Реки судеб человеческих Глава 4

                Глава 4.

                Курт

Ханс Ешоннек появлялся на вилле Рихтеров не-
часто, как правило, в связи с семейными торжествами,

или когда его приезд в Гамбург совпадал со служебной
необходимостью. Он очень тепло относился к Герберту,

своему дяде, и его супруге, с удовольствием подолгу бе-
седовал с ними, вспоминая детство, своих родителей,

которых потерял в ранней молодости. Он уже высоко

поднялся по ступеням военной карьеры, занимая долж-
ность офицера для особых поручений и являясь адъю-
тантом генерала Мильха, одного из ближайших сотруд-
ников Германа Геринга.

Курту он в своем общении с семьей отводил осо-
бое место. Ханс приглашал своего юного родственника

прогуляться по берегу Альстер. Иногда, когда им по до-
роге попадалось маленькое кафе у самой набережной

или ресторанчик, они останавливались там, выпива-
ли немного вина или глинтвейна. Говорил Ханс, Курт

вежливо слушал. Ешоннек был искренне рад тому, что
у стариков появился внук и наследник и, по общему с
ними впечатлению, достойный молодой человек. Но

каждый раз в разговоре с юношей он позволял себе по-
сетовать на то, что Курт не предпочел военную карьеру

гражданской.

– Дорогой мой, я все еще надеюсь на то, что ты по-
смотришь на своих сверстников, надевших солдатскую

форму, и почувствуешь, как это красиво, как важно в

сегодняшней ситуации послужить отечеству, став сол-
датом, а потом офицером в нашей, поверь мне, в бли-
жайшем будущем самой могущественной армии мира.

И я смог бы тебе помочь в этом самым эффективным
образом.
Ханс проговаривал этот текст с улыбкой на устах,

он, конечно, понимал, что Курт сделан не из того те-
ста, что в нем нет военной косточки, но ему хотелось

пощекотать нервы племяннику, это его забавляло. Курт
тоже понимал эту игру и позволял дяде доводить ее до
конца, не возражая и не поддерживая его идеи о своем
военном будущем. К тому же ему было известно, чем
эти разговоры заканчивались.

– Ладно, мальчик, не обращай внимание на старо-
го служаку! Твое будущее и без меня прекрасно сложит-
ся, да и, к слову, твой дед, если я переманю тебя к себе,

голову мне снесет.
Когда вино, глинтвейн или что-нибудь покрепче

расслабляли Ешоннека, он делался печальным и заво-
дил разговор о России, о Липецке, в котором провел за

несколько своих посещений немало времени. Но гово-
рил он не об авиации, не о школе пилотов.

– Скажи, Надя – красивое имя? Это ведь русское
имя, верно?
Курт подтверждал его предположение.
– Да, это имя произносится еще и как Надежда.
– Надежда!
Ханс замолкал, закуривал и только через какое-то
время продолжал:

– Красивое имя, красивая женщина, – и неожи-
данно, – а папа у нее железнодорожник, странно, верно?

– Что же тут странного, – подыгрывал Курт, – или,

по-вашему, в семье железнодорожника не может ро-
диться красивая девочка?

– Красивая девочка! – сами эти выражения при-
водили Ешоннека в романтическое, ностальгическое

и печальное состояние. Он никогда не продолжал эту

тему, не доводил ее до конкретики. Имя женщины, го-
род в России, кроме которого он нигде в этой стране не

бывал, их звучание – этого было достаточно для рабо-
ты его воображения. Курт не расспрашивал Ешоннека о

подробностях, и так было понятно, что его дядю очень
сильно задела любовная история с женщиной по имени
Надя.
Рихтер, когда и его сознание затуманивалось от
выпитого, позволял себе горько сжать губы, ему ли не

знать, что такое русская женщина, какие чувства спо-
собна вызвать ее красота? Так они сидели, проникая

в сознание друг друга, и печаль о потерянной любви
сближала этих разных по возрасту, по ментальности,
по жизненному опыту мужчин. Любовь нивелировала
эти разночтения, возвышаясь могучим уравнителем
над частностями.

А еще у них была иная тема к удовольствию тех-
нически продвинутого летчика – красная машина. Ханс

обходил автомобиль, поглаживая и похлопывая рукой
по его лоснящемуся красным кузову.
– Красивая машина, – и еще по нескольку раз, –
красивая, очень красивая машина!
– Ой, какая милашечка, какая красотулечка!

Это уже Ирма восхищалась спортивной Альфа-
Ромео. Когда первый раз Курт подъехал за Ирмой, до-
говорившись о встрече возле университетского парка,

на этой машине, он был очень удивлен тому, как эта
строгая девушка мгновенно превратилась в маленькую
девочку, увидевшую красивую игрушку. Это было так
неожиданно и мило, что Курт почувствовал, как в его

душе растаял ледок недоверия к казавшейся недоступ-
ной, почти незнакомой, молодой женщине.

