Сказ о Сасанидах и серебряных блюдах

Сказ о Сасанидах и серебряных блюдах, что говорили голосами предков.

Пролог. Серебряный путь.

В те времена, когда по рекам ещё не ходили пароходы, а по лесам — геологи с компасами, жил в Прикамье народ, называвший себя коми-морты — «коми-люди». Соседи звали их пермяками, а те, кто приходил издалека, именовали просто: «народ, что живёт за Камнем» .

Было у этого народа два богатства. Первое — леса дремучие, где водился соболь чёрный, куница летучая, бобр речной и белка белоснежная. Второе — память о древней чуди, ушедшей под землю, но оставившей на поверхности серебряные амулеты да бронзовых идолов .

А на юге, за горами и пустынями, за морями и реками, лежала великая страна — Эраншахр, что зовётся теперь Ираном. Правили там цари из рода Сасанидов, и славилась их земля искусными мастерами, умевшими чеканить из серебра такие блюда и чаши, что солнце, глядя на них, зажмуривалось от зависти .
Купцов из той страны звали сасанидами — по имени древнего рода, что торговал по всем дорогам от Багдада до Булгара . И был у них обычай: отправляясь на север, грузить в караваны серебряные блюда. Ибо знали сасаниды: там, за Камнем, за лесами и болотами, живут люди, которые отдадут за одно такое блюдо столько соболей, сколько не выменяешь за год в любом базаре мира .

Глава 1. Как караван пришёл на Каму.

Было это в те времена, когда на Руси уже правил Иван Калита, а в Пермской земле ещё не слышали колоколов Стефана Пермского . По Волге-реке поднялись ладьи сасанидов, перегрузились на Каму, а по Каме дошли до того места, где кончается путь большой реки и начинаются земли незнаемые.

Караван остановился у деревеньки, что стояла на высоком берегу. Местные охотники вышли навстречу — молчаливые, с лицами суровыми, в шапках из соболя, какие в Иране и сам шах носил бы с гордостью .

Сасаниды развернули свои товары: чаши с изображением царских охот, блюда с танцовщицами и львами, кувшины с крылатыми верблюдами . Серебро горело на солнце, и казалось, что на каждом сосуде — целая вселенная.

Старейшина сасанидов, которого звали Аббас ибн-Фаррух, выступил вперёд и сказал:
— О люди леса и рек! Мы пришли к вам с миром. Давайте меняться: вы нам — пушнину, мы вам — серебро.

Местный старейшина, которого звали Ыджыт-Кузь (что значит «Великая Ель»), долго молчал, глядя на блюда. Потом покачал головой:
— Серебро у нас своё есть. Наши предки — чудь — оставили его в земле. Зачем нам ваше?

Тогда Аббас поднял одно блюдо — самое большое, с изображением царя на охоте, и сказал:
— Потому что наше серебро не молчит. Оно помнит голоса тех, кто его касался. Оно рассказывает истории, каких вы не слышали. А ваше серебро, что в земле лежит, спит. Наше — живёт.

Ыджыт-Кузь усмехнулся:
— Живое серебро? Посмотрим.

Глава 2. Как первое блюдо заговорило.

В ту ночь, когда караван расположился на ночлег, Ыджыт-Кузь взял одно из блюд — то, на котором был изображён царь, сидящий на троне в окружении звёзд и луны. Блюдо было круглое, с невысокими бортами, и в центре его сиял четырёхконечный крест с расширенными концами, от которого расходились шестнадцать лучей .

— Что это? — спросил старейшина.

Аббас придвинулся ближе и сказал:
— Это — свет. В нашем языке мы называем его хварено — царская слава. Тот, кто владеет этим светом, владеет миром. Но есть у этого света и другое имя. На языке ваших предков, чуди, его называли… впрочем, ты сам услышишь.

Он провёл пальцем по краю блюда, и вдруг Ыджыт-Кузь услышал голос. Не человеческий — глубокий, как гул большого колокола, но понятный, как шёпот матери над колыбелью:

«Я — солнце, что вращается вокруг земли. Я — крест, что держит четыре стороны света. Я — путь, по которому души уходят к предкам и возвращаются к живым. Тот, кто пьёт из меня, получает память. Тот, кто ест из меня, получает силу» .
Ыджыт-Кузь вздрогнул и отступил на шаг:
— Блюдо говорит! Но это же наше, пермское! У нас есть такие же знаки на наших амулетах, на наших бронзовых бляхах!

