Реки судеб человеческих Глава 10

               

                Глава 10.

                Иван

Лето сорок третьего года выдалось жарким. Иван

со своей группой разведки был востребован командова-
нием дивизии так часто, что порой разведчики больше

времени проводили за линией фронта, чем в располо-
жении своей дивизии.

Немцы укрепились на западном берегу реки Миус
основательно, и находить пути проникновения в их

тыл было очень непросто. Но разведка на то и развед-
ка, опыт с каждым новым походом делал группу все

более уверенной в своих действиях, и Иван, и Василек

владели немецким в такой степени, что смело надева-
ли немецкую форму и, оставляя отряд из шести-семи

человек в засаде, смешивались с немецкими солдатами

в донбасских селах, прислушиваясь к разговорам, на-
блюдая за передвижениями частей бронетехники, про-
довольствия и амуниции.

Сведения, которыми они снабжали штаб дивизии,

были бесценны. Они хорошо знали дислокацию немец-
ких войск в Степановке и Мариновке. Долгие рейды по

тылам пролегали через расположенную на берегу Миуса
Дмитровку и возвращались к своим через Куйбышево.
Они старались избегать даже самых незначительных
стычек с немцами, хотя руки чесались, и не раз. Языков

в таких рейдах они не брали, если возникала такая не-
обходимость, то это была отдельная операция.

Но иногда, возвращаясь к своим, уже у самой пере-
довой, если шел такой фарт, когда какой-нибудь бедола-
га отошел в сторону по нужде или просто покурить, ну,

тут сам, как говорится, бог велел. Язык – это особенный

счет, тут тебе и отпуск может предоставиться, а с таким
счастьем, как побывать в родном доме, никакая другая
награда не сравнится.

В этот раз Иван, Василек и сержант Нефедов, са-
мый старший по возрасту боец в подразделении, вы-
полняли задачу по рекогносцировке передового края

противника. Шестеро бойцов ждали их на берегу Миуса

в хорошо замаскированном месте, овражке, густо по-
росшем кустарником. Там же спрятаны были две лодки,

на которых, дождавшись ночи, разведчики перебрались
на вражеский берег.
Нефедов, несмотря на свои пятьдесят лет, был
очень ценным человеком в разведке, сибиряк, охотник,
он был очень силен, что называется, широкая кость и
кулаки, как кувалды.
Его брали с собой тогда, когда нужно было взять
пленных. Языка немецкого он не знал, но Иван с
Васильком умели, в случае чего, не подставлять его под
разговор. К вечеру Иван забеспокоился о том, что они
слишком увлеклись и далеко отошли от переднего края,

возвратиться надо было не позднее того часа, когда ста-
нет окончательно темно, после этого короткой летней

ночью времени на переправу останется совсем мало.
Обратный путь был им известен буквально до
каждого кустика, каждой ложбинки, на кону была

жизнь, и разведчики, каким бы ни был кураж, уме-
ли привести себя к хладнокровию. Вечные присказки

Василька не были в этом деле лишними. Если кто-то из
молодого пополнения ускорял шаг, видя перед собой

спасительную водную гладь, путь домой, Василек при-
крикивал на него:

– Или тебя мама в детстве не учила, что суетиться
вредно для полового созревания?

Нефедов первым увидел, что на их выверенном
пути, которым они следовали к своим лодкам всего два
дня назад, появилось новое неожиданное сооружение,

блиндаж, и опоясывающая его линия окопов, уходя-
щая затем влево вдоль реки. Разведчикам также нужно

было уходить влево, где километрах в трех находилась
их группа прикрытия. Окопы тянулись метров на сто, и
в конце был сооружен еще один блиндаж с пулеметным
гнездом. Было похоже, что немцы чувствовали себя в

этих укреплениях спокойно, скорее всего, это были са-
перы, которые возводили фортификацию, а не боевые

части, которые еще просто не заняли свои позиции.

Впрочем, пулеметные гнезда и охранение было вы-
ставлено, как и полагается, со всей немецкой тщатель-
ностью.

Решение было простое: идем, не таясь, к крайнему

блиндажу, а там – по обстановке. Солдаты, носившие-
ся со стройматериалами, раздетые до пояса, не обра-
щали на них внимания, считая, что они как раз из того

подразделения, которое охраняло периметр. А охрана
решила, раз они их не знают, то это – строители. На то
и был расчет. У крайнего блиндажа, кроме двух солдат
у пулемета и, как сообщил Василек, двоих в блиндаже,
никого больше не было.

Иван скомандовал коротко: «Я убираю пулемет-
чиков, вы разберитесь с теми, кто в блиндаже, одного

возьмете с собой, сами решите которого».
Стройка была шумной, стук молотков, визг пил,
громкие команды. Так что бояться слегка нарушить

этот гам смертным вскриком выбранных судьбой не-
счастных не стоило. Но и такого вскрика Иван своим

жертвам сделать не позволил. Два удара ножом в серд-
це каждому встретившему удивленно невесть откуда

свалившегося к ним в окоп офицера. Он оставил их на

месте, привалив к стенкам окопа так, будто они задре-
мали.

