Москве - с любовью, ч. 3. 2

                Марианна Вехова

                Прогулки с бабушкой по Москве
                (продолжение)


Родственники из Гамбурга назначили моему дедушке опекуна  до достижения им совершеннолетия, то есть 21 года.
А в это время старший брат бабушки Жени окончил Академию и получил место управляющего одним крупным хозяйством. Теперь он мог дать денег младшим братьям, чтобы они сняли квартиру в Москве, перевезли мать из Саратова и смогли жить семьей, как полагается.

Квартиру сняли в доходном доме возле теперешнего метро Новослободская. Это была добротная четырехкомнатная квартира с большой кухней и комнатой для прислуги.

Жених бабушки Жени стал в этой квартире своим человеком. Его все полюбили.

Бабушка Женя с медицинского перешла на биологический факультет университета, но когда там дело дошло до лабораторных занятий, на которых надо было препарировать червей, лягушек и мышей, стало ясно, что придется искать такое учебное заведение, где не понадобится на занятиях изучать живых, дышащих и двигающихся существ, причиняя им страдания.

Мой будущий дедушка нашел ей подходящее занятие.
      
             - Женька! - сказал он. - Поступай в архитектурный институт! Ты любишь рисовать, тебе понравится. И мне будешь делать чертежи. Представляешь: я строю железные дороги, а ты - проектируешь вокзалы, мосты... Будем работать вместе!

И она поступила в архитектурный. Проектов вокзалов и мостов ей не пришлось делать. Сохранились курсовые проекты воскресной школы при православном храме и мастерской художника.
 
Они поженились. Судя по тому, что учились они очень хорошо, им приходилось немало сидеть над учебниками. И все же они продолжали веселиться на балах, бабушка начала заниматься игрой на фортепиано, и общественная деятельность их не увяла.
Дедушка решил, что он должен помогать саратовскому землячеству. И - в своем шикарном мундире - стал появляться в приемных знаменитых артистов. Он приглашал на благотворительные вечера светил. Сохранилась фотография Собинова в роли Лоэнгрина с дарственной надписью.
Конечно, это были мимолетные знакомства с знаменитостями, дедушка приезжал за артистом и вез его на выступление, а потом отвозил домой. Несколько слов по дороге, несколько шуток и любезностей... Земляческие вечера очень выиграли от присутствия на них артистов высокого уровня. И артистам нравилась восторженная, благодарная аудитория и сознание, что участвуешь в добром деле.


          «День ромашки»

В пользу больных студентов, которым необходимо было лечение и хорошее питание, устраивались благотворительные продажи.

Вот передо мной фотография дедушки и бабушки - студентов, продающих искусственные ромашки. Снимок сделан 20 апреля 1912 года в День ромашки. Дедушка в парадной путейской форме с белой повязкой с красным крестом на рукаве мундира, с ящичком для сбора пожертвований на ремешке через плечо, с ромашкой в петлице и на погонах, с пачкой брошюр, приготовленных для раздачи жертвователям. И бабушка с венком ромашек на шляпке, с изящной корзинкой, полной цветов и с широкой лентой через плечо. На ленте написано: «Борьба с чахоткой».

Студенты тех лет были большими театралами. Бабушка рассказывала: они на Театральной площади дежурили ночами, чтобы купить билет в Большой театр на «Фауста» с участием Шаляпина, Собинова и Неждановой...
Бабушке было, что вспомнить. И сам театр, и эти костры на снегу, и тихую ночь с темными громадами спящих домов...

Репертуар драматических театров тоже все знали наизусть и любили сравнивать постановки и игру актеров, рассуждали не хуже профессиональных театральных критиков. Фамилии и имена актеров настолько входили в ткань обыденной жизни, что и для меня через бабушкины рассказы Станиславский и Тарханов, Немирович, Книппер-Чехова, Москвин и Тарасова стали «своими» - знакомыми и близкими...

