Реки судеб человеческих Глава 11

                Глава 11.

                Курт

Двадцать пятого июля одна тысяча девятьсот со-
рок третьего года серый опель «олимпия» остановил-
ся на окраине Гамбурга. Из машины вышел мужчина в

кожаной куртке и черных галифе, заправленных в са-
поги. В его правой руке была трость с ручкой из слоно-
вой кости, он хромал, это стало видно сразу, как только

он сделал пару шагов в направлении улицы, ведущей
к центру города. Следом покинул свое место за рулем
опеля солдат. Он стоял позади своего пассажира, и в

его глазах клубился ужас, расцвеченный стремящими-
ся ввысь бесконечными клубами дыма, словно спасаю-
щимися из буйствующего сотнями смерчей огня.

Они смотрели на этот ад, поглотивший всю па-
нораму того места, которое называлось Гамбургом.

Всполохи огня, огромные тучи пыли, смешанные с го-
рящими в воздухе предметами, поднятыми смерчем

с земли, вынесенными ударной волной из разбитых
окон, сорванными с крыш, летящими, словно раненые
беспощадным охотником птицы, листами металла. И
все это под аккомпанемент нескончаемого протяжного
воя огня, мечущегося словно хищный зверь по руслам
каменных остовов домов.

Вот какая картина развернулась перед вернув-
шимся из госпиталя Куртом Рихтером.

– Гер Рихтер, – солдат сделал движение, словно
пытаясь остановить своего подопечного, хотя Курт не
тронулся с места, он лишь наклонился вперед, будто
сопротивляясь чудовищной силе пожара, охватившего
весь видимый горизонт, – гер Рихтер, мы бессильны

против этого светопреставления. Если продолжим дви-
жение к центру города, погибнем.

Курт развернулся к машине:
– Заводи, поедем по периметру, уверен, не везде

так горит. Я не могу просто стоять и ничего не пред-
принимать.

Через несколько километров они остановились
у блокпоста. Курту объяснили: пройти на улицу к его
дому в данный момент или невозможно, или крайне

опасно. Но после того, как Рихтер рассказал, кто он, по-
казал удостоверение из госпиталя и предположил, что в

доме должны быть его жена и дочь, один из фольксдойч
согласился попробовать провести Курта по указанному
адресу.
Они отправились втроем, водитель-гамбуржец
после некоторого раздумья присоединился к ним. У
него в городе никого не осталось, семья перебралась
на юг Германии в конце сорок второго года после того,
как бомбардировки стали все чаще угрожать их жизни.
Центр города Grossbezirk Mitte лежал в развалинах. Его
северная часть Hamm была разрушена полностью.

Курт продвигался по улицам, заваленным щеб-
нем, бетонными блоками, обугленными деревяшками,

бывшими прежде мебелью, оконными рамами, дверь-
ми, домашней утварью, той, что не сгорела в своих шка-
фах и комодах в уютных квартирах респектабельного

района Гамбурга.

Его дом на Бундзенсвег лишь с одного, северно-
го угла потерял торцевую стену, остальной каркас был

обожжен, но устоял. Курт остановился, не в силах сде-
лать следующий шаг. Водитель понял, что они пришли

к своей цели, понял, что его пассажир сейчас может

столкнуться с всепоглощающим, невыносимым для че-
ловека, горем.

– Гер Рихтер, позвольте, я поговорю с теми людь-
ми? – он указал на несколько человек, пытавшихся

пробиться в подвалы дома, на который смотрел Курт.
Несколько женщин и двое мужчин в военной форме,
обходя очаги пожара, заглядывали в окошки, ведущие

в подвальное помещение, двери подвала, их металличе-
ские створки были раскалены и к ним подойти не пред-
ставлялось возможным. Из расположенных у самой

земли продолговатых узких окон валил серый дым, и

разглядеть то, что происходило внутри, никому не уда-
валось.

Курт убеждал себя в том, что в этот период мас-
сированных бомбежек Ирмы с дочкой в доме не было.

Последнее письмо он получил неделю назад, и оно не
вызывало никаких сомнений в том, что у них все под
контролем. И лишь приблизившись к городу, он вместо
того, чтобы поехать на виллу деда, не раздумывая, стал
пробиваться к своему дому.
Да, он пытался справиться с сжимающим грудь

ужасом, убеждая себя в том, что он пришел к изуродо-
ванному взрывчаткой и огнем зданию лишь для того,

чтобы исключить полностью свою тревогу о близких, но
черным буравчиком сверлило мозг совсем другое: они
погибли! Он гнал от себя это невозможное, страшное,
бьющее его в сердце стальным молотом.
И тут он увидел автомобиль. У самого дальнего от

него угла стоял «Horch» его деда. Весь осыпанный пе-
плом, в многочисленных вмятинах от осколков кирпи-
чей, на расплавленных от огненного жара шинах. Возле

машины стоял на коленях водитель Герберта Гюнтер
Рутцен. Как и автомобиль, седая голова шофера вся

была осыпана пеплом. Гюнтер был неподвижен, и Курт
подумал, что он мертв. Но когда он тронул старика за

плечо, тот встрепенулся и, увидев перед собой молодо-
го хозяина, вскочил и, явно не владея собой, бросился

к Курту на грудь. Его худое тело содрогалось от рыда-
ний и, перемежая плач с трудно разбираемыми слова-
ми, он повторял страшное: «Боже мой, они все погибли,

гер Рихтер! Я ничего не смог, они были там, а я ждал
у машины, и бомба – прямо в центр дома, и пожар. Я
был оглушен, а потом, когда очнулся, было поздно. Гер
Рихтер, ваша жена и дочь спустились в подвал, и там

все, все, кто там был... – он больше не мог говорить, ры-
дания перехватывали его горло.

К дому подъехала машина с бочкой воды и пожар-
ные стали заливать подвал из развернутых длинных

шлангов. Курт вместе с десятком других жильцов, счаст-
ливо избежавших судьбы тех, кто не успел покинуть по-
губленное здание, ринулся в еще не остывший подвал в

сумасшедшей надежде найти тех, кто каким-то чудом
сумел выжить в огненном аду. Вместе с ними в подвал
спустились оба водителя.
Все были мертвы. Задохнулись в клубах черного
дыма. Огонь пощадил их, оставив тела нетронутыми.

Ирму, маленькую Ангелику и Герберта Рихтера похоро-
нили на кладбище в Ольсдорфе.

Курта от того, чтобы не сойти с ума, спасла
Элизабет. То сострадание, которое он испытал, увидев

свою добрую, умную, благородную бабушку, отодви-
нуло собственное горе на второй план. Элизабет была

совершенно раздавлена обрушившимся на нее ужасом.

Она сидела, не двигаясь, на веранде своего дома целы-
ми днями. Слезы неиссякаемым ручейком текли из ее

глаз. Она ни с кем не разговаривала, механически пила

и съедала пару ложек каши, которую с долгими угово-
рами удавалось заставить ее принять.

Гюнтер Рутцен рассказал Курту о последнем зло-
счастном дне своего хозяина. Герберт настаивал на

том, чтобы Ирма с дочкой переехали жить на юг, в их
поместье на реке Везер сразу после того, как впервые
на город упали английские бомбы. Но затем бомбежки

прекратились, их не было почти целый месяц, и все как-
то успокоились. В тот день было так приятно на улице,

светило солнце, было очень тепло.
– Но гер Рихтер решил настоять на своем, и мы
отправились с ним к вашей жене. Я остался у машины
в тот момент, когда завыли сирены и все спустились в
бомбоубежище, предполагая, что серьезной опасности

в этот раз тревожный сигнал с собой не несет, все ве-
рили в наши люфтваффе и мощный огонь зениток. Но

то, что началось через несколько минут, иначе как адом

назвать нельзя. Все небо было застлано ковром из бес-
численных самолетов, и они сбрасывали на нас тысячи

огромных бомб. Меня отбросило к стене дома первой же
ударной волной, и я потерял сознание, а когда очнулся,
то все горело, клубы дыма поднимались до небес. Вот и
все, что я могу вам рассказать! – старый шофер плакал,
закрыв лицо фуражкой.
– Вся моя жизнь прошла рядом с гером Гербертом.
Не было в ней лучшего и благороднейшего человека. С
его смертью и моя жизнь закончилась. Простите меня,
гер Рихтер, я не должен сейчас напоминать о себе.
Простите! – Курт обнял старика и что-то говорил ему,

утешая, о том, что он всегда будет с семьей, и всегда бу-
дет водить их автомобиль. А потом понял, что нет ника-
кой семьи, и замолчал. Так они стояли, пытаясь найти

друг в друге утешение, но его не было.

