Бело-голубая история на фоне катастрофы

...Голландский делфтский фарфор явно к лицу нашей стране с ее бело-голубым флагом. Во всяком случае за экспонатами выставки «Делфт: кахоль-лаван» не пришлось ехать в далекую Голландию: израильские коллекционеры хранят у себя дома экземпляры, которым могут позавидовать даже на родине делфтского фарфора. А затеял все это один человек: куратор выставок тель-авивского музея Дорон Лурье, один из ведущих специалистов в мире по западно-европейскому искусству. Как бы не дорожили коллекционеры своими раритетами, ему они отказать не могли.

1. Необычный экспонат (начало истории)

…Меня предупредили: Дорон ценит свое время, не любит пустых вопросов, пришел человек «не в теме» – может и прогнать. И, набравшись наглости, для начала я заявляю ему, что при всем великолепии выставки мне не хватает на ней «младшего брата» бело-голубой семьи, ведущей начало из древнего Китая – гжели. А после, безо всякой паузы прошу показать мне экземпляр, который дорог лично ему – Дорону Лурье. Собеседник улыбается одними глазами и устремляется к  вывеске, набранной из плиток и выполненной в традиционной голландской манере. Сюжет незамысловат: по улице небольшого городка ведут корову. Выше указаны название места, год  и  торговая марка.

- Посмотри на эту работу: она по-своему красива и вместе с тем смешная. Все пропорции нарушены: корова высотой в два с половиной метра по сравнению с подмастерьями, которые ее ведут. Тот, что на переднем плане с точки зрения перспективы вообще находится под коровой, а не рядом с ней. Примитивное искусство, - говорит мне Дорон и добавляет. - Этой работы здесь вообще не должно было быть. А попала она сюда так. Через три недели после открытия выставки мне позвонила старушка из Кирьят-Оно: «Послушай, у меня кое-что для тебя есть, хочешь увидеть – приезжай». И я поехал.  Оказалось, что дальний предок старушки был мясником в Зволле, заказал мастеру эту вывеску, которая потом передавалась из поколения в поколение, и в конце «уехала» вместе с семьей в Израиль. Название Зволле тебе ни о чем не говорит, правда? Слишком маленькое место и никому не интересное. Никому, - подчеркивает он, - кроме меня. Моя мама пережила там Катастрофу. Ее прятали в Зволле местные подпольщики. Такое стечение обстоятельств… Разумеется, я тут же забрал у старушки с ее согласия вывеску и привез ее на выставку.

2. Затонувший корабль, которого не было

…Дорон ведет меня от вывески мясной лавки к большой витрине, расположенной в центре второго зала. Здесь собрано все, что может поразить воображение не только коллекционера, но и случайного посетителя, который совсем «не в теме». Старинные китайские вазы соседствуют с забавными эротическими чайниками-толстяками, где чай разливается через носики в форме членов. Тут же  фаянсовый унитаз позапрошлого века с бело-голубой росписью, осколки разбитых голландских плиток. Эта инсталляция - плод фантазии Дорона.

- Я придумал историю про пиратов, которые напали на торговое судно, перевозившее фарфор. Оно затонуло, было обнаружено и поднято с морского дня спустя столетия. Перед тем, как выставить находки на международных аукционах, мы решили показать его широкой публике, поместив в этой витрине, - улыбается Дорон. – Мечта любого одержимого своей страстью коллекционера – найти какой-нибудь редкий экземпляр. Когда они его видят, то «пускают слюну», как собака Павлова, и мечтают только об одном – во что бы то ни стало заполучить его и поставить у себя дома. Вот я и решил предложить им целое собрание находок, поднятое с нашего воображаемого «Титаника» - придумал эту инсталляцию. Обычно в музее не увидишь подобного балагана. – Смеется. – Конечно, можно было пойти по строгому пути хронологии и музейной дидактики, но я предпочел сделать из всего этого увлекательную историю, не забыв, конечно, и серьезных вещей. А именно: делтфский сине-белый фарфор-фаянс, один из символов Голландии, на самом деле  - прямой наследник китайского фарфора. И мы можем только строить версии по поводу того, был ли то «промышленный шпионаж», или результат развития мореходства и торговли между странами. Ну а гжельский фарфор, о котором ты упомянула, действительно побочный сын Делфта. Екатерина Великая была поклонницей голландского фарфора: в каждой комнате ее дворцовых резиденций можно увидеть камины со знакомыми голубыми изразцами. Когда я еду туда в командировку, всякий раз их фотографирую.