Нефедов с Васильком уже были в блиндаже. За
столом лицом к ним сидел толстый парень с лычками
ефрейтора. Мундир был расстегнут, и майка с трудом

сдерживала внушительный живот. Он только что от-
крыл банку с тушенкой и, нанизав на нож приличный

кусок, нацелил его себе в рот, в другой руке толстяк дер-
жал ломоть белого хлеба. И когда, глядя на треуголь-
ник тушеного в желтом желе мяса, ефрейтор плотоядно

облизнулся, неожиданно перед ним образовалось улы-
бающееся лицо рядового немецкой армии по кличке

Василек. На чистом немецком языке Василек попенял
толстяку: «Разве мама тебя в детстве не учила, что с
ножа есть опасно? Можно порезаться», – и коротким
ударом в ручку остро наточенного клинка вогнал его
немцу в рот, пробив шею между третьим и четвертым
позвонком. Нефедов действовал без слов, по-простому:
оглушил худощавого фрица кулаком по затылку, надел
на голову мешок, и вдвоем они вытащили его в окоп.
– Офицера взяли, – объяснил Нефедов Ивану, –
его и тащить легче, второй кабан килограммов на сто
пятьдесят был.
Они выбрались из окопа и, поместив пленного

между собой, повели его, словно прогуливаясь, к бли-
жайшему оврагу. Там Нефедов взвалил его на плечи, и

разведчики побежали, выбирая тропку в глубине рос-
шего вдоль реки кустарника. Отбежав метров за двести,

услышали пронзительный вой сирены и сразу над ними

засвистели пули. Видимо, обнаружили трупы пулемет-
чиков и толстяка, так и не пообедавшего свиной тушен-
кой. Немец вроде пришел в себя, Нефедов сгрузил его

на землю, и Василек приказал ему бежать, ткнув для
лучшего понимания в бок парабеллумом.

– Командир, прихвати этого нехристя, а мы поо-
глядываемся, как бы погони не было.

В этот момент рядом шлепнулась мина и затем
сразу вторая. Нефедов упал, громко вскрикнув, осколок
разворотил ему плечо. В ногу ранило и немца. Василек
метнулся к нему и вежливо спросил:
– Идти сможешь? Или пристрелить тебя сразу,
чтобы не мучился?
Тот промычал что-то утвердительное, в смысле,
постараюсь, но самостоятельно двигаться, похоже, не
мог. На этот раз Сенцов завел его руку к себе на плечи

и продолжил движение к лодкам, позволив немцу опи-
раться на него в полную силу. Мины были случайные,

преследование, если и началось, то в неверном направ-
лении.

Через несколько минут Иван выбрался на берег
реки, до своих было еще не меньше двух километров. В

кустах, у деревянного мостка в две доски, лежала выта-
щенная на песок лодка, вернее то, что от нее осталось.

Корму снесло шальным снарядом или миной, но на носу
было сухо, и Иван решил посмотреть, что у пленного с

ногой. Он уложил его в лодку и собрался стащить с ра-
ненной ноги сапог.

И вдруг немец на чистом русском попросил:
– Снимите с меня мешок, я задыхаюсь!
Иван сдернул с головы пленного мешковину и

обомлел, на него смотрел Курт Рихтер. Курт, привы-
кая к свету, щурился, но через мгновение и он открыл

потрясенно рот, не в силах произнести простое рус-
ское имя Иван. Они обнялись, так и не начав говорить.

Наконец, Сенцов отстранился и тут же стянул с Курта

сапог, вытащил из вещмешка бинт и туго перетянул
ногу выше колена.
– Будешь, как твой батя, с палочкой ходить, – это
были первые слова, которые прозвучали между ними

после разлуки в десять лет. Курт при этих манипуля-
циях Ивана с трудом сдерживал стон, но невероятность

происшедшего адреналином залила боль. Слова, кото-
рые теснились в голове, перегоняя друг друга, не позво-
ляя каким-то из них выговориться первыми, застряли

у него на языке, и наконец он спросил совершенно не-
ожиданное:

– Ты нашел ее? – Иван замер, отбросил сапог, ко-
торый попытался надеть обратно.

– Ничего, и так до санитаров доберешься.
Потом снял с шеи цепочку золотую с оловянным
крестиком, ту, что Ангелина когда-то подарила ему, и
надел на Курта.
– Нашел я ее и тут оказался, и с тобой встретился

благодаря ей. Долго рассказывать, времени нет, – он на-
шел сучковатую палку, валявшуюся рядом, и всучил ее

Рихтеру, – уходи немедленно.

– Как же так, – Курт опешил, – с тобой-то что бу-
дет?

Иван вновь обнял его:
– Нету у нас времени поговорить, секунды нет, а
ты все равно не вояка, так что живи, иди, Курт, дорогой
мой, и не оглядывайся.
Когда Василек приволок теряющего сознание
Нефедова, Иван был один.
– Как ты? – он заглянул в прищуренные от боли
глаза раненного.
– Доползу, только давайте скорее.

Сенцов попытался поддержать Нефедова с другого
боку, но как только прикоснулся к раненому плечу, тот

так громко застонал, что пришлось вести его по оче-
реди, попеременно меняясь, они добрались до своих.

Василек так и не спросил командира, куда делся «язык»,
и только уже на своем берегу, когда они остались одни,

молча развел руками, всей мимикой лица задавая во-
прос:

– Где немец?
– Тебе как? Правду, или...
– Или, – перебил его старшина.
– Утонул, кинулся в реку и пропал.
– А правду? – тихонько прошептал Василек.
– После войны, Паша, после войны.
Но до конца войны было еще далеко, а особый
отдел был близко. Сведения, добытые разведгруппой,
были настолько впечатляющими, что потеря языка (был

тяжело ранен и утонул в реке, ну, не дотащили) – обыч-
ное дело, не вызвало никаких вопросов. Но так объ-
яснили эту ситуацию Сенцов и Васильев. Другое дело

Нефедов. В медсанбат его доставили уже в бессозна-
тельном состоянии. Он всерьез рассчитывал на поощре-
ние, которое мог получить при захвате пленного, очень

ему нужно было в отпуск, сильно беспокоили письма
из дома, жена болела, и с детьми, в случае чего, некому
было остаться. Он уже в бреду все повторял, что немец,
офицер, очень ценный.
– Мне, будьте добры, десять суток отпуска, мне
домой край как нужно.