Половину дня Курт тратил на дорогу к кладбищу
и обратно, он сидел у свежих холмиков желтого песка,
как ему казалось, бездумно. Но на самом деле мысли

помимо его воли горячими струями сталкивались, сжи-
гая друг друга в поисках ответа: как дальше жить? Для

чего жить? Почему так распорядилась судьба с теми, кто
меньше всего был виновен в том, что случилось со всем

нами? И все это время ярко-красным пятном всплы-
вало в роговице его глаз красное пальто. Неужели это

и есть наказание, страшная кара за злодеяние, свиде-
телем которого он был? Через месяц к трем холмикам

желтого песка добавился четвертый. Тихо, во сне, ушла
Элизабет.

Йоганн Леманн распахнул незапертую дверь вил-
лы Рихтеров утром девятнадцатого августа сорок треть-
его года с очередной трагичной вестью.

Накануне, после аудиенции у фюрера, который

устроил разнос по поводу того, что люфтваффе не в со-
стоянии предотвратить бомбардировки немецких горо-
дов англо-американскими авиационными армадами,

генерал-полковник Ханс Ешоннек вышел на крыльцо
Вольфшанце и застрелился. Несмотря на то состояние, в
котором находился Курт, Йоганн почти силой заставил
Рихтера сесть в машину и увез его в Швейцарию.
– Так надо, Курт! Последствия для тех, кто входил
в ближний круг генерал-полковника, непредсказуемы.
За руль он посадил Гюнтера Рутцена.
– Пусть с тобой там побудет хоть один преданный
тебе человек.

Леманн был немногословен. Не имело смысла тра-
тить слова, утешая ослепленного страшной трагедией

мужчину, единственного доверившегося ему друга.
Горе стало привычным компонентом жизни в Германии.

К этому привыкают в конце концов. Человек способен
демонстрировать невероятную живучесть, особенно
когда это качество становится необходимым широким
массам, попавшим в столь отчаянные обстоятельства
в одно и то же продолжительное время. Оказавшись во
власти решительного и непреклонного Леманна, Курт
перестал сопротивляться и отдался на волю судьбе.

Йоганн разместил их в Берне на съемной кварти-
ре. Он пробыл с ними сутки и заверил Курта в том, что в

изгнании ему придется побыть не более года-полутора.

Показал Гюнтеру, где располагались продовольствен-
ные магазины, почта и прачечная, и отбыл по неотлож-
ным делам, обещая поддерживать с ними постоянную

связь и, при возникновении непредвиденных обстоя-
тельств, оказать немедленную помощь.

Первое время Курт не покидал пределов своего
жилья. Он часами, бездумно уставившись в потолок,
лежал на диване в кабинете с заполненными книгами

стеллажами. Затем, приглядевшись к книжным кореш-
кам, нашел прекрасно оформленные альбомы с репро-
дукциями великих художников. Он листал плотные

глянцевые страницы с шедеврами мировой живописи и
вдруг почувствовал, как сильно соскучился по кистям,
краскам и холсту. Он ухватился за это свое неожиданно
проснувшееся влечение и, с трудом дождавшись утра,
отправился с Гюнтером за покупками.
С этого момента его жизнь обрела хоть какое-то

наполнение, хоть какой-то смысл. Река Ааре, ее бере-
га в городской застройке и зеленые холмы за городом

были созданы для того, чтобы эти красивейшие пейза-
жи переносить на холст изголодавшемуся по работе с

кистью художнику. Время в работе летело незаметно, и
Йоганн, навестивший через несколько месяцев Рихтера,

удовлетворенно заметил, во-первых, то, что его друг
явно пошел на поправку в психическом и физическом

плане, а во-вторых, он отдал должное все возрастающе-
му мастерству Курта как художника.

– Дорогой мой, вот этот и те два пейзажа – просто

восхитительны! И ты так много написал, такое впечат-
ление, что ты проводишь за мольбертом двадцать часов

в сутки.
Шло время, война катилась своим безжалостным
катком к границам Германии, затем перетекла на ее

территорию, топя в своем огненном вихре напыщен-
ные уверения геббельсовской пропаганды и истерич-
ные речи фюрера о скором ответном ударе, о новом

сокрушительном оружии и о вечности созданного ими
тысячелетнего рейха.

Курт писал свои пейзажи, воображение подска-
зывало ему и другие темы, пережитое им то страшное

на войне и потом в сожженном Гамбурге. Но он гнал от
себя эти всплывающие в сознании картины, он боялся
их обнаженного ужаса, он просто опасался сойти с ума
оттого, что его кисть может изобразить на холсте. Он

инстинктивно искал этим своим кошмарам громоот-
вод, понимал, что ему не удастся совершенно отбросить

все то, что довелось увидеть и испытать, и его сознание
искало нечто такое, что могло хоть в какой-то степени
примирить его с прошлым, с тем, что коснулось его так

сильно, что легче отдать этому дань, заставить себя пе-
решагнуть через страдания, даже если они необходи-
мы для создания всплывающего по ночам в его голове

образа.
И он нарисовал портрет девочки в красном пальто.

Пробудив свою память, Курт представил лицо той

несчастной женщины, протягивающей ему на краю мо-
гилы то самое сшитое для маленькой девочки пальто.

Воображение, словно понимая и желая помочь в такой

важный для него момент, включилось на полную мощ-
ность, и Курт буквально увидел своим внутренним зре-
нием, какой эта женщина была в детстве. Так, он наде-
ялся, могла выглядеть и ее дочка.

Он нарисовал портрет девочки на листе картона

размером 15Х 20 и вставил его в рамку для фотогра-
фии. Рихтер подолгу смотрел на свое творение, потом

отходил, блуждая по квартире в каком-то странном

состоянии, и вновь приближался к портрету, рассма-
тривая лицо, которое возникло из страстного желания

воплотить мучавшие его кошмары в нечто осязаемое,
не страшное, а напротив, прекрасное, такое понятное,
земное и доброе. И ему стало легче. Он как будто этим,
зримым образом дочери той, кого звали Розой, принес
ей покаяние. И в тот же вечер он дал себе слово: как бы
ни сложилась его дальнейшая жизнь, он сделает все,
чтобы разыскать эту девочку и выполнить просьбу ее
матери. Он передаст ей пальто.
В июне сорок пятого года Курт вернулся в Гамбург.
Его виллу все это время охранял от мародеров один из
людей Леманна. Бомбардировки не затронули дворцы

у озера Альстер. Поговаривали, что американцы и ан-
гличане рассчитывали после оккупации разместить

там свои штабы.
Йоганн рассказал Курту, что двадцать второго
апреля Гитлер объявил Гамбург городом-крепостью.

Но военный комендант города Альвин Вольц был про-
тив уличных боев и взрыва гамбургского порта. По его

требованию немецкие воинские части были выведены в

Шлезвиг-Гольштейн. Третьего мая одна тысяча девять-
сот сорок пятого года в шестнадцать часов тринадцать

минут первые танковые подразделения британских во-
йск не спеша вошли в город по мостам через Эльбу.