- В России до сих пор печи с изразцами так и называют - голландками. Например, у моих родственников в одной из комнат установлена такая, - замечаю я, на что Дорон мгновенно реагирует шутливой репликой:

- Готов немедленно туда поехать и разобрать ее на плитки!

2. О художниках живых и мертвых, а так же их вдовах

…Впрочем, это не единственная вольность, которую позволил себе куратор выставок Тель-Авивского музея. Готовя экспозицию «Делфт: кахоль-лаван» он предложил семнадцати израильским художникам сделать для выставки какую-нибудь работу в стиле голландцев. Так на одной стене оказались набросок с бело-голубыми бетонными монстрами современной застройки; фотографии гостиничного номера с рисунком на постельном белье в стиле Делфт  и лагеря палестинских беженцев в знакомой бело-голубой гамме; расписанная вручную бумажная салфетка с синим цветочным орнаментом и многое другое.
 
- Вначале художники посмеялись над моим предложением: «Я и Делфт? Да ну! Какая связь?», - вспоминает Дорон, - пришлось объяснить, что они могут делать все что заблагорассудится, но в духе Дельфта: голубой рисунок в центре и четыре элемента по краям, которые при соединении с другими аналогичными плитками, образуют узор. В результате я их убедил, но когда увидел готовые работы, неожиданно для себя  обнаружил, насколько израильских художников волнует тема насилия. Посмотри на эти работы: по краям плитки – четыре маленьких ножа, а здесь – граната, которая может взорваться. Или вот еще здесь: палестинская тема на иерусалимском камне. Я спрашиваю художника: «Ну почему палестинская тема именно на иерусалимском камне?», а он мне отвечает: «А кто по-твоему обтесывает иерусалимский камень? Евреи его не обтесывают. Эту работу выполняют палестинцы!»

- А теперь обрати внимание на эти бело-голубые бетонные коробки, - продолжает Дорон. – Автор иронизирует над манерой израильтян превозносить все, что выходит из-под их рук: «Да, мы возводим в Израиле бетонные коробки, а теперь еще и Делфту покажем, как нужно строить город!»

Здесь израильская художница изобразила тарелку в бело-голубой гамме, но я не мог понять, зачем ей понадобилось поместить сюда красную чечевицу,- переходит Дорон к следующей работе. – И знаешь, что интересно, когда ты задаешь израильскому художнику подобный вопрос, ты даже не представляешь, каким может быть ответ! Вот что она рассказала: «Моя мать из Марокко. Она покупала там красную чечевицу, рассыпала ее на полу, выбирала мелкие камешки, мусор и жучков, и только после этого варила из нее суп. Мы уже много лет живем в Израиле, где отборную чечевицу продают в вакуумной прозрачной упаковке, что исключает даже саму  возможность попадания туда камешков и жучков. Но всякий раз возвращаясь из супермаркета, мама, как и прежде, рассыпает содержимое пакета на полу и начинает перебирать чечевицу. Она не верит написанному на упаковке. Говорит, пусть себе пишут, что хотят, а я буду искать жучков. Я уж и не знаю, дань ли это традиции, или маме просто нравится привкус пола в чечевице?» Услышав ее историю, я живо представил себе ощущения этой современной девушки, выросшей в семье, которая прибыла сюда когда-то из Марокко, но так и не смогла расстаться с прежними представлениями.

Или вот еще, обрати внимание на работу другой израильской художницы: внизу изображение голубого коня, вверху открытый тюбик с выдавленной кобальтовой краской. Мне нужно было открывать выставку, а она все тянула с этой работой. И вот я звоню ей буквально накануне открытия, вечером, и снова слышу в ответ: «Картина еще не закончена». Ложусь спать, а она будит меня в четыре утра телефонным звонком: «Дорон, все готово, можешь забирать». И что ты думаешь, она сюда добавила? Вот эту пробку от тюбика с краской, которая, по ее мнению, «держит» всю композицию, и пока ее не озарила идея с пробкой, она не находила себе места и ночами не спала. – смеется и после небольшой паузы добавляет. – Художники – это вообще отдельная тема. Живой художник для куратора музейных выставок – это как иголка в заднице. Он все время чем-то неудовлетворен, может позвонить тебе в самое неподходящее время и ведет себя соверешенно непредсказуемо. Насколько легче иметь дело с мертвыми художниками, но у которых нет вдов. Потому что хуже живого художника может быть только его вдова. Ее интересует все: количество квадратных метров, отведенных под выставку картин покойного мужа, толщина каталога его работ. И она будет с пристрастием допрашивать устроителей, почему это - к примеру - «Мойше Зусману», картины которого, по ее мнению, полное дерьмо, по сравнению с картинами ее мужа, отвели зал на два квадратных метра больше, и выпустили каталог на полтора сантиметра толще? – смеется.