С тех пор в его сознании утвердилось представле-
ние о двух Ирмах: строгая аккуратистка, требователь-
ная к мелочам, не терпящая банальности и слюнтяй-
ства, мгновенно чувствовавшая фальшь, жесткая по

отношению к малознакомым людям, стремящимся к

панибратству, и – Ирма веселая, впечатлительная, те-
плая и нежная в общении с теми, кто становился бли-
зок ей по духу, по манере общения, по способности быть

обязательными. И лакмусовой бумажкой такого отбора
для нее являлась искренность. Она оказалась заядлой

путешественницей, и за несколько месяцев они объез-
дили на Альфе все окрестности Гамбурга и ближайшие

к нему города. Она в этих поездках с наслаждением ис-
полняла роль гида, удивляя Рихтера своей осведомлен-
ностью об истории этого уголка Германии.

Ему было с ней интересно. Он с удовольствием
следовал очередному разработанному ею маршруту.

Курт навсегда запомнит величественный белоснеж-
ный замок и изящную, окруженную рвом, крепость в

Аренсбурге, маленький остров посреди реки Билле и
великолепный парк вокруг замка Бергедорф.
Они бродили по старинным улочкам Любека,
одному из четырех вольных ганзейских городов.
Оказывались в миниатюрной крепости, называемой
Голштинскими воротами, и сами словно окунались
в прошлое германской истории, читая надписи на
панелях о давнем торговом союзе Ганзы с Великим

Новгородом. Рихтера особенно волновало любое упо-
минание о связях его нынешней родины с той, которая

осталась позади, в прошлой его жизни.

Курт рассматривал с горы Вильзедерберг цве-
тущий в Люнебургской пустоши вереск, бесконечной

волной лилово-розового цвета выстилавший холмы с

редкими островками леса. Эта картина и морской бе-
рег Северного моря у Санкт-Петер-Ординга, с обнажаю-
щимся при отливе мокрым песком у и так просторного,

до двух километров в ширину, бело-песчаного пляжа,
пробудили в нем желание написать эти пейзажи.

– Я вижу в этом, – говорил он Ирме, стоя на мо-
кром песке, освобожденном морским отливом, – такую

уверенность природы в своей неизменности, презрение

ко времени и снисходительность к нам, смертным, та-
кую уверенность в собственной мощи, которой мы сами

никогда не сможем обладать. Мы можем лишь восхи-
щаться этими видами и завидовать их монументальной

красоте.

Ирма шутливо хлопала в ладоши, выражая восхи-
щение его красноречию.

– Так пиши, я ни разу не видела, как ты рисуешь.
Ты ведь и меня можешь изобразить, или нет? – и она
лукаво заглянула ему в глаза.

Курт, к своему удивлению, испытал необыкно-
венное удовольствие, когда, оказавшись в маленьком

специализированном магазинчике с эмблемой в виде

палитры на входной двери, стал выбирать краски, ки-
сти, холсты и прочую утварь, необходимую художнику.

Мольберт и все покупки, аккуратно разложенные по ко-
робочкам, остро пахнущие искусством, он разместил в

мансарде, расположенной над его спальней. Вначале он
нарисовал на бумаге по памяти несколько портретов,

вернее, профилей Ирмы. Рисовать ее саму, позирую-
щую специально, не решился. Так, невзначай, показал

рисунки Элизабет.

– Эта твоя девушка? – Бабушка видела Ирму не-
сколько раз, но всегда на ходу, возле дома или уже в

машине. Как-то так получалось, что пригласить ее на

ужин или просто официально представить родственни-
кам не случилось. И он, и Ирма избегали разговоров о

том, чтобы придать своим отношениям ту степень серь-
езности, при которой знакомство с семьей стало бы не-
обходимостью.

– По-моему, у тебя есть стиль, ты уловил саму суть
ее характера: гордая и умная девочка, но вот на этом
листочке она уже сердечнее смотрит на тебя и, кажется,
ей весело, – бабушка явно подшучивала над ним, но он

после этой ее оценки все-таки решился показать набро-
ски, так он их представил, Ирме.

– Посмотри, пожалуйста, но имей в виду – это
лишь наброски.

Поднявшись к нему в мансарду, она разложила пе-
ред собой все рисунки и долго пристально вглядывалась

в каждый из своих портретов. Курт так разволновался,
что почувствовал выступившую на лице испарину. Но
он вовсе растерялся, когда Ирма встала, подошла к нему
и впервые поцеловала. Вначале, словно примериваясь
или пробуя его на вкус, коротко, а затем прильнула так,
что у него закружилась голова и напряглось все, что он
так долго успокаивал, не решаясь притронутся к ней
по-настоящему.

Они встречались уже почти два месяца, но де-
вушка вела себя с ним так, что ни разу не возникала

ситуация, при которой он мог почувствовать, что она

позволит себя обнять, поцеловать, и тем более продви-
нуться в этих действиях к дальнейшему. Все выглядело

настолько естественно и гармонично, что Курт относил-
ся к такому содружеству с юной женщиной как к само

собой разумеющемуся. По ночам ему, конечно, мере-
щились картинки, в которых ее тонкая талия или кру-
глая коленка оказывались в его руке, но вот лицо, даже

в ночной тиши, казалось ему совершенно недоступным

для поцелуя, и вот такая удивительная и в высшей сте-
пени приятная неожиданность повергла его в абсолют-
ную прострацию.

