, или, – он улыбнулся, – специально оставила. Я тогда

Курту, прощаясь, сказал, что найти мне тебя придется,

мол, хочешь – не хочешь, такую дорогую вещь ведь вер-
нуть надо.

Ангелина глянула на грязновато-черную вещицу
непонимающим взглядом.
– Так ведь тот золотой был.
-Ну да, конечно, – Иван намочил платок и с силой

потер край портсигара, прояснилась золотая поверх-
ность.

– Я по-другому схоронить его не смог бы, на зо-
лото много охотников нашлось бы рано или поздно, а

какой-нибудь, кто попроворней, умыкнул бы.

Ангелина взяла портсигар в руки, погладила, за-
думавшись:

– Ты его себе оставь, так лучше будет. Мне объяс-
нить своему, откуда он вдруг появился, не получится,

он меня насквозь видит. Я и сейчас представить не могу,
как домой в Хабаровск вернусь. Он за мной машину к

послезавтрему пришлет, а страшусь я этого уже сегод-
ня.

Но лишь на секунду помрачнело ее лицо, и тут же
зажглось радостью:
– Справлюсь я, я ведь теперь счастливая, я ведь
сама теперь люблю!

Она протянула портсигар Ивану. Он взялся за зо-
лотую вещицу, но она, из рук ее не выпустив, потянула

к себе и они, приблизившись друг к другу, обнялись.

Стояли так, потеряв счет времени. Он чувство-
вал ее всю, прильнувшую словно ребенок, доверивший

себя взрослому, надежному и сильному. То, что он ис-
пытывал в эти мгновения, было сильнее, чем горячка

постельной любви, это было чувство иного, божествен-
ного порядка. Ангелина, словно подводя итог тому, что

произошло этой ночью, растворялась в своем мужчине,
согласуя с любимым весь строй своей души.
– Мы с тобой теперь одно, слышишь, – шептала
одними губами, – одно целое. Мне без тебя не жить!
– А мне – без тебя! – Иван целовал ее медленно,
блуждая губами по лицу, задерживаясь то на круглом
ушке, то на верхней губке, то опускаясь к голубой жилке
на белой шее.
– Щекотно, – вдруг рассмеялась Ангелина, и он
поднял ее, хохочущую, закружил по горнице, словно в

вальсе. Так они и кружились под мелодию любви, кото-
рую напевали оба в этот счастливый час их жизни.