Курт Рихтер, Йоганн Леманн и Рами Розенштерн
встретились в Амстердаме на квартире у Курта. Гедалья

сильно сдал, сердце подвело старого пирата. Он пере-
дал сыну всю полноту власти над бизнесом, и только

когда Рами просил его совета по тому или иному вопро-
су, вникал в ситуацию и делился с ним своими сообра-
жениями, основываясь на своем большом опыте и про-
видении. Так было и на этот раз. Гедалья, выслушав по

телефону Курта Рихтера, сделал заключение для Рами:

– Курт хочет принять Йоганна Леманна в ком-
паньоны нашего общего холдинга, разделив с ним па-
кет, которым владел наш бедный друг Герберт. Этот

Леманн – серьезная птица. Я провел в отношении его

персоны расследование. Им занимались бывшие со-
трудники ЦРУ, действующие, по понятным причинам,

для выполнения моих заданий недоступны.
Гедалья презрительно скривился.
– Эти бывшие иногда оказывают мне услуги за
далеко не бесплатную благодарность. Так вот, с сорок
третьего года Леманн находился в штате VI управления
РСХА SD-Ausland (СД-заграница). Они там занимались
оппозиционными партиями ведущих западных стран,
их планами, сферами их влияния, системой их связей

и контактов. Можешь себе представить степень их вне-
дрения в самые различные структуры, в том числе в

структуры крупного бизнеса и государственные инсти-
туты этих стран. Кстати, я не исключаю, что он связан и

с самим ФБР, возможно, и с другими спецслужбами, и
не только у нас в Америке, вариант с МИ-6 тоже очень
вероятен. Нужен нам такой человек, который может
оказаться могущественнее нас самих? Думаю, судя
по тому, что мы знаем о нем на протяжении всех этих
лет в связи с его отношениями с семьей Рихтеров и,
в первую очередь, с Куртом Рихтером, учитывая его

постоянную помощь этому парню, а через него и наше-
му общему делу, я склоняюсь к тому, что мы сделаем

правильный выбор в пользу того, чтобы он стал частью
нашего союза.
Трое молодых людей провели в Амстердаме три
дня. Они работали днем, вечера проводили в уютных
ресторанчиках старого города. Рами передал свои и

отца соболезнования Курту по поводу гибели его близ-
ких. Но в остальном все трое старались избегать темы

войны и связанных с ней трагических событий.

Они смотрели вперед, и это их стремление не оз-
начало попытки забвения прошедших страшных лет.

Просто все трое чувствовали, эта память никуда не де-
нется, им долго с этим жить, и время говорить об этом

придет позже. Тогда, когда прояснится многое, прежде
незамеченное, откроется то, что вызывало вопросы, на
которые не находилось ответов и что станет понятным
по прошествии некоторого количества лет.

А сегодня их захватила работа, огромные перспек-
тивы которой распахнулись перед ними, как цинично

это ни звучало, вследствие и благодаря разрушенному

старому миру, на обломках которого они получили воз-
можность воздвигнуть мир новый.

Йоганн предоставил все свои связи, при помощи
которых компания могла бы рассчитывать на многое: от
информации конфиденциального толка до протекции в

получении подрядов на строительство, на производство
и на логистику. Рами готов был вложить собственные
средства банка и в гораздо большем объеме сторонние
инвестиции клиентов, которые безоговорочно доверяли

авторитету семьи Розенштернов, в восстановление при-
надлежавших совместному холдингу производствен-
ных мощностей и в расширение бизнеса, предполагая

новые направления.
Имелись в виду и более глобальные цели. Вложить
средства в грандиозную программу по возрождению

Германии и, в первую очередь, в реставрацию разру-
шенного Гамбурга. Курт готов был работать в Германии,

представляя совместный холдинг, и со своей стороны
поучаствовать собственными немалыми средствами,

которые Розенштерны сохранили на счетах их амери-
канского филиала и значительно приумножили, удач-
но размещая в акциях и государственных облигациях

США.

Йоганн оставался в Голландии управлять вер-
фями. Находиться в Германии, преследующей воен-
ных преступников, Леманну было в этот период вре-
мени небезопасно даже с учетом того, что его работа

в годы войны не подпадала под категории обвинений

Нюрнбергского трибунала. Не рассчитывал он и на воз-
можное заступничество со стороны интересантов в со-
трудничестве с ним из спецслужб США и Англии.

Курт вернулся в Гамбург и с головой окунулся в ор-
ганизацию работ по восстановлению объектов инфра-
структуры холдинга, в первую очередь складов и пор-
товых сооружений, восемьдесят процентов которых,

включая пути сообщения и краны, были разрушены.

Он оборудовал свой офис в одном из наполо-
вину уцелевших складских зданий в ряду складов

Шпайхерштадта спальней и туалетной комнатой, не
желая тратить время, даже каких-то сорок-пятьдесят

минут, на переезды до своего дома на набережной озе-
ра Альстер. Работа – противоядие от пережитых потерь

– спасала Курта.

К пятьдесят третьему году порт усилиями мно-
гих строительных компаний был полностью восста-
новлен. Вернулись к своим прямым функциям скла-
ды Шпайхерштадта. Компания Рихтера участвовала в

восстановлении целых кварталов Гамбурга, но главные

усилия были направлены на возобновление работы вер-
фи в районе Нойенфельде. В середине пятидесятых вер-
фь спустила на воду первый сухогруз и затем два танке-
ра, заказанных федеральным правительством.

Сорокалетие Курта Рихтера праздновали в
Гамбурге на вилле «Элизабет». Вилла «Элизабет», так
после смерти бабушки Рихтер назвал фамильный дом,
в котором Элизабет и Герберт провели большую часть
своей жизни.
Йоганн прибыл со всей своей семьей. Была бы
жива Ирма, она бы посчитала, что все ее напутствия

Леманн выполнил в лучшем виде. Его жена, американ-
ская немка, в девичестве Лени Мейер, дочь промышлен-
ника, владельца завода, производившего моторы для

катеров. Знакомство Леманна со своей будущей женой

на этом заводе и состоялось, что в полной мере соот-
ветствовало его прагматичному духу, любовь и бизнес

в одном флаконе. Впрочем, в откровенном разговоре с

Куртом через пару месяцев после свадьбы Йоганн впол-
не искренне признался, что встреть он Лени за прилав-
ком в каком-нибудь магазине или кафе, он все равно за

ней приударил бы.

– Приударить и жениться, – саркастически усмех-
нулся Курт, – не одно и то же!

– Да, – Леманн похлопал друга по коленке, – уве-
рять тебя в том, что при таком раскладе все закончи-
лось бы свадьбой, не стану. Я – неплохой парень, но не

до такой степени, чтобы взять в жены бедненькую кра-
сотку-бесприданницу в то время, когда вокруг множе-
ство девушек из влиятельных и состоятельных семей.

Лени в это время стояла с бокалом шерри за его
спиной, и Курт с наслаждением провоцировал Йоганна
своим повышенным вниманием к продолжению его
рассудительного повествования.

Все так и продолжалось бы, не захоти Леманн до-
стать сигарету из своего серебряного портсигара и не

обрати он внимания на отражение в зеркальной поверх-
ности серебра. Йоганн ничем не выдал того, что увидел

стоящую за ним жену, готовую вцепиться в его все еще

густую шевелюру. Неторопливо прикурив от протяну-
той Куртом зажигалки, Леманн продолжил:

– Да, конечно, я не бросился бы на продавщицу,

потеряв голову от ее круглой попки, с целью немедлен-
но оформить брачные отношения, и вряд ли довел бы

дело до свадьбы.
У Леманна хватило выдержки, чем он восхитил
уже раскусившего действия друга Курта, сделать паузу:
– Но видишь ли, дорогой мой, эта девчонка, эта

горячая штучка Лени, выбивается из всех моих здраво-
мыслящих выкладок, из всего моего, – он чуть было не

сказал огромного опыта и благоразумно продолжил, –
хоть и небольшого, но все-таки существенного, опыта
зрелого мужчины.
И закончил апофеозом:

– И, поверишь? Будь Лени той самой продавщи-
цей, которая служит примером несоответствия нашего

представления о вероятной жене для таких успешных
и состоятельных перцев вроде нас с тобой, – и Леманн
подмигнул Курту, – я все равно потащил бы ее к алтарю.
У меня просто снесло крышу, когда я увидел эти ножки,
эти губки, и эту, – он придвинулся к Курту вплотную,
демонстрируя желание сообщить ему нечто интимное,
– грудь.