3. Дух ушедших времен и простые радости

Дорон подводит меня к работе дельфтского мастера 17 века, составленной из расписанных плиток. Это целая картина, изображающая охоту на китов, избилующая множеством подробностей, которые дают представление о событии прошлого. Но даже в одиночных маленьких плитках, расположенных в зале, часто присутствует какой-нибудь сюжет, позволяющий отмотать ленту времени на несколько веков назад и понаблюдать за жизнью голландцев в их далеком прошлом.

- Я не вижу особой разницы в играх современных детей и тех, что жили в Голландии в 17 веке. Те же простые игры с какими-нибудь предметами, прятки и догонялки. Разве что тогда не было компьютеров, «плей-стэйшн», планшетов, и дети больше проводили времени на улице, на природе, а не сидели дома, уткнувшись носом в экран. Простые детские игры и реальное общение в прошлом были намного здоровее, чем то, что мы наблюдаем сейчас, - с сожалением произносит Дорон и переходит к другой теме.

- Юмор голландцев – что-то особенное. Обрати внимание на эти простые сюжеты: здесь человек рыгает, а здесь справляет большую нужду. А тут вообще изображен писающий ангел. Голландские мастера соединяют возвышенное с низменными вещами; изображают мифических животных (единорога); заимствуют сюжеты из ТАНАХа. Тут же – зарисовки о тогдашних ремеслах: продавец яиц, коробейник, торгующий с лотка расческами, булавками и прочей мелочью. Или вот священник – в определенном смысле тоже профессия. А кто, по-твоему, этот человек, несущий на плече палку с какой-то связкой? Рыбак? Нет, не рыбак. Он несет на палке мышек, привязав их за хвостики. Подобной профессии давно не существует. Но глядя на этот сюжет, очень легко перенестись на улицу Делфта 17 века и представить, как по ней идет мышелов, которого зовет к себе какая-нибудь хозяйка, заслышавшая на кухне шуршании и желающая избавиться от мышиной напасти.

4. В роли детектива

Теперь о том, как Дорон собирал «с миру по нитке» свою бело-голубую выставку, посвященную делфтским мастерам, не покидая при этом пределов Израиля.

- Расписной унитаз я поместил в свою инсталляцию о пиратах и затонувшем корабле в качестве шутки, - говорит Дорон. – Услышал я о том, что этот раритет имеется у одного из коллекционеров в Тель-Авиве, еще года три назад, но не знал, у кого именно и пытался найти его через других любителей фарфора. В конце концов я вышел на этого человека. Он с удовольствием откликнулся на мою просьбу и передал этот бело-голубой унитаз для выставки, попутно рассказав об увлечении местного бомонда. Оказывается, они выращивают теперь в подобных раритах, использовавшихся в далеком прошлом по прямому назначению, герань и другие цветочки. - смеется и добавляет. – На самом деле мне приятно, что на этой выставке нет ничего привезенного из-за границы. Благодаря нашим коллекционерам и живущим в стране выходцам из Голландии, мы тут уже превратились в империю делфтского фарфора: такое ощущение, что в  Израиле его даже больше, чем на родине. 

Дорон поводит меня к двумя большим платам 17 века, являющимися частями одной и той же работы.

- Знаешь, чем они еще интересны? – подогревает он мой интерес к работе голландского мастера. – Тем, что были когда-то разлучены и снова встретились на нашей выставке спустя тридцать лет. Супруги, которой принадлежала эта работа, при разводе ее поделили, после чего не виделись. И мне нужно было еще разыскать в Израиле два дома престарелых, где проживают теперь бывшие супруги. – Смеется. – В результате они все же встретились. Пусть и через тридцать лет.