Поцелуй еще не остыл на его губах, а Ирма уже по-
кинула виллу и укатила на своем велосипеде, оставив

Курта в радужной и многообещающей растерянности.
В первые выходные после визита Ирмы Зигель на
виллу Рихтеров Курт привез ее в район Штайнвердер
на берег Эльбы, к давно облюбованному им местечку,

на поляну среди высокой травы и кустарника с вели-
колепным видом на реку и далекий противоположный

берег. Он привез с собой мольберт, кисти и краски и
впервые после долгого перерыва решил попробовать
написать этот пейзаж. Он был вдохновлен походами в
художественную галерею музея Кунстхалле и, понимая,

что находится под влиянием художников-импрессио-
нистов, собирался тем не менее изобразить на холсте

что-то свое, впрочем, он не таил от себя того, что был
бы рад приблизиться толикой своего мастерства к тем
полотнам, что висели на стенах музея, и не счел бы это
недостойным.
Ирма с интересом наблюдала за его стараниями и
хранила уважительное молчание, стараясь не отвлекать

художника от его созерцательного состояния. Она при-
везла с собой корзинку с домашними пирожками, сала-
том и хлебом с ветчиной. В термосе у нее был приготов-
ленный крепкий кофе, и в литровой бутыли – яблочный
сидр.
К полудню на расстеленном покрывале они пере-
кусили пирожками с кофе, и Курт, порядком утомив-
шийся не столько от работы кистью, а скорее, пожалуй,

от напряжения, вызванного желанием выглядеть до-
стойно перед девушкой, к которой с того неожиданного

поцелуя он испытывал уже совершенно иные, чем пре-
жде, чувства, с удовольствием съел несколько пирож-
ков, сопровождая каждый из них одобрительным:

– Это лучшие пирожки в моей жизни, кто бы это
мог приготовить такие восхитительные пирожки?
Ирма молча улыбалась, благосклонно принимая
спрятанную за иронией похвалу своему поварскому

искусству. Затем он лишь пару раз останавливался, по-
зволяя себе отдохнуть и поговорить с девушкой.

– Ты ведь знаешь, я вырос на Волге. Это очень
большая, очень широкая река. Но главное отличие Волги
от Эльбы, как я это себе представляю, в том, что Волга
пренебрежительно относится к людям, населяющим ее
берега. Она катит свои волны вольготно, бунтует, когда

ей вздумается, разливаясь вширь, смывая с полей по-
севы и разрушая постройки. Она – этакая залихватская

красавица в расцвете лет с поведением, соответствую-
щим русской широкой душе. А Эльба, во многих местах

закованная в камень, с берегами, освоенными людьми,
усмирившими ее, Эльба – девушка немецкая, любящая
и уважающая порядок.
Ирма рассмеялась:
– Курт, ты удивительный мальчик! Вроде тихоня,

лишнего слова не скажешь, и вдруг – раз, и произно-
сишь нечто, так доверчиво распахивающее створку в

твою тонкую поэтическую душу.

Курт смущенно поклонился девушке, словно ак-
тер, произнесший сценический монолог, и вернулся

к мольберту, скрывая зардевшееся от похвалы лицо.
Ближе к закату они развели костер, поджарили хлеб с
ветчиной и наполнили кружки сидром.

– А он крепче, чем я думал, мне казалось, это поч-
ти сок.

– Ты что, впервые пробуешь сидр? – Ирма искрен-
не удивилась.

– Может быть, за столом мне его и наливали по-
немногу, и точно градусом послабее, так что я его вос-
принимал как слегка забродивший сок, но вот так,

кружкой, именно как пьянящее спиртное – впервые.

Они искупались в реке. Курт поделился с девуш-
кой впечатлением:

– Парное молоко, так у нас называли воду в реке,
когда она бывала такой же теплой, как сегодня в Эльбе.

Ирма вышла на берег после него, и Курт, не скры-
ваясь, оглядел девушку пристально, с вызовом, блуждая

по ее фигуре откровенным взором, наверное, сидр,
оказавшийся таким крепким, придал ему смелости. В
черной обтягивающей ткани купальника ее казавшееся
таким худеньким в просторных одеждах, которые она
предпочитала носить, демонстрируя пренебрежение к

строгим условностям, тело возбудило его всеми пре-
красными женскими выпуклостями, превосходно гар-
монировавшими с ее ростом и всей комплекцией юной

женщины.
Пока она переодевалась, он лег на спину, и небо,
уже розовое в лучах заката, медленно стало кружиться,
унося его в дрему.
Он почувствовал Ирму, ее сладкую тяжесть на
себе, находясь уже в пограничном состоянии между
явью и сном, и чтобы удостовериться, что это ему не

привиделось, крепко обнял ее, прохладную от купа-
ния, пахнущую свежестью, нежную. Она смотрела на

него все то время, пока он был в ней, издавая короткие
стоны, не размыкая губ, и только в самом конце хрипло
приказала:
– Сейчас!
Он вовсе не собирался сдаваться так быстро, но
кольцо в ее глубине вдруг с такой неожиданной силой

сдавило его, что он, потеряв контроль, с острейшим на-
слаждением содрогнулся, подчиняясь этому сладкому

телесному насилию.