И, откинувшись обратно к спинке кресла, протяж-
но закончил:

– И глаза, эти невероятные, чувственные глаза по-
родистой кошки!

Курт, с трудом сдерживая смех, успел увидеть, как
покраснела Лени, и рассмеялся в полную силу, когда она
выбежала из комнаты.
Теперь Лени была матерью двух светловолосых
малышей, мальчика и, на год его младше, девочки.

Курт вспомнил эту историю, закончившуюся шут-
кой о продавщицах, потому что и он в этот день своего

сорокалетия был со спутницей. И спутница эта, если и

не была продавщицей, не сильно от таковой своим об-
щественным статусом отличалась.

После долгого одиночества, холостяцкого, поч-
ти монашеского одиночества, он стал встречаться с

женщиной. Он увидел ее в художественной галерее

Кунстхалле. Курт рисовал по воскресным дням и ред-
ким праздникам, когда не было возможности работать

в офисе. И походы, не менее редкие, в галерею были для

него некой подзарядкой в желании написать что-то зна-
чительное.

Он увидел Ханну Идельсон, рассматривающую

картину Эдуарда Мане «Нана». Его остановило удиви-
тельное сходство этой молодой женщины с той оча-
ровательной куртизанкой, которую Мане изобразил с

присущим ему реализмом, вызвавшим скандал в об-
ществе. Сходство наблюдалось и в лице, только волосы

были темными, и еще у девушки на портрете не было

над четко очерченной верхней губкой родинки. Но фи-
гура, то, что называется женской статью, действитель-
но, словно писалась с нее. Она, как и изображенная на

холсте красотка, не была худышкой, но все пропорции

и округлость форм несли с собой одну лишь сексуаль-
ность.

Курту вдруг вспомнилось высказывание одно-
го мужика в далеком прошлом, там, еще в Энгельсе.

Дядька лет сорока пяти, пятнадцатилетним пацанам
он казался пожилым человеком, стоял, облокотившись
о дерево во дворе их дома, и наблюдал за Светкой, их
сверстницей, выскочившей из подъезда с авоськой.

Видно, мать послала ее до магазина за хлебом и моло-
ком. Светка была в юбке до колен и блузке с глубоким

вырезом, так что была видна вполне взрослая налитая
грудь. Дядька хищно глядел на нее, шумно всасывая в

себя папиросный дым, и не отрывая взгляда от задни-
цы удаляющейся нимфетки, процедил сквозь зубы:

– Гляди, сучка какая вылупилась, ляжкам под юб-
кой тесно.

А потом, плотоядно осклабившись, обратился к
пацанам:
– Чего, мальки, поди, кто-то уже опробовал этот
станок? – и, встретив непонимание, как ему казалось,
своей удачной шутке, сплюнул, дал ближайшему к нему
мальцу леща по козырьку кепки и ушел.

Вот это его грубое «ляжкам под юбкой тесно», та-
кое неподходящее, казалось бы, в окружении стен, уве-
шанных шедеврами мирового наследия, при виде этой

женщины, для которой подобное выражение оказалось

бы абсолютно оскорбительным, весь этот компот про-
тиворечивых чувств вылился в острое возбуждение, по-
рядком Куртом подзабытое.

Несмотря на всю скромную позу этой ценительни-
цы кисти Мане, скрыть ту изюминку, которую мужчи-
на чувствует в женщине по каким-то неуловимым при-
знакам, минуя естественную красоту, какой обладают

многие молодые дамы, ту изюминку, которая дается

девочке при рождении и преследует ее в виде бесконеч-
ных домогательств всю ее жизнь. Этот взгляд, улыбка,

линия бедра, разворот ноги, походка, все это каждое
по отдельности, а затем и в многообразии сочетаний,
и в конце концов в абсолютной своей гармонии, все это

трансформируется в неотвратимое желание, манок, на-
звание которому – вечный зов.

Курт никогда не забывал, что когда-то ему дове-
лось насладиться такой женщиной, но то был особый

случай, божественное провидение. И дана была ему та-
кая любовная история, как он считал, лишь для беско-
нечного сравнения. Она была эталоном чувств, к кото-
рому ему удавалось лишь приблизиться.

Встретить такую женщину случается не каждому

и не часто, и тут важно, в какой момент, в каком ме-
сте и в каком душевном состоянии мужчина при такой

редкой удаче находится. В галерее искусств для Курта
в этом смысле все совпало. И он, весьма удивившись

собственной бесцеремонности, подошел к ней и пред-
ставился, тут же пожалев об этом. Он человек в горо-
де известный, а ему вовсе не хотелось оказаться перед

незнакомкой крупным воротилой бизнеса. Но видимо,
имя Курт Рихтер ничего ей не сказало. Она была ниже
его почти на голову, поэтому смотрела в его лицо снизу

вверх, но очень внимательно, сжав, прежде чем отве-
тить, в раздумье свои губки:

– Меня зовут Ханна Идельсон.

В этот момент Курт понял, что тут не нужны дол-
гие размышления, попытки анализировать свои чув-
ства, обращения к своему опыту общения с противо-
положным полом. Нет, в этой женщине если и не было

классической утонченной красоты, всем своим цель-
ным образом, всем своим естеством она уверила его, не

произнеся ни слова, в том, что она нужна ему, она – то,
что надо.
Ханна рассмешила его, глянув на трость, что он
держал в руке. Она многозначительно посмотрела на

эту трость с ручкой из слоновой кости, а потом переве-
ла взгляд на трость, которую сжимал в руках господин,

изображенный на холсте, беззастенчиво рассматриваю-
щий не вполне одетую девушку в ее покоях.

В этот же вечер Курт пригласил Ханну поужинать,

и ночь они провели в маленьком отеле, который оказал-
ся ближе других к ресторану, в котором они пробыли

короткое время, почти не притронувшись к еде, и почти
не разговаривая. Курт никогда не был в Японии и имел

смутное представление о гейшах. И видимо, это незна-
ние поспособствовало тому, что изощренное искусство

любовных ласк женщины, с которой он был знаком все-
го несколько часов, вызвали в нем уверенность в том,

что именно так умеют действовать гейши.
Но когда, воспламененный ее ласками, он взял ее,
то с удивлением встретил странную реакцию на свой

напор. Ханна лежала на спине, повернув голову в сто-
рону, на ее лице блуждала отрешенная полуулыбка, и

хоть тело ее работало в унисон его движениям, выра-
жение лица оставалось неизменным, ровным было и ее

дыхание, и лишь когда он слишком сильно сжимал ее

грудь, она тихо вскрикивала. Все вместе, это ее поведе-
ние, прекрасное тело, прелюдия, которую она устраива-
ла, прежде ни с кем им не испытанная, было настолько

острым наслаждением, что он боялся разрушить нео-
бычность такого очарования любовных утех лишними

и неуместными вопросами.
После того, как он, остывая, успокаивался, Ханна

закуривала сигарету и, если он не торопился уйти, раз-
говаривала с ним о разном, иногда приоткрывала ка-
кую-нибудь страницу истории своей жизни. Курт не

задавал вопросов, он словно опасался услышать нечто
такое, что вернуло бы его в то состояние, которое ему
пришлось пережить, столкнувшись с темой еврейской
трагической истории. И как оказалось, беспокоился он
по этому поводу не зря.
Курт был терпелив и довольствовался тем, что она
сама рассказывала о себе.
– Моя семья до прихода Гитлера к власти владела
сетью отелей и ресторанов.
Этой фразой в один из первых вечеров Ханна и
ограничилась. Так постепенно он узнал о ее судьбе,
вместившей в себя в ее двадцать девять лет достаточно
драматизма, чтобы иметь право смотреть на жизнь без

восторга. Все ее родные погибли. Саму ее, тринадцати-
летнюю девчонку, долгое время прятала у себя немка,

бывшая секретарша отца.