А когда пришел в себя, не мог поверить, что нем-
ца не дотащили до своих. Василек специально прие-
хал к нему, все вроде разъяснил, но тот твердил свое:

«Я его взял, на себе тащил, отпуск, мол, все равно

полагается», – и так упорно он это твердил, что в конце

концов начальник особого отдела вызвал к себе капита-
на Сенцова. Выслушав Ивана, объяснением разведчика,

чья репутация была безупречна, особист остался удов-
летворен, и отпустил его без каких-либо замечаний, но

листок с несколькими строчками об этом инциденте
положил в папку с личным делом капитана.
Отпуск за прошлые заслуги и за последний рейд
Иван выхлопотал и для Нефедова, и для Васильева.
Затишье на фронте предполагалось продолжительным,
и начальство, довольное донесениями разведчиков,
возражений к такому поощрению бойцов не имело.

Павел Васильев отправился на свою и Ивана ро-
дину тем же вечером, каким получил предписание на

десять дней отпуска. Дорога заняла двое суток и к ночи

третьего дня он сошел с поезда на перрон родного го-
рода.

Счастье переполняло сердце сержанта, он с на-
слаждение вдохнул запах растущей возле вокзала липы,

высаженных в клумбах цветов, всего такого знакомого с
детства аромата, того, что называется родиной.

И во всю эту благодать вдруг вмешался крик о по-
мощи. Возле столпившихся у ларька с нехитрой при-
вокзальной снедью пассажиров молоденькая светлово-
лосая девушка отбивалась от сильно пьяного майора,

осыпавшего ее матерной бранью, обещавшего откру-
тить ****ской шалаве голову. Публика, не желая вме-
шиваться в скандал, жалась в сторонке, и девушка от

криков перешла к причитаниям: «Пожалуйста, не тро-
гайте меня, вы пьяны, я вам ничего не обещала».

Василек вполне добродушно предложил майору
оставить девчонку в покое:

– Брось, командир, давай остынем, нам для дру-
гого силы беречь надо, – но офицер глянул на старшину

такими злобными, налитыми кровью глазами, что тот

сразу понял, доброго разговора с этим парнем не полу-
чится, и точно, майор взревел, словно раненый зверь:

– Это что, сука, твой хахаль? Это он тебе юбку за-
дирает? – и со всего маху засветил Павлу в лицо. Только

разведка такого безобразия допустить не могла, и руку,
нацеленную в зоркий, так необходимый разведчику,

глаз, Василек перехватил, вывернул ее привычным при-
емом, и опустил майора, взвывшего от боли, на колени.

В этот момент в ситуацию вмешался появившийся на
перроне патруль.
Картина была неприглядная: старшина избивает

майора на глазах толпы гражданских. Молодой лейте-
нантик решил, что налицо грубейшее нарушение во-
инской субординации, и Василька вместе с майором

отвели в комендатуру. Майор от всех этих событий
разом протрезвел и, прикинувшись овечкой, всю вину
за драку возложил на младшего по званию. Он что-то
плел про то, что сержант приревновал его к девушке и
что-то про свою сложную миссию, он был заместителем
начальника саратовского военкомата и ехал на Урал за
очередным набором призывников.

И как ни отбивался Васильев, как ни просил по-
звать кого-нибудь из свидетелей, его до утра оставили

в камере с решетками на окнах. На беду Василька в ко-
мендатуру наведался офицер особого отдела и очень

заинтересовался этим нечасто случающимся делом.

На столе у начальника комендатуры лежали изъ-
ятые при задержании Павла вещи, и особист, присев к

столу, с согласия хозяина кабинета решил их рассмо-
треть поподробнее. Вещмешок был набит до отказа

подарками родным: банками с тушенкой, сахаром, си-
гаретами и прочим барахлом, не представляющим ин-
тереса. Документы фронтовика были в порядке, в том

числе и наградные, которые вызывали одно только ува-
жение.

– Парень – герой, разведчик, – резюмировал на-
чальник комендатуры, – ну дал разок по морде пьяни-
це, чего его держать, у него отпуска всего-то пара дней

останется.

Особист вроде не возражал и, уже встав из-за сто-
ла, вдруг задержал взгляд на незамеченном прежде

кончике белой бумаги, выглянувшем из книжки крас-
ноармейца.

Вчетверо сложенный листок, на который до него,

действительно, никто не обратил внимания, оказал-
ся письмом Ивана к родителям. В конце этого письма

прописан был адрес дома и фамилия хозяев, Сенцовы.
Профессиональная память чекиста тут же подсказала,

фамилия когда-то мелькала в его делах, и только про-
читав письмо, офицер вспомнил, с чем она была связана

– с исчезновением немецкого юноши. Неприятная исто-
рия, о которой хотелось забыть, но вот оно и продолже-
ние, усмехнулся офицер.