***
Для меня Москва сохраняет живые свидетельства юности моей бабушки. Ее нет сейчас, но как в доме о ней напоминают ее вещи, так и город полон для меня ее присутствием.
Вот ограда Александровского сада. Здесь они гуляли ночью после бала, веселые, счастливые - мои будущие бабушка и дедушка. И бабушка заметила, что на лайковой бальной перчатке протерся палец, и повесила перчатку на ограду, смеясь, и забыла о ней. А через год нашла эту перчатку в нагрудном кармане дедушкиной студенческой тужурки. Он носил перчатку своей дамы, совсем как благородный рыцарь из старинного романа, у сердца...

Когда мы с бабушкой приходили на Красную площадь, она каждый раз горевала, что площадь стала такой официальной, холодной и постепенно превращалась в чиновничье кладбище.

Бабушка вспоминала вербные базары на Красной площади. В старину в вербное воскресенье (церковный праздник входа Иисуса в Иерусалим) на Красной площади торговать разрешали только вербой. Народ приходил смотреть «шествие на осляти». Вокруг Лобного места ставили изгородь, чтобы народ не напирал, от Спасских ворот строили деревянный помост, покрывали его красным сукном. По нему шел царь с придворными, потом ехал на осле Патриарх и благословлял народ. Он восходил на Лобное место, ему подавали вербу - замену пальмовых ветвей, которыми народ устилал дорогу Иисусу... Патриарх раздавал веточки вербы присутствующим.

Позднее, во времена бабушкиной молодости ежегодно в субботу на шестой неделе Великого поста на Красной площади тоже устраивался вербный базар. Вдоль кремлевской стены напротив теперешнего ГУМа вырастали в несколько рядов палатки и лари, в которых продавались лакомства, игрушки, подарки. Над головами многотысячной толпы проплывали связки воздушных шаров.

Бабушка говорила, что издали при подходе к Красной площади слышен был гул голосов, пищание «тещиных языков», дудочек, свистков. Было очень весело. Все жевали что-то вкусное, глазели, смеялись, покупали всякую всячину. Это был общий городской праздник.

       ***
Бабушка вспомнила: Однажды на Тверской мы с Марусей видим на двери одного богатого дома вывеску: «Мадам такая-то. Хиромантка. Принимает...» Мы переглянулись, Маруся говорит:
- Смотри, у нее как раз сейчас прием! Пошли, посмотрим, что за хиромантка. Вдруг, действительно, скажет что-нибудь важное...

Мы входим в вестибюль. Стоит великан - швейцар. Бородатый. В галунах. Приглашает: Запишитесь, барышни, в книгу. Визит стоит рубль.

Нам жалко рубли отдавать, но делать нечего. Неудобно убегать под взглядом такого почтенного швейцара... Заплатили. Записались в книге. Поднялись по мраморной лестнице во второй этаж. Попали в зал ожидания. На диванах вдоль стен сидят дамы в шикарных шляпах, в модных платьях, а мы вошли - такие маленькие, скромно одетые... Сели в уголок.
Открывается боковая дверь, из нее выплывает высокая, представительная дама в черном платье, застегнутом у подбородка большущей сверкающей брошкой. Наверное, бриллиантовой.

Начался прием. Мы с Марусей почему-то задрожали. Захотелось сбежать. Но рубли-то не вернешь... Сидим. Хиромантка вызвала меня первую. Вхожу в просторную комнату, сажусь за стол, стоящий в центре. На столе черная скатерть и лампа с сильным рефлектором. Мне велели поставить руки на локти и раскрыть ладони. Хиромантка села напротив, взяла большую лупу и стала читать мою жизнь, как книгу.
Рассказала мое детство, болезни...» В детстве вы потеряли одного из родителей...» Верно! Папа умер, когда мне было пять лет... «Очень скоро вы выйдете замуж...» Тоже верно, только что состоялась помолвка. «Но ваш брак не будет долгим...» Я думаю: «Неужели разведемся?» - «Вы будете очень много ездить, и долго у вас не будет своего пристанища...» Это, наверное, с мужем, инженером-путейцем буду ездить... - пытаюсь я угадать - «А старость у вас будет долгая и спокойная». Спасибо хоть на этом! - проворчала я про себя.