В сорок четвертом году вернулся сын хозяй-
ки. Он воевал в африканском корпусе Роммеля и был

демобилизован по ранению. Когда молодой патриот
узнал, что мать прячет еврейку, то пришел в ярость.
В первую же ночь он изнасиловал Ханну, которой уже

исполнилось семнадцать лет, и наутро передал ее по-
лиции. Чтобы не подставлять под ответственность за

укрывательство еврейки мать, Ханну представили как
немку, вступившую в связь с евреем, и она оказалась в
лагере Равенсбрю ;к.
О том, что происходило с ней за тот год, который

она провела в лагере, Ханна никогда не говорила, но од-
нажды, раздосадованный безуспешностью своих стара-
ний вызвать у любовницы крик наслаждения, Курт не

удержался и высказался, поддавшись всплеску эмоций
обиженного мужчины:
– Если ты не получаешь со мной удовольствия в
постели, почему ты не прекратишь эти отношения?
– Ты мне нравишься, – ответила девушка, – мне

нравится твоя страсть, мне спокойно с тобой, я чув-
ствую себя защищенной. Разве этого мало?

И тогда Курт спросил, догадываясь, какой ответ
его ожидает, спросил, презирая себя за этот вопрос, но
ярость желания, которая каждый раз вскипала в нем,

когда он видел ее обнаженную беззащитность, застави-
ла его произнести слова, о которых он позже сожалел:

– Если ты равнодушна к тому, что я с тобой делаю,

откуда такое удивительное умение доставлять наслаж-
дение мужчине? Где ты такому научилась?

Она ответила коротко:
– В лагере, – но потом добавила, – в лагере у меня
был выбор, и я выбрала жизнь.

Вначале они встречались один или два раза в не-
делю, но потом Рихтер стал ощущать потребность в ее

ласках все чаще, все острее. Ханна владела маленьким

кафе в центре города. После восстановления квартала, в

котором оно находилось, ей удалось вернуть кафе в соб-
ственность. Этот осколок их семейной империи впол-
не ее устраивал. Ее квартира из двух небольших комнат,

кухни и ванной, находилась на втором этаже того же

дома, прямо над кафе. Она наотрез отказалась прини-
мать от Рихтера сколь-нибудь существенную помощь,

за исключением подарков, обусловленных стандартами
обычных отношений между мужчиной и женщиной:
праздники, даты рождения, сувениры при возвращении
из заграничных поездок.
Единственным крупным предметом, принятым

Ханной от Курта, был автомобиль. Тут ее строгое сер-
дечко не выдержало. Машина ей была нужна. Ее штат

сотрудников был таким скромным, что закупать все не-
обходимое приходилось самой, а лучшие поставщики

самых качественных и свежих продуктов находились за
городом, в частных хозяйствах. Так что мерседес-пикап
пришелся ей в самую пору.
– Дорогая, – шутил Курт, – я попал в полную от
тебя сексуальную зависимость и готов предложить для
твоего проживания половину своей виллы за право
приходить к тебе всегда, когда мне заблагорассудится.
– Приезжай, когда тебе заблагорассудится, ко мне,
– Ханна отвечала вполне серьезно, не откликаясь на его

наигранную веселость. Она понимала, что за его шут-
кой прячется жестокое желание мужчины брать ее так,

как брали те, у которых не было улыбок на лицах. Она
знала точно, какие чувства у мужчин вызывает ее тело.
И ей совсем не хотелось на эту тему шутить.
И Курт приезжал к ней по вечерам и среди ночи,
приезжал днем в кафе, и она молча поднималась с ним к
себе на второй этаж. Она была права, он брал ее жестко,

чередуя грубость с нежностью, заглядывая в глаза, ис-
кал отклика, но она была при всех его манипуляциях

одинаково равнодушна.
Однажды, выпивая с Йоганном, Рихтер поделился
с ним своим недоумением по поводу его отношений с
этой девушкой:

– Ее равнодушие должно было бы меня оттол-
кнуть, но я хочу ее с каждым разом все сильнее. Это

просто какое-то наваждение. И эту мою привязанность
любовью не назовешь. Только страсть, нескончаемая
страсть! Она умная девочка. Очень красивая и очень
умелая. Но я не могу доставить ей удовольствия. Я даже
ходил к профессору, консультировался по поводу такого

невообразимого сочетания фригидности и гиперсексу-
альности в одном лице. Он лишь развел руками.

Леманн тоже развел руками:
– Тебе с ней хорошо? Так чего ты еще хочешь?
Считай, тебе повезло. Она ведь не рвется за тебя замуж,
не требует невозможного? Не ломай попусту голову и
наслаждайся подарком небес.
Все закончилось в один день.
– Курт, я надеюсь, ты будешь за меня рад. В

Америке нашелся мой родственник по отцовской ли-
нии, мой двоюродный брат. Он зовет меня к себе, и я

дала согласие на переезд. Он очень обеспеченный че-
ловек, продолжает дело моего отца. В Лос-Анжелесе и

Нью-Йорке у него несколько отелей, так что я с удоволь-
ствием займусь в его хозяйстве ресторанным обслужи-
ванием.

Ни сожаления, ни извинений, просто: «Прощай,
мой дорогой, я пришлю тебе адрес в Нью-Йорке, пиши».
Курт переживал какое-то время, несколько раз
ходил в галерею, подолгу останавливался у полотна

с изображением увековеченной Мане куртизанки, и
вдруг ему пришла в голову мысль написать портрет
Ангелины.

«Клин клином. Я займусь этим, как только нащу-
паю верный образ так глубоко поразившей меня кра-
соты. Я буду теперь думать об этом, буду ждать душев-
ного сигнала, который подскажет, как ее облик должен

быть изображен кистью так, чтобы все те невероятные
чувства, что я испытал с это женщиной в ту волшебную
ночь, понятны были каждому, кто взглянет на полотно».
Тем временем дела шли все активнее, все больше
времени Рихтер проводил в поездках. Йоганн шутил:
– Наконец весь твой непонятно откуда взявшийся
тестостерон направлен на то, чтобы заниматься делом.
Очередная сотня миллионов на счету, вот от чего можно
испытывать настоящий оргазм.
Экономика претерпевала изменения в своих

структурных связях. Требовалась все большая коопе-
рация производств, технологий, дизайна. Курт объез-
дил всю Европу, но особенное внимание все-таки был

направлено на германские и голландские партнерские
предприятия: верфи в районе впадения Рейна и Мааса в

Северное море в районе Роттердама – Дордрехта (вклю-
чая Мааслёйс, Схидам, Алблассердам, Слидрехт и мно-
гие другие), немецкие верфи на морском побережье в

Бремене и Гамбурге. Холдинг интересовался судостро-
ением и гражданского, и военного флота. И по этому

поводу между Куртом и Йоганном произошел важный
для Рихтера разговор.
Курт не оставил своего желания посетить
Советский Союз. У него в отношении этих устремлений

были две цели: разузнать о судьбе Ивана Сенцова и
разыскать дочь Розы, вернуть ей переданное мамой
пальто.
– Ты ведь не сумасшедший? – говорил другу

Йоганн. –Ты ведь понимаешь, что твои мечты несбы-
точны?