Они лежали безмолвно какое-то время, и Курт пы-
тался побороть в себе раздражение оттого, что даже в

такие мгновения Ирма сумела взять над ним верх. Но
этим его переживаниям противоречило испытанное
необыкновенное удовольствие, которое она вызвала в

нем этим своим женским приемом. Устав от раздираю-
щего его сознание чувства раздвоенности, Курт решил

избавиться от него простым способом. Он навалился на

девушку и взял так, как умел и как желал, и уже не под-
дался на ее «сейчас», заставив закричать с непродолжи-
тельным перерывом дважды. И ее финальное: «Рихтер,

ты настоящее животное», – прозвучало скорее как ком-
плимент, и было вполне нежным.

Пивной бар, куда они заскочили, прячась от до-
ждя, был полон людьми.

– Ты подаришь мне ту, первую картину, которую

нарисовал на Эльбе? Я повешу ее у себя в спальне и каж-
дый раз, глянув на нее, буду вспоминать твое выраже-
ние лица, с которым ты меня изнасиловал.

Ирма кокетничала, все их последующие встречи

заканчивались ее стенаниями по поводу той любов-
ной расправы, которой Курт восстановил свое право

мужчины. Они не уставали подшучивать по этому по-
воду друг над другом, доказывая в постели, кто в этой

борьбе главный. Столик, за которым официант не без
труда нашел им место, находился недалеко от входа.
Напротив за барной стойкой расселась подвыпившая
компания штурмовиков СА. Ирма указала на них Курту:

– Эти не дадут спокойно посидеть, давай перебе-
ремся куда-нибудь, где потише, в двух кварталах отсю-
да я знаю маленькое уютное кафе.

Курт почти согласился с ней, но усиливающийся

шум дождя и две кружки горячего глинтвейна, кото-
рые официант успел принести к их столу, смутили его.

Заиграла громкая веселая музыка, и криков штурмови-
ков не стало слышно.

– Мы выпьем горячего, согреемся и уйдем.

– Как хочешь, – Ирма пожала плечами. И тут из ре-
продуктора зазвучала песня штурмовых отрядов, песня

Хорста Весселя.
Знамена ввысь! В шеренгах, плотно слитых,
СА идут, спокойны и тверды.
Друзей, Ротфронтом и реакцией убитых,
Шагают души, в наши встав ряды.

Коричневорубашечники приказали бармену вы-
ключить патефон с танцевальной музыкой и врубили на

полную громкость радио, они поднялись со своих сту-
льев, подпевая репродуктору что есть мочи, раздирая

глотки, разбивая кружками стойку бара. А когда песня
закончилась, прокричали свое любимое:
Вонзив еврею в горло нож,
Ты скажешь снова – мир хорош!
Ирма вскочила, потянув за собой Курта:
– Уходим.
Но тут на нее обратил внимание самый крупный и
самый, видимо, пьяный из штурмовиков.
– О, какая красотка! – он направился к столику, за

которым еще оставались, хоть и успели встать, подзы-
вая для расчета официанта, Курт и Ирма.

– Один танец, – и, обращаясь к Курту, – брат, ты
ведь не против?

Курт, чувствуя, как закипает кровь, постарался го-
ворить спокойно:

– Извини, парень, но мы уже уходим.
– А ты уходи, я тебя не держу, девку только оставь!

Один танец, – и он протянул руку, хватая Ирму за запя-
стье. Она увернулась, и детина, не удержавшись, нава-
лился всем весом на стол. Легкий столик, не выдержав

толчка стокилограммового мордоворота, отлетел в сто-
рону, и коричневорубашечник растянулся на грязном

полу во весь рост. Увидев товарища в таком жалком по-
ложении, вся компания ринулась к нему на выручку, ре-
шив, что это Курт уложил его на пол. Драку разнимали

уже прибывшие по вызову полицейские. Курта, Ирму и
четверых боевиков усадили в полицейский автомобиль
и повезли в участок.
– А ты здорово дерешься! – Ирма вся кипела от
захлестнувшего ее адреналина. У нее самой наливалась

лиловым ссадина под глазом. Но она очень удачно вре-
зала кружкой поднимающегося с пола бугая, из-за кото-
рого все и началось. Курт действительно успел свернуть

скулы парочке мерзавцев до того, как его опрокинули

навзничь, подставив подножку, и, уже лежачего, доби-
вали подкованными сапогами. Слишком неравны были

силы. Он прочувствовал этот неоспоримый факт всем
своим избитым телом.

Они просидели в клетке с решетчатыми стенами

до двенадцати ночи. За это время их по очереди до-
просили в кабинете начальника участка. Около часа

провел возле места их заточения один из коричневору-
башечников, видимо, старший из группы, его черные

петлицы свидетельствовали о звании роттенфюрера.
Ему позволили пройти в помещение полицейские, не

осмелившись перечить командиру подразделения мо-
гущественной организации. Брызгая слюной, он грозил

Курту, предупреждая его о том, что просто так дело, ко-
торое он обозначил как нападение на патриотические

силы Германии, не закончится, и Куртом с Ирмой зай-
мется специальный отдел СА.