У Ивана среди обычной информации о том, что он
жив и здоров, и что скоро немца погоним из страны,
среди вопросов о здоровье родителей и другой родни
была одна строчка: «Встретил я друга старого, и тебя,
мама, успокоить хочу, ты о нем очень при расставании

волновалась, так он жив, только теперь с палочкой хо-
дить будет, как его отец, Бертольд».

Не напиши Иван имя отца Курта, положил бы осо-
бист этот листок обратно, на этом дело бы и кончилось.

Но имя немца воскресило окончательно в памяти этого

служаки всю историю десятилетней давности, сделав ее
понятной и ясной, как день.
И закрутились жернова карательной карусели.

Родителей Ивана трогать не стали, ничего ново-
го те сказать все равно не смогли бы, а прежний страх

ответственности за то, что не усмотрели за немецким

юношей, отправившимся предположительно в распо-
ложение немецкой школы пилотов в Липецке, у особи-
стов города Энгельс остался. Так что первый запрос о

том, не происходило ли с командиром разведгруппы

капитаном Сенцовым каких-либо неординарных про-
исшествий, связанных с контактами между ним и во-
еннослужащими или гражданскими лицами Германии,

пришел в штаб двадцать восьмой армии и был переа-
дресован в особый отдел двести сорок восьмой дивизии.

Начальник особого отдела подполковник Ниязов

достал папку с личным делом Сенцова и удовлетво-
ренно крякнул. Никогда не подводило его чутье старой

ищейки, чувствовал, что скрывает Сенцов что-то такое,

но старые его заслуги, ордена с медалями затмили хо-
лодный анализ происшествия.

И тут лицо подполковника помрачнело. Понимал
он и то, как сложно эту ситуацию придется объяснять

руководству, мол, чувствовать – чувствовал, а надлежа-
щих действий не предпринял.

– Ну, даст бог, пронесет! – и Ниязов сплюнул до-
садливо. – Вот ведь какая пакость! Чуть понервничаю

и тут же бога вспоминаю. А бога нет, – повторял он, пе-
рекладывая скопившиеся бумаги из папочки Сенцова,

– бога, товарищ подполковник, нет! – И наконец лег
на стол тот самый листок с объяснениями командира

разведгруппы о том, как взяли языка, как его ранило, и
как он в речке утонул.

– И ведь сразу мне тогда подумалось, у такого пар-
ня, как капитан Сенцов, да чтобы раненый пленник су-
мел уйти, да еще и утонуть.

Ивана арестовали в тот же день, как пришел за-
прос. А через сутки к нему присоединился и Василек.

Держали их в разных камерах, но били одинаково ста-
рательно. Показания Нефедова прилагались к обвине-
нию, как доказательные. Нефедова не тронули, удов-
летворились тем, что он изложил версию, удобную для

следствия. Мол, ему тоже очень странным показалось,
что бывалые разведчики ни с того ни с сего потеряли
ценного фрица – офицера.

– Я, – говорил Нефедов, – думаю, что они его от-
пустили, а почему, не могу знать, – и добавил, – может,

дал им чего ценного.

Последнюю фразу старый солдат говорить не хо-
тел, но прижали его, напугали, что с домашними разбе-
рутся, ну он и подписал показания в таком виде. Сенцов

был так избит, что на допросы ходить уже сам не мог,
его приносили охранники, и он с трудом удерживался,
сидя на табурете, от того, чтобы не упасть. Приговорили

обоих к расстрелу, так ничего существенного не добив-
шись.

– Да, был у меня друг до войны, немец, но не видел
я его лет десять, больше мне сказать нечего.
Василек рассказать мог и того меньше:
– Я как догнал командира, немца при нем не было,
утонул, командир сказал, а я капитану Сенцову верю,

как товарищу Сталину. И я вам, товарищи особого от-
дела, клянусь, что никогда не вру, меня в детстве этому

мама научила.

Правда, балагурить Василек мог первых часа два,

потом только мычал, сплевывая кровь с разбитых де-
сен. Расстрелять обоих обещали перед строем, как пре-
дателей, вступивших в братание с врагом.

Дверь камеры Сенцова заскрежетала открываю-
щим ее засовом поздним вечером, накануне предпола-
гаемого приведения приговора в исполнение. Его вы-
вели в коридор и, часто останавливаясь, так как идти

нормально он не мог, а тащить его вохре не хотелось,
в конце концов добрались до кабинета начальника.
Усадили на этот раз Ивана не на табурет, а на стул, и он
с облегчением смог откинуться на спинку. Руки в этот
раз ему оставили свободными.
«Решили, что я ими уже ничего не смогу сделать»,
– горько подумалось Ивану. Пришло успокоительное
безразличие ко всему, не бьют, и то ладно.

Смерть Ивана не пугала, столько вокруг него на-
роду погибло, такого он навидался, что само то, что так

долго его миновали и пуля, и снаряд, даже не ранило
серьезно, так, царапнуло пару раз, казалось странным

и незаслуженным. Теперь все разом придет, словно ко-
пилось где-то там на небесах, а впрочем, засомневался

Иван, скорее не на небесах – в аду. Потому как не вра-
жья пуля, а свои под выстрел поставят. Да, обидно, но

если по правде сказать, так и есть за что, отпустил он
офицера немецкого, его был выбор.
Только не жалел Сенцов об этом. Пришлось бы во
второй раз, и вновь отпустил бы Курта. Иван был уверен
в друге детства. Курт – солдат, не убийца и не садист.
Да, не часто Сенцов вспоминал о нем в последние годы,
но увидел – и пронзило сердце, не было лучше друга в

его жизни, как и женщины единственной, любимой, и
остаются их образы главными во всей его судьбе.