Но как все сбылось! Только об эмиграции, о тюрьме, о лагере она мне ничего не сказала. Но это можно назвать скитаниями...
Дома Дуняша нас с Марусей долго ругала: «Это грех - бегать к гадалкам! Надо пойти в церковь, покаяться и все забыть...»

Я и без церкви сразу все забыла. Только когда муж умирал - вспоминала, когда скиталась и действительно не имела своего угла - вспоминала, когда получила реабилитацию, заработала себе комнату, получила хорошую пенсию - опять вспомнила хиромантку, ее черное платье, брошь, лупу и голос, читающий мою жизнь, как книгу...

       ***
Я уже упоминала о том, что когда дедушка осиротел, фирма назначила ему опекуном своего представителя. Тот присутствовал на обручении. Венчание было не в Москве, но он сделал подарок новобрачным - огромный роскошный ковер ручной работы. Этот ковер не поместился в комнате, где жили молодожены. Ту часть, что не помещалась, пришлось скатать валиком у стены.
 
Опекун принимал у себя юную пару. Его квартира была где-то на Сретенском бульваре. Он показал любопытным гостям, как устроена жизнь коммерческого представителя солидной фирмы. Его день был расписан по минутам. Квартира обустроена по стандартам самого высокого уровня на грани роскоши. В его гардеробной была специальная комната для обуви, где на стеллажах стояло 300 пар всевозможных туфель. За них отвечал специальный человек, который должен был подавать подходящую обувь к приготовленному костюму.
Там были туфли для завтрака с дипломатом, с коммерсантом, с производственником. Туфли для игры и теннис, для гольфа, для прогулки в парке и т.д.… То же самое - с костюмами. Их было тоже 300 и ими занимался гардеробщик.

Поразила молодоженов библиотека опекуна. За стеклами шкафов стояли прекрасные старинные книги с золотым тиснением на кожаных переплетах, иллюстрациями под папиросной бумагой, со страницами благородной желтизны. Целый шкаф был занят новинками русской литературы...
Посреди комнаты — удобный стол с бронзовым чернильным прибором, несколько глубоких кресел. Так и захотелось бабушке остаться здесь надолго, забраться с книгой в кресло и читать, читать...

Опекун со вздохом сказал: А я уже давно читаю только газеты и бумаги. Такова жизнь. Что успел узнать, прочитать и запомнить в юности, то и остается твоим багажом до старости...

Когда родилась моя мама, опекун прислал в родильный дом бабушке корзину свежих гвоздик из Парижа. Это было в начале марта, когда в Москве везде еще лежит снег...

А в начале 30-х годов моя мама посылала из Москвы посылки с продуктами этому опекуну, застрявшему где-то на Кавказе из-за войн, революции, разрухи, потери дипломатических отношений с Германией... Старенький, нищий, он доживал век в сырой развалюхе на окраине Тбилиси...


         ***
Утро в квартире доходного дома на Новослободской начиналось очень рано, с криков разносчиков под окном. Сначала шел точильщик ножей. Он нес на плече точильный станок с камнем и большим колесом и заунывно кричал: Ножи точу! Кому ножи точить?

Хозяйки открывали окна и подзывали его, и тут же во дворе раздавалось жужжание точильного камня и стук педали, приводившей в движение колесо.

Потом слышались призывы продавцов ягод, зелени; старьевщик-татарин тянул свое: «Шурум-бурум!»

Но самым первым звуком утра было шарканье метлы дворника или стук его лома, скалывающего лед и утоптанный снег зимой.

В дверь кухни с черного хода стучала молочница, ей открывала служанка Мавруша или Катюша - деревенская девушка, приехавшая на заработки в Москву. У нее была своя комнатка за кухней. Начинался громкий разговор на кухне, гремели бидоны, молочницу угощали чаем. По квартире разносился запах самоварного дымка…
У молодоженов была отдельная комната с пианино и книжным шкафом.