В двенадцать часов ночи в участке появился

Йоганн Леманн. Как только он вошел в черной фор-
ме СС, дежурный полицейский вскочил и вытянулся в

струнку. Леманн протянул ему бумагу с гербовыми пе-
чатями, после чего Курт и Ирма покинули полицейский

участок, проследовав за Йоганном к его машине.
Начинался новый день, суббота, тридцатое июня
одна тысяча девятьсот тридцать четвертого года. В этот
день были арестованы все руководители СА и затем без

суда и следствия расстреляны. Эта организация пере-
стала существовать, но в судьбе Курта драка в пабе все

равно имела серьезные последствия.
– Вам придется на время покинуть Гамбург, это
касается Ирмы, а Курту необходимо уехать из Германии
на несколько месяцев, скажем, до полугода, это время,

за которое я смогу убрать все следы, которые, к сожа-
лению, остались после того, как роттенфюрер подал

в следственный отдел политической полиции рапорт
о нападении, – и Йоганн повторил формулировку,

произнесенную за несколько часов до этого разговора
командиром штурмовиков СА в полицейском участке.

– Помнишь, – Йоганн обратился к Курту, – я гово-
рил тебе, что Рэмм вскоре будет повержен? Так и слу-
чилось, но вас угораздило связаться с его людьми за не-
сколько часов до того, как СА была разгромлена. Теперь

вся документация их отдела политической полиции
будет передана в руки СД. И громкая фамилия Рихтер,
конечно, вызовет в их конторе повышенный интерес.
Этот разговор состоялся на вилле Герберта

Рихтера, в его кабинете. Герберт очень спокойно вы-
слушал Леманна и затем попросил Курта и Ирму оста-
вить его наедине с Йоганном. Курт с девушкой вышли

в библиотеку. Ирма с интересом рассматривала книги,
заполнившие стеллажи темного дерева, окружавшие
помещение по периметру.
– Потрясающее собрание, настоящее богатство!

Курт с удивлением наблюдал за подругой, кото-
рая, похоже, совершенно не переживала по поводу той

сложной ситуации, в которой они оказались. Она, по-
чувствовав его недоумение, пояснила свою безмятеж-
ность:

– Я знаю Леманна, он все устроит, а нам короткое
расставание только на пользу.

– Послушать тебя, так ты даже рада такому пово-
роту событий.

Ирма поглядела на него, и в ее глазах сверкнули
веселые искорки:
– А что? Приключение на миллион, как я врезала
тому уроду кружкой по голове, – и она рассмеялась. –
А ты – настоящий рыцарь, не испугался, для меня это
в тысячу раз важнее всех тех мелких неприятностей,
которые в результате мы переживем без последствий.

Поверь, у меня чутье, и оно никогда меня не обманыва-
ет. И, что еще очень важно, Йоганн всерьез за тебя впря-
гается, такого друга нельзя терять, таких парней один

на миллион.
Курт улыбнулся:
– Я так понимаю, у тебя мера оценки событий и
людей градуируется на отметке миллиона, не меньше?
Ирма подошла к Курту, обняла его и погладила по
голове:

– Мальчик мой! Оглянись, где мы находимся, та-
кую библиотеку, такую виллу и такого дедушку с его

манерами как оценить иначе, я сейчас буквально рас-
творяюсь в ауре богатенькой семейки Рихтеров, так чем

же мне мерить окружающий мир?

– Миллионами, – догадался Курт, и они рассмея-
лись как раз в тот момент, когда Леманн и Герберт от-
крыли дверь библиотеки.

– Они веселятся, – Герберт укоризненно покачал
головой.
– Все замечательно, – сгладил ситуацию Йоганн,
– у мальчика устойчивая психика, я давно это заметил.

Это его качество, я надеюсь, не раз сослужит ему до-
брую службу, впереди суровые времена.

Ирма Зигель отправилась к своим родственникам
в небольшой городок Бернкастель-Кус, расположенный
на берегу реки Мозель. Родители приняли известие о

том, что Ирма попала под пристальное внимание спец-
служб, с огромной тревогой и вовсе не разделяли ее лег-
ковесное отношение к происходящему. Единственное,

что их успокоило, вмешательство в эту ситуацию

Йоганна Леманна. Они знали из скупого рассказа доче-
ри о том, как он помог ей в тот тяжелый для нее период,

когда пропал ее парень, художник, еврей. Но им и не

нужно было ее многословие, они и так видели, что с ней

творилось, особенно тогда, когда к их дому стала подъ-
езжать дорогая машина с каким-то важным чиновни-
ком, от которого Йоганн и спас их дочь. Теперь пришла

новая беда, и они беспрекословно выполнили все то,
что порекомендовал им сделать Леманн.
В университет отец Ирмы отправился сам для
того, чтобы сообщить ректору лично о том, что Ирма

вынуждена уехать из Гамбурга по семейным обстоя-
тельствам, для ухода за престарелой родственницей.

Он не назвал место, куда должна будет отправиться
дочь, и ректор, сняв и дважды протерев очки, просто

посмотрел в глаза своему визави, ничего не став уточ-
нять. Он пригладил рукой свои редкие седые пряди,

тяжело вздохнул и подписал заявление о предоставле-
нии академического отпуска для студентки четвертого

курса Ирмы Зигель.