Только не подумай, что я каждый день такой герой, - добавляет Дорон. – Чаще ничего искать не надо, достаточно увидеть и оценить то, что лежит у тебя под ногами. Обрати внимание на эти бумажные салфетки, украшенные мелкими голубыми цветами. В Тель-Авиве живет женщина, которая разрисовывает их часами обычной ученической ручкой. Мне показалось, что ее орнамент вызывает ассоциации с делфтскими узорами и я решил поместить эти грошовые, но не лишенные красоты и изящества, салфетки на выставке в качестве антитезы раритетным экспонатам фарфора из Делфта, которые стоят миллионы.

- Какова реакция на эту выставку?

- Прекрасная. Никто не ожидал такого эффекта. Когда я предложил устроить у нас в музее выставку делфтского фарфора полтора года назад, это ни у кого не вызвало восторга: «Повесишь на стену несколько сотен плиток. Кому это интересно?» Но мне удалось довести дело до конца, и теперь мне говорят: «Как здорово! Получилась такая интересная и увлекательная история!».

- При этом понятно, что специалист будет смотреть на экспонаты не так, как посетитель, имеющий смутное представление о делфтском фарфоре. Ну а журналистов, скорее, заинтересуют закулисные истории, связанные с экспонатами. В этом смысле - выставка действительно увлекательное путешествие.

- Истории, связанные с экспонатами, и в том числе – та, что сопровождает инсталляцию с «затонувшего судна», описаны на табличках. Ну а тот, кто захочет узнать о делфтском фарфоре побольше, может прочесть об этом каталоге или книгах специалистов по западно-европейскому искусству. Так что с точки зрения демократии искусства все соблюдено, - улыбается. – А уж на какую глубину посетитель хочет погрузиться – дело его выбора. Одним достаточно потом сказать кому-то, что он побывал на этой выставке, другие прочтут еще и таблички под экспонатами, а третьи пойдут в наш магазин и купят книгу о делфтском фарфоре.

5. Про кошку и ее миску

- Очень многие специалисты любят ходить на блошиные рынки, и знаешь почему? – спрашивает меня Дорон и, не дожидаясь ответа, продолжает. – Потому что каждый из них в душе надеется найти там еще никем не обнаруженный раритет, настоящей цены которому не знает торговец. Есть известная история о том, как некий специалист приобрел у одного дурака-торговца, принимавшего за фабричную дешевку продаваемое им кольцо, когда на самом деле оно стоило миллионы и принадлежало известной королевской особое. Но я расскажу тебе другую. Приходит человек в антикварную лавку, где полно всякой ерунды, и вдруг замечает, как кошка, явно уличного происхождения, лакает молоко из маленькой фарфоровой миски эпохи династии Мин пятнадцатого века, которая стоит, как минимум, миллион. Он понимает, что ни в коем случае не должен обнаружить своей заинтересованности в раритете, старается не смотреть на ценную находку и задает владельцу лавки дурацкие вопросы о ерундовых вещах, которыми завалены полки. И только после этого как бы невзначай бросает: «Какая милая у тебя кошка! Ты ее случайно не продаешь? Я бы, пожалуй, купил». Хозяин рад неожиданному предложению, ведь кошка досталась ему бесплатно – с улицы взял, и тут же называет цену: «Двадцать долларов!». Покупатель уходит с кошкой под мышкой, но через некоторое время возвращается. «Знаешь, - говорит он продавцу, озабоченно почесывая затылок. – Я вот сейчас подумал, что принесу кошку в свой дом, где все для нее чужое, и у нее будет стресс. Может быть, ты продашь мне еще и ее миску, из которой она пьет? Ведь она к ней привыкла». – «Нет проблем. Тем более, что ты уже двадцатый за это утро, кто покупает у меня кошку, - отвечает торговец. – Цена миски – миллион. Она эпохи династии Мин, 15 век», – Дорон смеется.

6. Необычный экспонат (окончание истории)

- Интерес к Голландии у тебя связан с историей маминого спасения во время Катастрофы? Вначале ты упоминал о том, что она выжила благодаря голландцам, – спрашиваю я Дорона.

- Думаю, все началось с того дня, когда мама первый раз привела меня, десятилетнего, в Тель-Авивский музей - он тогда располагался в другом здании. Я впервые увидел там рисунок голландского художника 17 века, - Дорон ненадолго замолкает, потом произносит. - Да, это факт -  маму спасли голланды. Хотя, далеко не все они были такими. Были и другие, которые сотрудничали с немцами и выдавали им евреев. Просто маме повезло. И я благодарен голландскому народу за то, что она уцелела, и я появился на свет. Ты знаешь, она ведь родилась в Германии. Слышала такое слово – «еки»? Так называют в Израиле выходцев из Германии. При том, что мама на самом деле «еки», она всю жизнь считает себя голландкой, объясняя это так: «Немцы хотели меня только убить, а голландцы подарили жизнь». Просто и гениально, правда?