Каждую неделю у них собирались гости. Частенько, особенно во время сессий, кто-нибудь ночевал, засидевшись допоздна над учебниками. Моя бабушка научилась замечательно готовить. Развлекались гости и хозяева не только спорами, разговорами и пением, они любили разные розыгрыши, дурачества. Даже спектакли шуточные ставили. Шаржировали разные типы людей и отношений, импровизировали анекдотические ситуации.

Мой дедушка был лютеранин, а его друзья - православные. Они оторвались в Москве от своих родных церковных приходов и не вошли в московские, потому что место жительства у них все время менялось, невозможно было привыкнуть к какому-нибудь определенному приходу, узнать людей. По этой причине они легко стали позитивистами, материалистами - так они называли сами свои убеждения. И все они больше всего любили христианские праздники - Рождество и Пасху. Это были общемосковские праздники, их торжественная и радостная стихия захватывала всех.

Перед Пасхой мыли и скребли всю квартиру. Ели постное. Ходили в Успенский собор в Кремль на Двенадцать Евангелий. Хотя это была очень длинная служба, все семейство с благоговением ее выстаивало, и бабушка всю жизнь вспоминала красоту пения, чтений и перемен облачений священников. Бабушка говорила, что в церкви душа настраивается на светлый лад, и в жизнь входит гармония.
Всю Страстную субботу пекли куличи, закладывали пасхи в деревянные пасочницы с крестом наверху и с рисунком стеблей и листьев на гранях. И куличи и пасхи готовились по старинным рецептам. В квартире стоял запах ванили, цукатов, свежей сдобы. Вырезали из цветной бумаги кружевные салфеточки, разрисовывали вареные яйца. Вечером толпы шли в Кремль на заутреню. Если не удавалось протиснуться в Кремль, бабушка с мужем, с братьями и друзьями бродили из церкви в церковь. Кресты на церквах были подсвечены, колокольни по контурам обрисовывали маленькие лампочки. В полночь начинался малиновый пасхальный звон колоколов.

Бабушка рассказывала, что в церкви все ждали, когда за закрытыми царскими вратами послышится, словно издали возглас: - ХРИСТОС ВОСКРЕС! - и распахнутся врата, и священник в праздничных ризах с поднятым крестом появится и будет много раз возглашать: - Христос воскрес! - И вся церковь каждый раз радостно ответит: Воистину воскрес!

И по всему городу, и по небу, и по домам эту весть разнесут сотни колокольных голосов. Все христосуются. Особенно рады юноши-студенты. Они могут поцеловать любую девушку, что они и делают с великим ликованием. А в церковных дворах появляются из освещенных дверей крестные ходы с горящими свечками, золотыми хоругвями. Везде слышится праздничное церковное пение. На улицах тихо, тихо, торжественная, вдумчивая тишина. Бабушка говорила, что и на душе делается тихо и не хочется эту тишину нарушать...

Потом по улицам и переулкам движутся маленькие золотые огоньки - это люди несут по домам зажженные в церквах свечки. Все друг другу улыбаются, праздник всех объединил...

Хотя в Петровско-Разумовском с начала века скрывались революционеры и вели активную пропаганду среди студентов, никто из бабушкиных братьев не увлекся политикой. Они учились; занимались репетиторством, чтобы подзаработать денег; на каникулах путешествовали по Кавказу и Крыму на своих двоих, а за ночлег и кормежку трудились во дворах местных крестьян: где помогут заготавливать сено для коров, где переложить крышу, где вычистить бочки для нового вина...
Они считали, что свою судьбу человек в состоянии наладить сам, и совсем незачем добиваться социальной справедливости кровавым путем, ведь на чужих слезах счастья не построишь... Они собственным трудом готовили свое будущее, выбирались из нужды. Это были крепкие, жизнестойкие, ясные люди.

В феврале 1914 года родилась моя мама, а в июле молодые родители, взяв с собой ребенка, поехали на практику под Царицын.  Там в августе они узнали, что началась война.
Дедушку - германского подданного (он не успел взять русское гражданство, т.к. не достиг совершеннолетия 21 года, и считался подданным Германии, как рожденный от гражданина этой страны) арестовали и в кандалах увезли в ссылку в городок Котельнич Вятской губернии. Бабушка поехала к нему. Только на короткое время она снова попала в Москву.