Прервав мысли ушедшего в себя Ивана, откры-
лась дверь, и в кабинет вошел генерал-лейтенант

Бессмертнов. Он сел напротив Сенцова, долго молчал,

разглядывал осужденного на смерть полуживого, в ра-
зорванной окровавленной гимнастерке с темными, не

выцветшими, оставшимися от сорванных погон, поло-
сками на плечах.

Наконец генерал заговорил:
– Ангелина погибла, застрелилась. Моя вина, не

помог пережить расставание с тобой. Последние ее сло-
ва – твое имя, Ванечка. Иван стиснул рукой горло, что-
бы не закричать.

– Я любил ее, Ваня, больше жизни, да тебе ли это

говорить? – Генерал замолчал. – За твоей судьбой на-
блюдал и прежде, а после ее смерти меня с тобой как

будто связывает что-то такое, объяснить не смогу. Нет
у меня к тебе ненависти, а наоборот, раз ты ей так дорог
был, так и мне ты небезразличен, – он встал, закурил,
предложил сигарету Ивану, тот отрицательно помотал
головой.
– Так что, пока ты жив, для меня словно ее частица

тоже жива. Все, что могу для тебя сделать в такой дрян-
ной ситуации, это заменить расстрел штрафбатом. Если

согласен, скажи.
Иван качнул головой на этот раз утвердительно.
– Может, какие просьбы есть? Говори, времени у
нас мало.

Иван поднял на генерала глаза, вытер рукой розо-
вую пену с губ:

– Сержанта Василькова пусть со мной в штрафбат

отправят, он ни в чем не виноват, и еще пусть мне пор-
тсигар вернут.

Бессмертнов подошел к капитану, хотел дотро-
нуться до него, похлопать ободряюще по плечу, но не

посмел, словно лик Ангелины встал между ними. Она

нежными своими руками прикасалась к этому челове-
ку, и ревность вновь остро уколола в самое сердце.

– Сделаю, – коротко пообещал генерал и ушел,
тихо прикрыв дверь.
В камере Иван лег ничком на топчан.
Пульсирующая, нескончаемая боль его изломанного
тела уступила место заполнившей все его существо

тоске, черной, безнадежной тоске по навек утрачен-
ной любви. «Ангелины больше нет на этой земле». Эту

мысль его сознание не в силах было принять.
Да, они расстались, и слова она произнесла такие,
что надежды на то, что они встретятся, что он еще хоть

раз обнимет ее дурманящее сознание горячее тело, при-
жмется своими губами к ее сладким губам, Ангелина

не оставила. А все-таки где-то на самом донышке его

души теплилась вера в то, что что-то может произой-
ти, что-то измениться, и они все равно будут вместе.

И этот маленький тайный огонек был сильнее всяких

иных причин жить. И вот он погас, и один вечный хо-
лод поселился в душе Ивана. Мгла, из которой не было

выхода к свету.
«Как-нибудь доживу, – думалось ему, – а потом

люди говорят, что после жизни там, на небесах, встре-
титься могут те, кто любил сильно, а мы с Ангелиной

любили друг друга, так любили, что и слова подходяще-
го для любви такой не подберешь. Но уж если небеса и

впрямь ищут таких, как мы с любимой моею, то лучших
для такого примера не найдут».
И полегче стало дышать Ивану от этой мысли.
«Там я ее встречу, непременно встречу, так что и

умирать мне не страшно», – с этим он и забылся разо-
рванным тревожным сном.

Утром в камеру к Ивану перевели Василька, к обе-
ду вернули портсигар.

Перед тем как оказаться в одном из штрафных ба-
тальонов, Сенцов и Васильев провели десять дней в по-
левом госпитале. Все-таки некоторое понимание о том,

что расходный материал, каким являлся личный состав
штрафбата, надо сделать пригодным хотя бы для одной
атаки, у командования войсками имелось. А эти двое в

том состоянии, в которое их привели мастера заплеч-
ных дел, не то что в атаку, до окопа не добрались бы без

посторонней помощи.

Штрафная рота, в которую прибыли вновь испе-
ченные штрафники, была придана, как и еще две дру-
гих, непосредственно к штабу двадцать восьмой армии.

И воевала она все там же, на Миус-фронте. Так что для
Ивана и Василька немногое изменилось. Армия та же, и
театр военных действий тот же. Только к этому времени

затишье заканчивалось, и армия готовилась к большо-
му и долго ожидаемому наступлению.

Сразу по прибытии Сенцова вызвал к себе коман-
дир роты. Майор, назначенный командовать штрафной

ротой, более подходящей по составу и вооружению на
батальон, не был штрафником, получил должность по

личной просьбе. И не потому, что привилегии при на-
значении в штрафное подразделение у такого офице-
ра были выше, чем у обычного строевого командира,

просто ему надоело быть в резерве после расформиро-
вания потрепанного в боях батальона, в котором он был

комбатом.
– Наслышан о тебе, Сенцов, хочу дать тебе взвод.
Ты ведь на этом участке фронта разведподразделением
командовал, а нас как раз для такой цели использовать

будут, разведки боем, ты ведь тут каждый кустик зна-
ешь?

Иван отрицательно мотнул головой :
– Мне людьми командовать нельзя, не готов.
Майор внимательно посмотрел в лицо бывшему
капитану.