Такой диалог возникал несколько раз и, как пра-
вило, под хорошую порцию коньяка. В трезвом уме и

сам Курт с трудом верил в возможность не то чтобы ра-
зыскать этих людей, но и просто получить разрешение

на посещение Советского Союза.
Ситуация изменилась, когда в пятьдесят пятом

году СССР и ФРГ установили дипломатические отноше-
ния.

Беседу Курт обычно начинал так:

– Ну что, Йоганн, не пора ли нам завязать отноше-
ния с какими-нибудь предприятиями в России? Верфи в

Ленинграде или в Украине? Херсонский, Николаевский,
Черноморский судостроительные заводы, они только и

ждут, когда мы подскажем им, как строить современ-
ные суда.

Леманн смеялся:
– Да-да, только и ждут таких диверсантов, как ты.
Абсолютно невозможно на сегодняшний день.
Действительно, эйфория улучшения отношений
была недолгой. Третьего августа шестьдесят первого
года между Восточным и Западным Берлином была

возведена стена. Это резкое обострение в холодной во-
йне отбросило надежды Курта исполнить свои мечты

на годы.
Но однажды:

– У меня есть для тебя новость, – так начался раз-
говор в середине лета шестьдесят девятого года между

партнерами Куртом Рихтером и Йоганном Леманном в
офисе голландской верфи в Амстердаме. – Если ты еще
не оставил своей фикс-идеи посетить СССР, – Курт весь

напрягся, Леманн не из тех, кто всуе произносит сло-
ва, да еще такого важного для своего друга и партнера

значения, – да-да, вижу, с годами ты не стал мудрее,
хочешь попасть прямо в лапы КГБ.
Йоганн сделал страшное лицо.

– Господи! – Курт всплеснул руками. – Кто бы го-
ворил, если мне память не изменяет, ты у нас тоже не

пай-мальчик, господин штандартенфюрер и, как из-
вестно, бывших штандартенфюреров СД не бывает. И

твои связи это подтверждают, так что не тяни, говори,
что вдруг у тебя появилось, или у нас, я надеюсь.
Леманн критически оглядел Курта:

– Я понимаю, что ты волнуешься, но все-таки дер-
жи себя в руках и следи за речью. Штандартенфюрер!

Ты еще где-нибудь на брифинге по случаю нашего
участия в производстве корветов для НАТО вспомни о
моем звании.
Курт поднял руки вверх:
– Все, все, мы же вдвоем! – и, поймав грозный
взгляд друга, окончательно сдался. – Все, ни слова.
– Так вот, – продолжил Леманн, – тут появилась

информация, подчеркиваю, инсайдерская, не для рас-
пространения, и только благодаря моим связям. Мы

выходим на новые рубежи во взаимоотношениях с

Москвой. Наш канцлер, Вилли Брандт, так сдружил-
ся с их генеральным секретарем, кстати, этот парень,

Леонид Брежнев, мне нравится, простой и вроде не
злобный тип, одним словом, он нравится и нашему
Вилли.

– Ладно, Леманн, я понял, эти два мужика нравят-
ся друг другу, и что из того?

– Спокойно, друг мой, их мужская дружба пере-
росла в наше с тобой счастье поработать с русскими,

только предложение, которое мы можем освоить, ка-
сается не строительства домов и судов, а производства

труб большого диаметра. У русских просто бездна газа,
и они желают наполнить им наши газохранилища. К

весне будущего года нам будет необходимо успеть всту-
пить в кооперацию с еще несколькими возможными

партнерами и профинансировать первый транш в этот
совместный бизнес.

Новый отдел в Гамбургском офисе холдинга орга-
низовывался в спешном порядке. Курт принимал гостя.

Рами Розенштерн прибыл в Гамбург обсудить перспек-
тивы, которые предоставляет это новое направление в

их совместном бизнесе, основным инвестором которого

должен был стать его банк. Он привез с собой несколь-
ко специалистов, которые хорошо разбирались в произ-
водстве труб и могли консультировать финансовый от-
дел по всем сопутствующим направлениям, специфике

и деталям этого производства.

Курт обратил внимание на активную девушку, ша-
тенку, лет двадцати. Она приводила в порядок рабочие

места в общем зале, перетаскивая коробки с канцеляри-
ей. Не задумываясь, схватила тряпку, когда нужно было

убрать с пола землю, которая высыпалась из упавшего
с подоконника горшка с цветком. Девушка встала на

колени, собрала землю, вернув ее в горшок, затем про-
терла тряпкой испачканное место. Ее кофточка задра-
лась, обнажив полоску белой кожи между кофточкой и

юбкой.
– Красивая спинка! – отметил Рами, проследив за
взглядом Рихтера.
Курт промолчал. Это место на женском теле, там,

где от сужения у талии спина переходит к пояснице по-
сле небольшой ложбинки и взмывает на очарователь-
ный холм, переходя в круглую попку, ему удавалось ри-
совать удачнее всего. «Если положить этой девочке руку

на спину и провести ею до этого возвышения, то рука
взлетит, словно птица!» – Шальная мысль заставила
его улыбнуться. В этот момент девушка выпрямилась,

развернулась к двум владельцам могущественного хол-
динга, одернула кофточку и строго глянула на Рихтера,

безошибочно определив, кто из двоих позволил себе
разглядывать ее фигуру с такого неприличного ракурса.
И тут Розенштерн, вежливо поклонившись, представил
ее Курту:
– А это как раз начальник отдела, который
должен разместиться в этом помещении, Людвика
Вишневецкая.

Когда Рихтер и Рами остались вдвоем, Рами уточ-
нил относительно Людвики:

– Она польского происхождения, выглядит как
девчонка, но ее слушаются мужчины много ее старше.
Окончила Массачусетский технологический институт.

У нее светлый ум, быстро принимает решения и не жа-
леет времени своего и своих сотрудников, работает на

результат. Не замужем, но какой-то парень в Штатах у

нее есть. Тебе заглядываться на эту красотку не сове-
тую.

И Рами рассмеялся:
– Впрочем, ты все еще и сам красавчик: трость,

легкая хромота, вроде боевых шрамов ветерана от-
шумевших сражений, благородная седина, чертовски
богат, интеллектуал, художник, даже я, будь я другой ориентации, глянул бы на тебя с интересом. Как ты
на это смотришь, милый? – и Рами комично помахал
Курту ладошкой.
– Брось, старик, она мне во внучки годится.

– Ну, это ты зря, – Рами вновь рассмеялся, – в доч-
ки, всего лишь в дочки!

– Так сколько ей? – поинтересовался Курт.
– Двадцать семь.
– Молодо выглядит.
– Молодо выглядит? А двадцать семь – это что,
уже старушка? – удивился такому замечанию Рами. –

Да ты, братец, никак к нимфеткам интерес стал испы-
тывать.

– Перестань, напротив, меня никогда не интере-
совали малолетки. И вообще, мне не до романов, дел по

горло, головы не поднять.
Дел было действительно много, и Курт, ощутив

эмоциональный подъем, вернулся к активной рабо-
те. Теперь у него появился дополнительный стимул,

его огромное желание выяснить подробности о судьбе
Ивана, посетить родные края приобрели вполне зримые

очертания. Он многое узнал о структуре транспорти-
ровки газа, о сложностях и достоинствах этого способа

доставки голубого топлива к потребителям, особенно-
стях, связанных с его добычей, о конкуренции на ми-
ровом рынке в газовой сфере. Йоганн все чаще в своих

докладах на совещаниях произносил русские фамилии,
все чаще звучали наименования географических точек
на территории СССР.
Людвика оказывала Рихтеру неоценимую помощь.