Элизабет укладывала чемоданы Курта, напол-
няя их всем необходимым для долгого пребывания вне

дома в четыре руки со своей помощницей. Она избегала
всяческих иных обозначений прислуги, работавшей в
доме, как правило, многие годы. Помощница, пожилая,

значительно старше своей хозяйки, сухопарая женщи-
на, не мешала ее участию в сборах, но вежливо поправ-
ляла Элизабет, стремящуюся набить в новенькие, лос-
нящиеся натуральной кожей саквояжи чуть ли не все,

что окружало Курта в его апартаментах, в ванной, в ка-
бинете, добавляя прочие, кажущиеся бабушке необхо-
димыми любимому внуку, вещи.

– Фрау Элизабет, эти ложки только увеличат вес
груза, они точно не понадобятся молодому господину в
его новом доме. Мы получили полный перечень всего,

что будет там приготовлено к его приезду. И постельное
белье и даже пижама ему в дороге не понадобятся.

Так, неспешно переговариваясь с хозяйкой, по-
мощница затянула ремни на четырех чемоданах и

двух дорожных сумках, с которыми Курт Рихтер отбыл
в Голландию на принадлежащие компании «Рихтер и
Розенштерн» верфи.

Верфи находились в разных местах. Одна, боль-
шая из двух, занималась производством и ремонтом

дизельных судовых машин, а также строительством
судов малой тоннажности. Они предназначались для

курсирования по внутренним водам и стартовали пря-
мо с пристани, которая занимала часть берега кана-
ла Bergsche Maas, в провинции Северный Брабант. Эта

верфь управлялась людьми Герберта Рихтера и финан-
сировалась в большей степени его компанией. Другая

находилась под командованием директора, назначен-
ного Гедальей Розенштерном. Для выравнивания ба-
ланса общих вложенных в холдинг средств тут преоб-
ладали финансы семейного банка Розенштернов. Верфь

занималась строительством элитных яхт. Она была
построена на берегу озера Эйсселмеер в черте города
Монниккендам, всего в 8 милях от Амстердама.
Герберт Рихтер по договоренности с Гедальей
Розенштерном отправил Курта в Монниккендам.
Партнеры, к своему обоюдному согласию, решили, что

Курт пройдет стажировку, познакомится со всем про-
цессом строительства яхты от ее закладки до спуска на

воду в течении полугода, такой срок в их разговоре обо-
значил Рихтер. Чтобы внести ясность и не допускать не-
домолвок, Герберт поставил своего друга в известность

о фактической причине командировки его внука.

Гедалья с трудом сдержался от напрашивающейся
в таких обстоятельствах фразы: «Ну вот, я ведь говорил,

я предупреждал, так всегда происходит. Начинают с ев-
реев, а заканчивают каждым, кто покажется неблагона-
дежным режиму».

Именно так хотелось высказаться тоскующему по

родине, переживающему настоящую человеческую дра-
му сильному умному человеку, еще недавно одному из

столпов германского истеблишмента.

Да, он был по-прежнему богат, по-прежнему поль-
зовался влиянием и уважением в обществе, но стоило

ему остаться наедине с собой, впрочем, это чувство
одиночества вспыхивало в нем и тогда, когда он был
окружен множеством людей на семейных торжествах,

деловых совещаниях или просто в толпе праздной пу-
блики, гуляющей в Центральном парке Нью-Йорка, как

жгучая обида на то, что он, при всех своих талантах и

возможностях, бессилен перед властью ничтожеств, за-
хвативших Германию, душила его, разбивая сердце.

Гедалья ничего не сказал Герберту, но тот пра-
вильно понял его молчание и пришел на выручку другу.

– Я знаю, что у тебя на душе. Ты, как всегда, ока-
зался прав, но я – немец, и моя судьба – это судьба

Германии. Мне придется выпить эту чашу до дна, какой
бы горькой она ни была.
– Дорогой мой, я буду рад встретить твоего внука
в Голландии, и все, что только в наших силах, мы для
него сделаем. Ты можешь быть абсолютно спокоен. Я

распоряжусь, чтобы капитан Ван Ностранд лично про-
вел с ним подробную экскурсию и по верфи, и по заме-
чательным местам, окружающим наше предприятие, и

лично проследил за его стажировкой.

Так они поговорили, разделенные океаном и са-
мой жизнью, вздыбившейся по воле непонятно откуда

взявшихся людей, странных, никому прежде неизвест-
ных, ограниченных, лишенных высокого интеллекта

и оттого смелых, авантюрных, решительных и безжа-
лостных, людей, не имеющих сдерживающих факторов

цивилизованности.
Тот, кого Гедалья назвал капитаном, являлся
управляющим верфью, и действительно капитаном,

прослужившим на океанских яхтах, прежде чем по-
пасть на глаза потомку пиратов, не один десяток лет.

Пирс Ван Ностранд имел самую типичную внеш-
ность голландского моряка с навечно загоревшей и за-
дубевшей кожей лица, увенчанного крупным крючко-
ватым носом, с трубкой, набитой крепким табаком, и

походкой вразвалочку. При этом в его ясных голубых,

правда, слегка выцветших к его шестидесяти пяти го-
дам, глазах светился природный ум и неиссякаемое

чувство юмора.
– Это что за юноша, так рьяно опекаемый моим

душеприказчиком, – так он любил отзываться о хозя-
ине Гедалье Розенштерне, – прибыл для того, чтобы

усесться на мою рабочую шею?
Он говорил это, кружа вокруг вытянувшегося по
стойке смирно Курта, застывшего как раз по центру
просторного капитанского кабинета.