– Рановато ты, брат, сединой обзавелся, поди, до-
сталось крепко?

Иван поседел в ту ночь, когда Бессмертнов сооб-
щил ему о том, что Ангелины больше нет. Естественного,

светлого цвета волосы остались только на макушке.
– Ладно, ступай, но помни, если что со мной в бою
случится, командование возьмешь на себя.
Василек с тревогой наблюдал за тем, как Сенцов

вел себя перед приближающейся атакой. Павел в пер-
вый же день огляделся, оценивая ситуацию в подразде-
лении. Он с удивлением отметил, что обмундированы

солдаты и офицеры были вполне прилично. На воору-
жении были автоматы ППШ, рота и называлась ротой

автоматчиков. И кормили людей, пожалуй, лучше, чем
в обычной стрелковой роте.
Пополнение, с которым прибыли в подразделение

Сенцов и Васильев, состояло частично из проштрафив-
шихся солдат и офицеров, частично из зэков, которые

вели себя тихо, команды выполняли беспрекословно, и
тех стереотипов, которые расхожи были в разговорах о

штрафниках, Василек не наблюдал. У него и вовсе на-
строение приблизилось бы к приподнятому, если бы не

Иван.
– Ты, товарищ командир, как я только увидел тебя
таким седым во всю голову, напугал меня шибко. Нам
повоевать счастье привалило, а это ведь куда лучше,
чем к стенке прислониться. А волосам блондинистым,
что у тебя на макушке демонстрацией возмущения от

сдачи мущинских позиций остались, пополнения до-
ждаться нужно, как новые вырастут, они к цвету насто-
ящему и вернутся. Ты только про жизнь думать должен,

– Василек притормозил свой монолог, с опаской глянув
на Ивана, – а не про... сам знаешь, про что.
Слово «смерть» произнести не решился. Но Иван,

оказавшись в окопе, увидев немецкие укрепления, как-
то ожил, загорелся огонек в глазах, а когда к нему при-
жался плечом ротный, попросив в бинокль оглядеть

фрицевские позиции, тут же включился в обсуждение

плана захвата плацдарма, расположенного в их зоне от-
ветственности.

Силами двух взводов отвлечь внимание против-
ника ложной атакой, сберегая личный состав, отсту-
пая под огнем на подготовленные позиции, а основную

группу отправить известными Сенцову тропами в тыл
первого эшелона немецкой обороны.
В три часа ночи операция началась. Иван, покидая
окоп, привычным движением провел рукой по груди,

нащупывая оловянный крестик. Ни цепочки, ни кре-
стика, выдохнул, мотнул головой, не пустил в душу не-
выносимое, «с ним больше нет и Ангелины». Все заглу-
шил жар рискованной затеи пробиться незамеченными

в глубь обороны врага, и он повел бойцов в ночь.

Вместе с Васильком они быстро достигли тех мест,
которые могли преодолеть с закрытыми глазами, и к

тому времени, когда дважды неудавшиеся атаки, про-
демонстрированные в открытую двумя оставшимися на

своих позициях взводами, захлебнулись, взвод штраф-
ников уже приготовился атаковать немецкие позиции

с тыла.

Три красные ракеты взлетели в небо, уже подер-
нутое зарей, и в течении получаса штрафники заняли

траншеи и блиндажи первой линии немецкой оборо-
ны. Вслед за ними развить наступление должен был

пехотный полк родной двести сорок восьмой дивизии
и приданный ему танковый батальон. Но по какой-то
причине атака основных сил задержалась, а немцы

организовали контратаку штурмовой бригадой, под-
держанной танками. Штрафники запросили огневой

поддержки полковой артиллерии, и танки этим огнем

отсекли, но превосходящие силы немецкой пехоты про-
рвались к своим укреплениям, и в траншеях завязался

рукопашный бой.

Патроны у большинства бойцов в ходе атаки, в ре-
зультате которой были заняты эти позиции, закончи-
лись, для длительной обороны они готовы не были, по-
этому штыки-ножи, приклады автоматов, да саперные

лопатки пошли в бой.
Иван был в своей стихии, и несколько немецких

трупов застыли в узком проходе между двумя блинда-
жами, вторую сторону прохода занял Василек.

Белобрысый сухопарый фриц, тоже отбросив ав-
томат с пустым магазином, с кинжалом в руке встал

перед Иваном тогда, когда уже слышны были рев трид-
цать четверок, и раскатистое «ура» сметало перед собой

последнее сопротивление немецкого подкрепления.

Белобрысый был серьезным противником, и гла-
за его горели даже не ненавистью, а азартом боя. Иван

отразил первую его атаку и приготовился применить

привычный ножевой прием, который требовал ловко-
сти руки и должен был стать неожиданным для про-
тивника, но в какой-то момент едва сросшиеся кости

переломанных пальцев на мгновение замедлили отра-
ботанное движение, рукоятка ножа не приняла нуж-
ное положение. У фрица пальцы были в порядке, и он

ударил первым. Немецкий клинок вошел в левый бок
Сенцова почти до на всю длину, но вынуть его немец
не успел. Иван, опоздав лишь на долю секунды, всадил
свой нож белобрысому в висок, пробив череп насквозь.
Он еще пытался устоять на ногах, но силы быстро
уходили. В траншее солдаты подоспевшего пехотного
полка добивали оставшихся в живых немцев, а Василек
стоял на коленях перед Иваном и не решался выдернуть
клинок, вошедший глубоко в тело командира.