Девушка оказалась действительно очень профессио-
нальной, сосредоточенной, в самые короткие сроки

построила работу своего отдела, эффективность кото-
рого не вызывала нареканий. В первое время у Курта

создавалось ощущение несоответствия ее внешности
молоденькой девочки, которой еще вполне могли быть

интересны куклы (фразу про куклы он произносил ис-
ключительно про себя, он представлял Людвику в ее

спальне в розовой ночной рубашке со всякими деви-
чьими кружевами и оборками, которая, укладываясь

в постель, кладет рядом с подушкой какую-нибудь по-
тертую, любимую, из детства, куклу), и той жесткости,

которую она демонстрировала в организации работы

подчиненных ей людей, при достаточном чувстве так-
та, что в сочетании создали в коллективе атмосферу

строгих, но корректных правил, при беспрекословном
подчинении сотрудников, признавших ее авторитет.
Но со временем он привык воспринимать ее как
прекрасного профессионала, с которым можно было

говорить на равных или даже признавать ее превосхо-
дящую компетентность в узкопрофессиональных во-
просах.

Прошло два года напряженной работы, и кон-
тракт, который был подписан еще в феврале семидеся-
того года, начал приносить свои плоды.

Йоганн сумел, пользуясь налаженными связями
в торгпредстве Советского Союза, которые возникли и

укрепились благодаря неожиданному трубопроводно-
му бизнесу, провести переговоры по поставкам двига-
телей к катерам, исключая моторы, которые могли быть

использованы по двойному назначению, то есть для
комплектования этими двигателями военных катеров.

– Ты не представляешь, какими крючкотвора-
ми оказались наши американские партнеры, – Йоганн

имел в виду проблемы, возникшие у его американского

тестя, – но в конце концов несколько партий двигате-
лей удалось продать в Волжское объединенное речное

пароходство.

Леманн пил кофе в кабинете Курта Рихтера и по-
качивал головой, то ли сопровождая каждый глоток

напитка, то ли реагируя на каждую фразу своего пар-
тнера.

– Согласись, я был чертовски терпелив и не доку-
чал тебе напоминаниями, и в конце концов я в состоя-
нии сам воспользоваться связями, которых у меня и у

самого не мало. Но...

– Вот именно, но, – перебил его Йоганн. – Я ни-
сколько не умаляю твои возможности к переговорам с

русскими и, – через паузу продолжил, – бизнес-функ-
ционерами, может быть, с кем-то из министерств. Но,

видишь, без но не обойтись. Тебе для твоей миссии

нужны другие люди, другие партнеры в таком щекот-
ливом деле как розыски людей, связанных практически

с преступлением. Этот твой друг Иван фактически, по

их квалификации, предал родину. Страшнее обвине-
ния в Союзе трудно представить. Тебе нужны люди в

высшем аппарате партийного руководства или в КГБ.
Просто отправиться в командировку на Волгу – задача

выполнимая и даже несложная, но ты будешь под при-
стальным оком сотрудников спецслужб, тебе и шага в

сторону сделать не дадут. А ведь у тебя есть еще одна
цель, в Латвию попасть, в Ригу. Тут как быть?

– И что, снова сидеть и ждать случая, ты хоть пом-
нишь, сколько мне лет? У меня на ожидание уже нет

времени.

– Ну-ну, не преувеличивай, времени у тебя веч-
ность. Но раз такой разговор пошел, раз так ты остро

вопрос ставишь, то признаюсь, я расскажу о том, что

кое-что для тебя у меня есть. Я не решился сразу тебе

об этом сообщить просто потому, что хотел убедить-
ся в том, что это не пустышка, а дело серьезное. Итак,

есть человек. Странный тип, но по информации очень
влиятельный, этакий серый кардинал при кремлевских
бонзах. Он, выступая как раз во всех трех ипостасях: и

в партии, и в армии, и в КГБ, имеет необъяснимую ав-
торитетность. Говорят, что ему безоговорочно доверяют

и поручают вопросы, связанные с зарубежьем, самого

щекотливого свойства. Ну, и напоследок, только не упа-
ди, этот господин, кстати, очень преклонного возраста,

но крепок, осанка военная, прямая, как доска...
– Проклятье, Леманн, вот что у тебя за чертова
манера? Сначала взвести курок, а потом уйти в поля и

леса со своими рассуждениями: старый-молодой, пря-
мой-кривой. Отчего мне, наконец, падать надо?

Леманн рассмеялся:
– Не сердись, просто хочу еще кофе.

Курт нажал на кнопку звонка. Но вместо секретар-
ши в кабинет влетела Людвика.

– Оу, – встрепенулся Леманн, – еще польска не
сгинела!
Людвика остановилась у двери в нерешительности
и обратилась к Курту:
– Извините, я думала, вы один, – не решившись
продолжить, она улыбнулась.
– Курт, когда эта польская красавица улыбается,
то твой кабинет становится светлей.

Курт посмотрел на девушку, ее улыбка, зарумя-
нившиеся щеки, разлетевшиеся от стремительного

вхождения пряди волос были необыкновенно живопис-
ны. Девушка светилась в ореоле падавшего сквозь окна

закатного солнца, и Курт вдруг почувствовал, чего ему

не хватало в портрете Ангелины, который он писал так
долго, что не мог вспомнить, когда впервые приступил
к нему.

– Секретарша вышла на минутку, а я слышала зво-
нок и решила зайти.

– Милая, я просто попросил господина Рихтера
заказать еще чашечку кофе.
– Я справлюсь, – и Людвика выбежала в приемную.
– Да, так в чем интрига? Или ты, ослепленный
улыбкой этой девочки, уже забыл о том, что собирался
меня чем-то удивить?
Йоганн многозначительно поднял палец вверх:
– Этот таинственный русский выразил желание
встретиться именно с тобой.
Курт еще раз посмотрел на Ангелину, бегущую по
волжской волне, именно такой он изобразил главную

женщину своей юности. В намокшем платье, облегаю-
щем ее фигуру, белом платье тончайшей материи, лишь

подчеркивающем ее ослепительную обнаженность. Она

бежит, повернув к вам золотоволосую голову, ее зеле-
ные глаза смотрят на вас и весело и грустно, в них наде-
жда на счастье и неуверенность одновременно. Жестом

античной богини взлетели вверх ее руки. Ангелина вы-
шла из-под его кисти такой красивой, что Курта пона-
чалу мучили сомнения в правдивости изображения, но

сколько он ни бился, вызывая в памяти ее образ, так и

не смог прийти к ощущению преувеличения его плени-
тельности.

– Ее красота в жизни еще убийственнее, – так ска-
зал он Леманну, когда тот рассматривал портрет.

– Дорогой Курт, я ничуть не приукрашу досто-
инств твоей картины своей оценкой, – он указал рукой

на полотно, – но я и без этой твоей фразы не могу ото-
рвать от этой женщины глаз, ты сумел передать в ее

взгляде, в выражении лица, во всей ее фигуре такую
притягательную силу, что я готов произнести вслух:
«Это достойно кисти лучших мастеров»!
В тот же день Йоганн настоял на том, что он
выставит картины Рихтера в одном из складов
Шпайхерштадта, превращенного в музей, в помещении

со стеклянной крышей, прекрасно подходящим для ху-
дожественной галереи.

Открытие выставки приурочили к дню рождению
Курта. Пятьдесят шесть лет – дата не круглая, но лучше,
чем просто какой-нибудь уикенд.

Галерею заполнили пара сотен приглашенных го-
стей. После приветственных речей, благословляющих

именинника на долгую жизнь, гости разошлись по за-
лам галереи, собирались в стайки по интересам, обсуж-
дая само событие, друг друга, международную обста-
новку и прочие, принятые в подобных мероприятиях,

мелочи жизни.

Картин было около ста, и гости медленно, не пре-
кращая разговоров, перемещались вдоль стен, увешан-
ных пейзажами и портретами кисти художника. Курт с

трудом согласился на такое масштабное мероприятие и

испытывал от происходящего скорее досаду, чем удо-
вольствие.