Аббас улыбнулся:
— Потому что ваши предки и наши предки когда-то говорили на одном языке. Языке камней и звёзд. И это блюдо помнит тот язык.

Старейшина молча положил блюдо обратно и сказал:
— За это я дам тебе пятьдесят соболей.

— Сто, — ответил Аббас.

— Семьдесят, — сказал Ыджыт-Кузь.

— Восемьдесят, — сказал купец, — и я научу тебя, как заставить заговорить остальные.


Глава 3. Как второе блюдо заговорило о зверином пути.

Наутро Ыджыт-Кузь привёл к каравану своих охотников. Они принесли шкуры соболя, куницы, горностая — такие мягкие, что, казалось, тают в руках, и такие густые, что ни одна игла не могла проткнуть их насквозь .

Аббас отсчитал восемьдесят шкур и протянул старейшине блюдо. Но потом, помня о своём обещании, взял другое блюдо — то, где была вычеканена сцена охоты: царь на коне поражает копьём кабана, а рядом бегут собаки с оскаленными пастями .

— Это блюдо, — сказал Аббас, — изображает нашего царя Бахрама Гура. Говорят, он любил охотиться так сильно, что однажды погнался за диким ослом и загнал его до самой звезды. Но ваши люди увидят на нём другое.

Он постучал по блюду костяшками пальцев, и снова зазвучал голос — на этот раз низкий, рычащий, как звериный рёв:

«Я — зверь, бегущий между мирами. Моя голова смотрит на восток, где всходит солнце. Моя голова смотрит на запад, где солнце умирает. Я — проводник душ. Я — Тяни-Толкай, что стоит на границе и не пускает тех, кто не знает пути» .

Ыджыт-Кузь побледнел:
— Это не ваш царь. Это наш Двуглавый Ящер, который держит землю на своей спине! Вы вычеканили его на серебре?

Аббас пожал плечами:
— Мы вычеканили царя Бахрама. Но если вы видите в нём своего ящера — значит, так тому и быть. Серебро говорит с каждым на его языке.

Старейшина взял блюдо в руки и долго рассматривал. Потом сказал:
— За это я дам тебе ещё пятьдесят соболей.

Аббас покачал головой:
— Это блюдо я не продам. Я подарю его твоему святилищу. Ибо тот, кто слышит голос зверя, должен положить блюдо туда, где ему положено быть.

Глава 4. Как третье блюдо открыло тайну связи миров.

Слух о говорящих блюдах разнёсся по всей округе. Люди приходили смотреть на серебро, которое помнит древний язык, на сосуды, где персидские цари превращались в чудских ящеров, а охотничьи сцены становились шаманскими путешествиями между мирами.

И тогда Ыджыт-Кузь спросил Аббаса:
— Скажи мне, купец, откуда у вас столько серебра, что вы меняете его на шкуры? Неужели в вашей земле серебро растёт, как у нас грибы?
Аббас помолчал и сказал:
— Нет. В нашей земле серебро кончается. Точнее, кончилось. Несколько веков назад на наши земли пришли люди с новой верой. Они запретили изображать живых существ на посуде. Сказали: «Тот, кто рисует зверей и людей, уподобляется творцу». И наши мастера перестали чеканить такие блюда .

— А те, что уже были сделаны?

— Их велено было переплавить. Но мы, сасаниды, купцы, нашли другой выход. Мы собрали эти блюда, нагрузили их на караваны и повезли туда, где их не тронут. Туда, где их примут как дар богов. В ваши леса .

Ыджыт-Кузь долго молчал. Потом спросил:
— А ваши боги не обидятся?

Аббас усмехнулся:
— Наши боги уже ушли. Теперь на их месте — другие. А ваши боги, я слышал, до сих пор живут в лесах и реках. Им и нужны наши блюда.

Он взял третье блюдо — самое древнее, на котором была вычеканена женщина с виноградной лозой, а над ней парил двуглавый орёл .