– Потерпи, браток, санитары подоспеют, в госпи-
тале врач сам нож вынет. Это, Ваня, обычное дело, тебе

только потерпеть нужно несколько минут.
Иван смотрел на него своими синими глазами и

улыбался. С его губ стекала тонкая струйка крови, ме-
шала говорить, но он все-таки произнес:

– Ну, давай, Василек, расскажи, как твоя мама го-
ворила, что умирать – это очень вредно для здоровья.

Он даже попытался рассмеяться, но закашлялся и
замолчал. Василек все кричал, звал санитаров. Вытирал
слезы, которые не мог и не собирался сдерживать. Он

видел, что Иван умирает, и им овладело непривыч-
ное для него состояние растерянности от собственной

беспомощности.

– Ты, Ваня, главное, глаза не закрывай, попробуй

поговорить со мной. Вытащу я тебя отсюда, богом кля-
нусь, вытащу.

Иван что-то действительно пытался сказать, но
совсем тихо, и Василек наклонился к нему так низко,

что коснулся губ и почувствовал, какими они были хо-
лодными. «Портсигар, – шептал Сенцов, – портсигар

возьми, – и через долгую паузу, собираясь с силами, –
если что, его Курт зовут, – и повторил, – Курт».
Похоронить Ивана Васильку помогали все солдаты
взвода из тех, кто выжил в этом бою.
– Давайте, братцы, – обратился командир роты, –
похороним этого парня с почетом. Он половине наших
бойцов жизнь спас, одно слово, разведка.
Могилу вырыли на холме, обустроил ее Василек
уже в одиночестве. Остальным работы этой скорбной
еще на несколько часов хватило с тем, чтобы и других
товарищей своих земле придать.

Павел Васильев выдержал на плацдарме Миус-
фронта еще два боя, в последнем был ранен в грудь, и

сильно покорежило ему левую руку. Вышел из госпита-
ля через два месяца комиссованным вчистую. Не хва-
тало у Василька в организме отобранных войной части

легкого и трех пальцев на левой руке.
Домой к себе на Волгу Василек благоразумно не

поехал. Хоть и был у него документ о полной реаби-
литации, но имел он опасения, памятуя об обвинении

в пособничестве изменнику Родины, оформленному
грозной бумажкой, таившейся в его личном деле.

Пристраивался подработать в селах, освобожден-
ных от немцев на юге, где потеплее, в небольших город-
ках в Ростовской области да в Краснодарском крае.

Подолгу нигде не задерживался.

В сентябре сорок четвертого оказался Василек

в городе Новочеркасске, поговорил вначале с мужи-
ками возле колхозного рынка, а затем, вернувшись к

железнодорожной станции, поспрашивал еще разных
служивых насчет работы плотником или по сельскому

хозяйству, и один парень, железнодорожник, присове-
товал ему отъехать километров за тридцать в большую

станицу Багаевскую, там точно справные умельцы тре-
буются, больно активная у них молодка делами управ-
ляет, поднимает хозяйство любо-дорого посмотреть,

никакой мужик за такой не угонится.
И прямо торкнуло Василька название знакомое,
и с чем-то горячим да сладким воспоминание об этом
местечке связано было. А как стал подъезжать в кузове

полуторки попутной, сразу вся картина в голове нари-
совалась.

Оксана Самохвалова с зазывными коленками сво-
ими да белой шеей лебединой, такой запомнилась эта

женщина Васильку. И дальше уже все как по писанному
пошло.
Дождался Павел Михайлович у помещения управы
закончившую свой трудовой день Оксану да и подошел
к ней. Очень уж статной она ему в этот раз показалась,
так что слегка оробел Васильев. К тому же перед этим
часом он разведал о том, что управляла Самохвалова
обширным хозяйством, два колхоза под ней были и
МТС. Тем более ошарашило его то, как среагировала
эта красивая женщина на него, лишь увидев у крыльца.
Даже с лица сошла.

Оксана буквально в охапку Василька сгребла, сто-
ит, держит его за лацканы кургузого пиджачка, и гля-
дит в лицо пытливо, так, словно не верит, что живой

человек перед ней стоит. А потом краска вернулась на

ее щеки румянцем, да таким, что осветить мог бы этот
полыхающий румянец улицу, луной лишь сквозь тучи
озаренную.
– Ты – друг Вани Сенцова? – наконец выдохнула
Оксана.
– Да, уважаемая, он самый и есть, – Василек даже

как-то неловко поклонился, отвечая, все еще схвачен-
ный сильными руками Самохваловой. И такой неже-
ланный вопрос эта женщина задала Васильку, с такой

тоской и надеждой в голосе, что чуть не соврал он ей,
уж больно не хотелось услышать Оксанин плач, увидеть
ее слезы.
А потому уверен был, что не избежать ему все это
услышать, что уже ясно ему стало – застрял в сердце

у красавицы этой друг его и командир занозой остро-
конечной. Но сказать пришлось, и слезы и стоны

Оксанины, все бедолаге довелось перенести. Однако не
бросила она его на дороге, отвела к себе в дом и весь
остаток ночи разговаривали они о том, что было, и о
том, что стало и с ними, и с людьми, что их окружали, и
с тем, что оставил после себя Иван.
А оставил он после себя мальчика, уж полтора
года которому минуло. И звать его назначила Оксана
Иваном, и был он беленький и ладненький, как батька
его. Так в письме Семену и Алевтине Сенцовым, давно

уже получившим похоронку на Ивана, Василек и отпи-
сал:

– Мол, беда с вами случилась непереносимая, до-
рогие мои отец и мать друга моего и любимого коман-
дира, а и добрая и радостная есть новость о том, что

у вас самый что ни на есть родной внук образовался,
сын Ивана, и просто вылитая он вашего красавца-сына
копия.