Конечно, я чувствовал, что рос в необычной семье. На моем поколении лежит тень Катастрофы. «Дор шени» (второе поколение Катастрофы) – так нас теперь называют. Но тогда подобного термина еще не существовало, а было только ощущение: что-то с нами не так. Это ведь очень необычно, когда в семье нет бабушек и дедушек. Я подрос и начал спрашивать: почему их нет. Родители отвечали, как могли. Так, постепенно я узнавал о Катастрофе, о том, что у отца, прибывшего в Эрец-Исраэль из Польши в 1934-м, родители, две сестры и брат погибли в концлагере. Кстати, он был одним из тех, кто отказался от компенсации из Германии.
 
Отец еще был жив, когда я первый раз (это было в начале девяностых) собрался в командировку в Польшу и сказал, что хочу посетить городок, где он вырос. «Не езжай туда, там ничего уже не осталось». Года три назад (отца уже не было) я там все же побывал и обнаружил, что все сохранилось - даже магазин, принадлежавший семье, и дом, где он вырос, только там живут другие люди. Я говорил с ними, ходил по комнатам отцовского дома и когда вернулся в Израиль, рассказал об этом маме.

Маме уже 92 года, - продолжает Дорон, - она молчала всю жизнь и только три года назад начала рассказывать о том, что с ней было во время Катастрофы. До этого я даже не представлял себе, каково это для шестнадцатилетней девушки: вздрагивать каждую ночь от любого звука, бояться быть разбуженной светом фонаря в лицо и не знать, проживет ли она еще следующий день.

Местные подпольщики выправили маме фальшивые документы с новым именем – Иоанна, и не держали ее долго в одном месте, чтобы не вызвать подозрения соседей приютивших ее хозяев. В 1943-м женщина, у которой мама находилась какое-то время, сказала, что на рождество к ней могут прийти гости. Она опасалась, что кто-то из них выдаст еврейку гестапо и попросила перевести ее на несколько дней в другой дом, где не ожидалось никаких гостей. Мама оказалась в новом убежище. И вдруг на второй день после рождества вечером раздается стук в дверь: к хозяевам дома неожиданно решили заглянуть знакомые – муж, жена и их двадцатилетняя дочь. Они входят, и мама узнает в молодой голландке свою инструкторшу из молодежного лагеря, в котором они были вместе еще до войны. Хозяева знакомят «Иоанну» со своими гостями. И с этой минуты мама думает только об одном: узнала ли ее девушка, все же прошло несколько лет, и у нее, кроме мамы, были и другие воспитанники; а если узнала, не донесет ли на нее в гестапо? и что ей делать – сразу бежать, после того, как они уйдут? Но куда? На улицу, где ее остановит первый же патруль? Между тем, вечер подходит к концу. Приходит время прощаться, и, уже стоя в прихожей, бывшая инструкторша протягивает маме руку и очень сильно сжимает ее ладонь, вот так, - Дорон берет мою руку и стискивает ее в своей, его голос прерывается, глаза влажнеют, но он  пытается продолжить свой рассказ, только произносит теперь слова очень тихо, почти шепотом, - и эта инструкторша, не выпуская маминой руки и с участием глядя ей в глаза, произносит: «Очень рада нашему знакомству, Иоанна».

…Несколько минут Дорон молчит, приходит в себя. Потом продолжает:

- Она узнала маму, но дала ей понять, что никому о ней расскажет. Просто история двух девушек, который попали в такой страшный разлом истории… Мама знала только имя инструкторши и больше с ней не встречалась. И в Голландию она с тех пор никогда не ездила. - Он смотрит куда-то в сторону, потом произносит. - Кажется, мы с тобой начинали говорить о выставке, прекрасных и смешных вещах, о никому не интересном голландском городке Зволле, а закончили Катастрофой…

- После того, что я сейчас услышала, я не могу уже ни о чем другом тебя спрашивать…

На выходе из зала мы прощаемся и обмениваемся рукопожатием. В ладони Дорона уже нет прежней жесткости: она теплая и мягкая.