– И кем вы вознамерились себя считать в этой бла-
гословенной колыбели океанских яхт, строительство

которых, с божьей помощью, мы осуществляем, благо-
даря своему умению, своему опыту и дисциплине? – по-
следний аргумент он произнес, перейдя на фальцет и

подкрепляя важность этого фактора высоко поднятым
пальцем.
«Перстом, – подумал Курт, – перстом, и еще для
полноты картины ему на плече попугая не хватает. А на
пальце – перстня с крупным изумрудом».

Впрочем, Ван Ностранд с первых своих слов вы-
звал у Курта одни лишь теплые чувства. Капитан был

интересным персонажем, это всегда как-то сразу стано-
вилось понятно Рихтеру. Ему хватало нескольких фраз,

произнесенных новым знакомым с соответствующим

словам выражением лица, искринкой лукавых глаз, са-
мой позой человека, движением его рук, и он уже ка-
ким-то внутренним чутьем понимал: человек интере-
сен, а значит – это хороший человек.

– Господин Ван Ностранд, я вознамерился считать
себя младшим матросом на вашем корабле, или юнгой,
как вам будет угодно, и я со всяческим тщанием готов

выполнять любой ваш приказ, признавая в вас капита-
на этого корабля, каковой и является верфь под вашим

управлением.
У капитана Пирса чуть не выпала трубка изо рта.
Он подошел вплотную к Рихтеру и, самым забавным
образом изогнувшись, заглянул в глаза юноше снизу
вверх.
– Да ты, братец, целую речь подготовил! Талант!
Будешь мне наглядную агитацию оформлять.

И уже совсем по-дружески, широким жестом при-
гласил Курта присесть у своего письменного стола.

– Молодец, парень, в матросы приму тебя с удо-
вольствием, а то, знаешь, эти барчуки, детки богатеев,

мне не по нутру, они сызмальства мнят себя хозяевами,
ничего не смысля ни в жизни, ни в деле, особо в нашем
морском уставе, – и тут же, спохватившись, – правда,

не все, не все, – и, хитро прищурившись, добавил: – Вот

ты, например, исключение из правил, – и, спохватив-
шись повторно, уже серьезно, – ну, а о Рами, сыне бла-
годетеля, я вовсе промолчу. Таких парней днем с огнем

не сыщешь. Он и мне фору даст, весь в отца, а то, – и

капитан поднял вновь свой перст, – и батьку перерас-
тет, голова!

– Ну, а мы за знакомство дернем по рюмочке ис-
ключительно привлекательного напитка – ямайского

рома, – Пирс достал из стеклянного шкафа бутылку с

яркой наклейкой, на которой был изображен моряк про-
шлых столетий в красном кафтане, поставивший ногу

на бочку, надо полагать, наполненную тем самым ямай-
ским ромом, и поверх его головы Курт прочел надпись

«Captain Morgan».

Пирс наполнил серебряные стаканчики желто-
ватым напитком. После короткого «прозит» Курт мед-
ленно выпил ром, ощутив его тягучесть и ароматный,

терпкий вкус на языке.

– Ну, как тебе? – Пирс поцокал языком, наслажда-
ясь послевкусием выпитого. – Этот ром особой выдерж-
ки изготовлен из тростника, какого во всем белом свете

не сыщешь. Такой растет только на Ямайке.
Курт признался, что прежде такого напитка не
пробовал и что ему ром очень понравился.

– То-то! – капитан этим удовлетворительным ме-
ждометием как бы подвел черту знакомству на положи-
тельной ноте. – Сегодня располагайся, отдохни, завтра

начнем работать.
На следующий день Пирс сам провел Курта по

всем закоулкам верфи, познакомив его с инфраструкту-
рой предприятия. Он с явным удовольствием останав-
ливался у очередного объекта, давая Рихтеру сначала

оглядеться самому, а потом подробно объяснял детали.
Особое воодушевление Пирс испытывал, рассказывая о
тех конструкциях, которые были построены при нем и

при его непосредственном участии. Это были два кры-
тых дока, в которых проходили профилактические и ре-
монтные работы суда, произведенные на верфи, и два

строительных ангара – колыбель будущих белобоких
красавиц-яхт. Цех для обработки металла, особенная
гордость компании, модернизированное по последнему

слову техники производство, позволившее верфи при-
давать лодкам современные обводы корпусов, изменяя

по дизайнерским новациям их облик. Ну и, конечно,

комплекс зданий для управленческого аппарата, рас-
положившийся у большой пристани.

Курту придется пробыть в Монниккендаме зна-
чительно дольше предполагаемого Йоганном времени.