— Это блюдо, — сказал Аббас, — мы не продаём и не дарим.
Мы просим вас самим принести его в ваше святилище.
Ибо на нём — тайна, которую мы не понимаем, но вы поймёте.

Ыджыт-Кузь взял блюдо и увидел: женщина протягивает орлу виноградную гроздь, а орёл наклоняет обе головы, чтобы взять её. Виноград был красным, как кровь, и в каждой ягоде, казалось, светился маленький огонёк.
— Что это значит? — спросил старейшина.
Аббас пожал плечами:
— В нашей стране это история о царице и священной птице. Но мне рассказывали, что ваши шаманы видят в этом другое. Они говорят, что женщина — это Память, которая кормит Птицу-проводницу, а та уносит душу умершего в мир предков. И пока птица ест, душа не исчезает .
Ыджыт-Кузь взял блюдо и сказал:
— Завтра мы отнесём его в святилище. Там, где наши предки оставляли свои дары. Там, где чудь ушла под землю, но оставила за собой мост.


Глава 5. Как серебро осталось в земле.

Наутро всё селение собралось в священной роще — там, где росли старые кедры, где под корнями прятались бронзовые амулеты, а в земле лежали серебряные блюда, принесённые предками много лет назад .
Ыджыт-Кузь положил три блюда на каменное возвышение. Первое — с солнцем и крестом. Второе — с охотой и ящером. Третье — с женщиной и орлом.

— Примите, духи земли и воды, — сказал он. — Это серебро пришло издалека. Но оно говорит на нашем языке. Пусть оно лежит здесь, пока не придёт время.

Люди молча смотрели, как блюда уходят в землю — не зарытые, а оставленные, как оставляли жертвы древние чудины. Знали они: в святилище нельзя ничего забирать. Что положил — то и останется .
Аббас стоял в стороне и смотрел. Потом тихо сказал:
— Мы, сасаниды, думали, что продаём вам серебро. Но мы купили на него пушнину. А Вы купили себе память.

Ыджыт-Кузь повернулся к нему:
— А вы? Вы продали нам серебро, но взамен получили не только шкуры. Вы получили право вернуться. Когда в вашей стране снова можно будет чеканить живые изображения — приходите.
Мы покажем вам, где лежат эти блюда. И вы увидите, что они за это время стали ещё краше.

Эпилог.

Прошли века. Святилище заросло лесом. Кедры, что помнили Ыджыт-Кузя и Аббаса, давно упали. Но серебро осталось.
В разное время его находили крестьяне, пахавшие поле в Кочёвском районе , и охотники, рывшие землю под корень для шалаша , и рыбаки, вытаскивавшие сети из Камы . Находили блюдо с солнцем и крестом , блюдо с царской охотой , чашу с танцовщицами  — и многие другие.
Те, кто находил, не знали, кто их сделал. Одни говорили: «Это чудь оставила». Другие: «Это Строгановы закопали, когда большевики пришли». Третьи: «Это персидские купцы меняли на пушнину» .
Но те, кто умел слушать, слышали на этих блюдах голоса.
Голос солнца, вращающегося вокруг земли. Голос ящера, смотрящего в два мира. Голос женщины, кормящей орла. И каждый слышал своё.
А когда в 1935 году многие из этих блюд увезли из Коми-Пермяцкого музея в Эрмитаж , старики говорили:
— Ничего, они вернутся. Не сами, конечно. Но тот, кто придёт к ним в гости в Ленинград, услышит те же голоса. Потому что серебру всё равно, где лежать. Оно говорит не с местом, а с тем, кто умеет слушать .
И сегодня, если прийти в зал Эрмитажа, где хранится сасанидское серебро , или в Коми-Пермяцкий краеведческий музей в Кудымкаре , можно увидеть те самые блюда. На одном — царь на охоте. На другом — солнце и крест. На третьем — женщина с виноградной лозой.
И если приложить к ним ухо — говорят, до сих пор слышен тихий шёпот.
Не по-персидски, не по-коми, а на языке, который понимают все, кто помнит:
мир един, память вечна, а серебро, переходящее из рук в руки, связывает времена и народы крепче, чем любые границы .