Хотя всего четыре месяца не была она в Москве, она поразилась перемене даже атмосферы в городе. На улицах больше людей в военной форме. Появились калеки. Всюду какая-то спешка, что-то нервное. На Кузнецком мосту бабушка увидела погром немецкого магазина роялей. Пианино и рояли падали на булыжники из окон второго этажа и разбивались со стоном. У бабушки сердце сжималось, ей было страшно смотреть на пьяных варваров, которые дико вопили, матерясь, и крушили мирные немецкие инструменты, как будто это были вражеские пушки, угрожавшие их жизни… Заодно разбили чей-то винный погребок, вино текло вдоль тротуара, и возле этих ручейков уже валялись упившиеся. А те, кто еще мог держать голову, лакали вино, как псы. Бабушка говорила, что в тот раз она впервые наблюдала людей, потерявших человеческий облик. Сколько еще ее ждало таких встреч...

Еще раз моя бабушка вернулась в Москву через четыре года в 1918, когда Москва стала вновь столицей.

           ***
Она приехала в Москву хлопотать об отправке семьи в Германию. У дедушки уже вовсю разгорался диабет, и он стремился за границу в санаторий. В России становилось все труднее прокормиться здоровым людям, а больному диабетом нечего даже было мечтать, что он сможет соблюдать свою сложную диету. Ленин при заключении Брестского мира пообещал Германии интернировать ее подданных. Вот тут-то и пригодилось дедушкино немецкое подданство для спасения жизни.
Нужно было оформить все документы для выезда, собрать вещи, проститься с братьями, получившими в Москве работу.

Сначала бабушке показалось, что Москва мало изменилась после революции. Все те же извозчики, трамваи, многолюдство... Но вдруг она заметила, что на тротуарах так много семечной шелухи, бумажек, пыли, словно их перестали подметать. Изменился характер толпы, заполняющей улицы. Она стала большей частью состоять из людей окраины, тех, что лузгают семечки на ходу и выплевывают шелуху себе под ноги, толкаются и грубят. Сейчас они словно бравировали своей бесцеремонностью, навязывали свой стиль поведения окружающим, а культурные москвичи старались проскочить поскорее, быть понезаметнее, чтобы не спровоцировать новых хозяев города на скандал. Никогда еще люди не ругались так охотно, с такой яростью...

Вечером с бульваров слышались звуки гармошки, топот, визгливые женские голоса, взрывы хохота.

Бабушка рассказывала, что тяжелое впечатление произвел на нее и Кремль. Ведь с 3 марта 1918 года Москва снова стала столицей. Все начальство спешно перебиралось сюда, 12 марта Ленин въехал через Троицкие ворота в Кремль, и теперь туда вход был только по пропускам. Ходили слухи, что кремлевские Чудов и Вознесенский монастыри закрыты, монахи выгнаны на улицу, что в палатах разобраны царские троны, со стен сбиты орлы, сняты иконы.

Перед майскими праздниками изувеченный артобстрелом 1917 года Кремль и вовсе преобразился.
Кутафья башня стала совсем похожа на толстую купчиху, обвитая красной тканью, увешанная плакатами и лозунгами типа: «Да здравствует красное знамя свободного труда!» От Кутафьей башни к Троицкой вел коридор из красных флагов. Гнетущее впечатление производило панно на месте старинной иконы на башне. На панно был изображен красный воин победитель.

       - Надо отсюда уезжать, - сказал дедушка, разглядывая воина на панно. - Теперь вместо молитвы будут битвы, вместо дела - митинги... Красные тряпки с бессмысленными заклинаниями... Я что-то ничего хорошего от этого не жду...

       ***
Теперь бабушка рассталась с Москвой надолго - до 1924 года, когда ностальгия заставит ее снова изменить свою жизнь...

Опубликовано: "Москве - с любовью. Воспоминания москвичей", Независимая служба мира, Москва, 1994 (составитель - О. Постникова)