Он будет переписываться с Ирмой, отправляя и полу-
чая в ответ по два-три письма в неделю. В конце концов

в июле следующего года Ирма Зигель приедет к нему,
известив об этом всех родственников и со своей и с его

стороны. А еще через месяц в штаб-квартире совмест-
ного предприятия в Амстердаме Рихтеры и родители

Ирмы, ее брат и сестра скромно отпраздновали свадьбу
Курта и Ирмы.
Герберт положил на стол перед молодоженами
ключи от квартиры в престижном районе Гамбурга
Hamm. Элизабет надела на шею невестке колье из

крупного жемчуга, наследственное украшение, кото-
рое когда-то было приготовлено для жены их сына, но

так и осталось невостребованным. Подарки родителей
Ирмы были куда скромнее: сервиз и постельное белье,
но умница дочка сумела выказать и дорогим подаркам,

и скромным родительским такую искреннюю благодар-
ность, так горячо расцеловать и тех, и других, доставив

всем своей непосредственной, нескрываемой радостью

истинное удовольствие, что от этого подарочного цен-
ностного перепада никакой неловкости не возникло.

Курт был смущен и на фоне общительной очаро-
вательной супруги выглядел несколько скованно, но за-
тем, выпив пару рюмок коньяка, расслабился и в даль-
нейшем восхищался своей Ирмой наравне со всеми.

Курт закончил университет, воспользовавшись его
филиалом в Амстердаме. Ирма несколько раз посещала
Гамбург, приезжая туда на сессии, ей для того, чтобы
получить диплом, оставалось лишь два семестра.
В одна тысяча девятьсот тридцать шестом году
у них родилась дочка, ее назвали Ангелика. Это имя
предложила мать Ирмы, так звали ее бабушку. Курт был
потрясен, но не возражал против этого имени, которое,

конечно, не могло не вызвать из непреходящего мучи-
тельного и сладкого ожога его души образ Ангелины.

Он не возражал против решения тещи, и посчитал это
небесным знаком: «Она помнит обо мне». Более того,
после принятого в семье решения о том, как назвать
дочку, Курт провел беспокойную ночь, всю эту ночь его
будоражили догадки мистического свойства, и росла
уверенность в том, что это Ангелина послала ему такой
откровенный сигнал. Весь этот клубок переживаний

пробудил в нем казавшееся ушедшим в далекое забве-
ние воспоминание, импульсы тела того, единственно-
го, соития с женщиной, которую мужчине, прикоснув-
шемуся к ней, действительно не дано забыть. Он брал

Ирму в эту ночь раз за разом, будто впервые ощущал
сладость ее тела. Она отдавалась, не спрашивая о том,

что с ним приключилось, словно догадываясь о том, что

его так возбудило воспоминание о другой, далекой, за-
севшей занозой в его душе.

Они вернулись в Гамбург после того, как Леманн

уверил Герберта в том, что Курту более нечего опасать-
ся. Кроме того, рождение дочки и регистрация ее как

гражданки Германии благотворно повлияет на репута-
цию семьи.

Ирма с огромным энтузиазмом занялась обу-
стройством семейного гнездышка. Квартира в пятиэ-
тажном доме на улице Бундзенсвег имела три спальни,

кабинет, просторную гостиную и прекрасно оборудо-
ванную кухню. Оставалось заполнить эти чудесные

пространства мебелью и вдобавок к ней тысячью мело-
чей, которые и должны будут создать тот особенный ко-
лорит, неповторимый уют, присущий именно ей, Ирме,

ну и, конечно, благосклонно шутила эта молодая хозяй-
ка, моему мальчику, так она называла Курта, и нашей

дамочке, так она называла полугодовалую Ангелику.
Пока Ирма и с не меньшим азартом подключившаяся к
ней Элизабет наполняли новую квартиру множеством
красивейших и практичнейших, по выражению обеих
дам, предметов, молодая семья проживала на вилле

Рихтеров и только через три месяца переехала в полно-
стью обставленные апартаменты.

Новоселье встречали, совместив это радостное

событие с Рождеством. Было много гостей, и в том чис-
ле Леманн со своей новой девушкой, с которой, как он

шепнул Курту, у него вполне серьезные отношения, и в
ответ на саркастическую усмешку приятеля добавил: во
всяком случае на этот вечер.
Йоганн был в штатском, но все, даже те, кто не был
с ним знаком, чувствовали – перед ними особенный

господин, человек, который способен повлиять на

судьбу каждого из них самым драматическим обра-
зом. Когда Курт с Йоганном, выйдя на балкон покурить,

остались наедине, Курт впервые поблагодарил Леманна
за все, что тот для него сделал:
– Йоганн, я обязан тебе, я хорошо это понимаю
и хочу, чтобы ты знал, я ценю твою дружбу превыше
всего. У меня не было возможности ответить такой же
преданностью, но ты можешь быть уверен, если от меня

будет хоть что-то зависеть при обстоятельствах, в кото-
рых я понадоблюсь тебе, я сделаю все, что только смогу,

даже если от этих действий будет зависеть моя жизнь.
Леманн улыбнулся:
– Прекрасные слова! И, я не сомневаюсь, они в
высшей степени искренни. Я также не сомневаюсь в

том, что при случае я смогу положиться на тебя, смо-
гу быть абсолютно уверенным в твоей надежности. Но

пока давай будем придерживаться такого положения
дел, при котором мой ресурс возможностей является
основополагающим.

Официант заглянул к ним с подносом, уставлен-
ным бокалами с шампанским.

– Как вовремя! – Йоганн поднял свой бокал,

чокнулся с Куртом. – Давай, парень, выпьем за наш пре-
красный диалог и за наше прекрасное будущее!