Оксана пристроила Василька слесарить и плотни-
чать в МТС. Мужиков и так мало в хозяйстве осталось,

так и те еще не к каждому делу способны были. Василек
быстро в авторитет вошел и к концу войны стал всей
механизацией района управлять самостоятельно.

С Самохваловой у них сложились отношения эта-
кого пограничного состояния. Павел своей влюбленно-
сти и восхищенности красавицей не скрывал, но и не

торопил события. Оксана испытывала к нему симпа-
тию, и при иных обстоятельствах не стала бы тянуть

время и сдерживать себя, женщину и страстную, и ре-
шительную. Но одно лишь обстоятельство не давало ей

вести себя так, как ей, пожалуй, хотелось бы, и не мень-
ше, кстати, чем Васильку. Ивана забыть она не могла, и

это было важно, но главное казалось ей, что отношения

с Павлом выглядели так, будто была она с одним из то-
варищей, а как одного убили, она с другим сразу в по-
стель ляжет, вроде как замена.

«Некрасиво это будет», – думала про себя и дала
времени идти вперед, а там, мол, видно будет. Так бы и
длилось между ними, и надо должное Васильку отдать,
он эти ее переживания понимал и ценил, уважение к
ней испытывал и любовь. А что перевешивало, так он
как-то уж потом Оксане сказал:
– Днем у меня к тебе уважение на первом месте,

значит, главным было, а по ночам, понимаешь ли, лю-
бовь, да так сильно перевешивала, – и он смеялся, – что

готов был к тебе в окошко влезть, да страх постоянный

был, мол, попытка-то у меня одна будет, а вдруг скал-
кой все закончится.

Но как-то года через полтора, как раз уже и война
закончилась, поехали они вместе на совещание в Ростов
по вопросам механизации работ и снабжения техникой

и запчастями. Поселили их в гостинице, и в ее номере,
рассчитанном на троих, никого кроме нее не оказалось.

После совещания организовано было мероприя-
тие, застолье хлебосольное для того времени даже сверх

меры, ну и выпивка была хорошая, магазинная водка и

вино красное. И когда шли Оксана с Павлом по гости-
ничному коридору, а первой дверью была дверь в ком-
нату Самохваловой, остановила она его, дверь отперла,

да и повела рукой, заходи, мол.
Вот та ночь была для них обоих откровением,
заслуженным долгим ожиданием. То-то нацеловал
Василек и губки, о которых еще Ивану рассказывал, и

коленки круглые Оксанины, и ножки ее он, как в меч-
тах своих, развел и зарылся лицом в мягкое, женское.

Натешился в полную силу сержант и той же мерой по-
радовал свою долгожданную женщину.

Этим же летним месяцем расписались они, а в по-
ложенный срок родилась у них девочка, Леной назван-
ная. Так что старики, родители Ивана, посчитали себя

дедом с бабкой двоих внучат.

А ездить они в Багаевскую почти сразу стали по-
сле письма, что Василек им написал. Около восьми со-
тен километров Семен с Алевтиной за день проезжали.

Машина у них своя была, оставили Сенцову в качестве

награды за многолетний труд, связанный как раз с ме-
ханизацией области, ну да не новую, конечно, но еще

очень крепенькую Эмку.
Алевтина, сколько в станице с мужем гостили,
столько с рук маленького Ивана не спускала. Потом

уж и Леночку полюбила, но та больше сама в кроват-
ке играться предпочитала, очень самостоятельная с

младенчества была. А Оксана уже и ругала бабушку, и
просила не баловать мальчика, но ничего не помогало.

Столько радости этот малыш доставил старикам, что
даже властная его мама махнула рукой.
– Ничего, уедет бабуля, – приговаривала она,
укладывая Ванечку спать, – я тебе ремешок-то покажу,
я тебе пошалю, я у тебя конфетки-то поотнимаю.

Мальчик безмятежно улыбался, выслушивая ма-
мины страшилки, знал, что кроме поцелуя, никаких

иных последствий ему ждать не придется.

Очень Семен с Алевтиной просили отдать им вну-
ка на лето, на пару месяцев или на три ли, хитро щури-
лась Алевтина. Но Васильев все опасался, что ниточка

к нему с родного города потянется, ниточка тоненькая,
да на конце крючок с зазубриной. И только в пятьдесят
третьем году, когда умер Сталин, отпустили они Ивана
с Леночкой в гости к бабушке. И сам Павел впервые,
словно с фронта вернулся, приехал к осени за детьми,
приехал в родной город.
Каждый год Василек с Оксаной и Семен с
Алевтиной отправлялись навестить могилу Ивана у
села Артемовки. В местной кузне соорудил им кузнец

оградку кованую, да сам ее и установил, от денег от-
казался, но принял рыбки вяленой волжской, да литро-
вую бутыль вина белого, собственного Алевтининого

изготовления. И то сказать, что вином звалось то, что
в стекле плескалось, а было это вино покрепче водки.
Сдружились они с тем кузнецом, и с тех пор желанными
гостями в его доме были, и постой, и угощение всегда

им предоставлены были со всем украинским хлебо-
сольством.