Но в какой-то момент он заметил, видимо, немно-
го опоздавшую Людвику. Он к тому времени уже поч-
ти два года довольно тесно сотрудничал с девушкой и

привык видеть ее в строгом деловом одеянии, юбке с
кофточкой или брюках со свитером. Волосы, собранные

в пучок, всегда были туго перевязаны резинкой, и ни-
какого макияжа. Иногда он все-таки вспоминал о ней,

оставаясь в одиночестве старого дома у озера. Иногда
после выпитой перед сном рюмочку коньяка приходило
в голову нечто и поострее. Ему вспоминалась та первая

их встреча, та полоска обнаженного тела, которая вы-
звала в нем неожиданный всплеск вожделения.

«Что за дурацкие мысли лезут мне в голову? –
думал в такие минуты Курт. – Я для нее старик, у нее,
наверное, в Америке красавец, молодой спортивный
парень, у которого нет больного колена, наверное, он
может прыгнуть в длину метров на семь и в высоту на

все два тридцать». Этой смешливой фантазией он отго-
нял от себя подсказанную ему воображением последу-
ющую картинку. Что, если не он станет к ней пытаться

приблизиться, а она сама как-нибудь, решившись на

смелый шаг, выберет минутку, когда они окажутся нае-
дине, подойдет вплотную и проведет рукой по его щеке,

или по груди, или... И тут Курт выпивал еще рюмочку и

отправлялся спать. Утром у него таких мыслей не воз-
никало, и он надеялся, что эта блажь коснулась его слу-
чайно и в последний раз.

Людвика шла к нему, и он, если и узнал ее, то ему
понадобилось несколько мгновений, чтобы прийти в

себя и разглядеть знакомую и одновременно незнако-
мую Людвику Вишневецкую. Ее каштановые волосы

двумя крыльями охватывали аккуратную головку, пря-
мая челка прикрывала высокий лоб, и большие минда-
левидные глаза, чуть подведенные умелой рукой масте-
ра, глядели прямо на него. Он с удивлением оглядывал

девушку в черном платье, плотно облегающем фигуру с

открытыми до плеч руками, в черных чулках на строй-
ных ножках и туфлях на высоком каблуке. Эта девушка

была незнакомкой, и эта незнакомка по имени Людвика
подошла к нему вплотную, улыбнулась, произнесла три

слова: «С днем рождения, Курт!» – и обняла его. Он по-
чувствовал все ее прильнувшее на секунду тело и два

тугих бугорка, которые уперлись в его грудь, вызвав
цепную реакцию долго сдерживаемого желания. Он
попытался поцеловать ее, теряя над собой контроль, но
лишь успел зарыться лицом в ее волосы, в запах духов.
Она, тут же отпрянув, уже с безопасного расстояния

дотянулась губами до его щеки и поцеловала по-дру-
жески. Потом стерла платочком след от помады и уда-
лилась к стайке своих коллег.

«Вот дурак, – корил себя Рихтер, – ну, поздравила
и не более того, а ты что себе вообразил? Вот дурак». –

Так, проклиная себя, он и покинул празднество незаме-
ченным. Но воспоминание о прикосновении ее гибкой

фигурки, ее тугой груди уже никогда его не покидало.
Поставка труб для газопровода из Советского

Союза шла полным ходом. Этому было придано огром-
ное политическое значение, и акции холдинга «Рихтер

и компания» взлетели вверх. Леманн азартно потирал
руки.
– Да с таким авторитетом, как у нас, ты не только

сможешь посетить Россию, тебе еще и дорожку крас-
ную выстелить должны, но все-таки давай дождемся

встречи с этим таинственным господином, который в
начале следующего месяца собирается нанести визит в
Гамбург.
Курт целыми днями пропадал в офисе. Людвика
все больше времени проводила в командировках и
уже дважды побывала в Москве. Рихтер осторожно
расспрашивал ее по возвращении о впечатлениях от

московских встреч. Ему хотелось услышать ее отзы-
вы не только о контактах с русскими партнерами, но

и о впечатлениях от самой Москвы, об атмосфере той

жизни, которая стала для него совершенно незнако-
мой. Хотелось положительных отзывов, он боялся, что

закрытость Советского Союза окажет на девушку гне-
тущее впечатление. Но, к его радости, Людвика была в

восторге от общения с людьми в русской столице, может

быть потому, что и она ожидала более холодного и нас-
тороженного отношения к себе.

Курт смотрел на девушку, на ее воодушевленную
улыбку, и ему с еще большей силой хотелось оказаться
на своей первой родине, пройтись по знакомым улицам
Энгельса, выйти на берег Волги и увидеть, чем черт не
шутит, лодочку, старенькую плоскодонку, привязанную
веревкой к мосткам. А в ней мальчишки с удочками, с
пойманной рыбой, и еще, для полноты впечатления,
один должен быть брюнетом, а другой блондином.
И вот наконец ранним весенним утром раздался
звонок. Леманн звонил из Амстердама:

– Сегодня встречай гостей! Я прибуду только к ве-
черу. Ты ведь не забыл русский? Так что тебе и карты в

руки. Только будь осторожен, ни одного лишнего слова.
Беседуй в основном о погоде и да, конечно, о живописи.

Мне сообщили, что он в последнее время стал интере-
соваться картинами, вот и своди его в нашу галерею.

Покажешь свою коллекцию, которой мы все гордимся, и

я надеюсь, излишне скромничать не станешь. Пусть ви-
дит, что немецким бизнесменам не чуждо прекрасное.

На самом деле Курту не пришлось приглашать
русского в галерею. Его самого попросили прибыть в
здание бывшего склада, куда в сопровождении своих
сотрудников гость отправился самостоятельно. Когда

Курт выразил неудовольствие своему секретарю, кото-
рый допустил такое незапланированное действие рос-
сийских партнеров, тот ответил с некоторым вызовом:

– Гер Рихтер, у нас ведь нет КГБ, у нас, слава богу,
демократическая страна и мы не можем удерживать

туристов, извините, наших партнеров, от желания по-
сетить места культурного толка, а ваша замечательная

выставка картин как раз таковой и является!
В галерее за исключением высокого старика и трех

сопровождавших его мужчин в одинаковых серых ко-
стюмах не было никого, не считая заведующей всем

комплексом, включающим в себя выставку и офисы, ко-
торая и впустила гостей на второй этаж. Пожилая дама

лишь развела руками.

– Я не успела вам сообщить, ваш секретарь попро-
сил провести в галерею этих господ буквально через

минуту после того, как я сама пришла на работу.
Русский весьма точно соответствовал описанию
Леманна: высокий, прямой, сухощавый. Ему явно было

далеко за семьдесят, но он производил впечатление че-
ловека сильного. Таких стариков Курту всегда хотелось

подвести под определение «пружинистый». Резкие дви-
жения, быстрая походка, притом что никуда не делись

морщины на худом лице и коричневые пятна пигмен-
тации на кистях рук.

Русский стоял у портрета Ангелины. Он стоял там
до того, как появился Рихтер, и не изменил положения
при его приближении. Одет господин был элегантно,

черный костюм сидел на нем безупречно, черная ру-
башка и красный галстук гармонично сочетались с му-
жественным профилем человека, чувствовавшего свою

значительность. Он стоял прямо и не моргая рассматри-
вал картину. Так что для того, чтобы привлечь к себе

внимание, Курту пришлось кашлянуть. Трое сопрово-
ждающих не стали ему мешать. Незнакомец обернул-
ся, и Курт с удивлением увидел в глазах этого человека

слезы, притом что выражение его лица было каменно

серьезным. Он первым протянул Курту руку и предста-
вился:

– Сергей Бессмертнов.

Маленькое кафе предназначалось для обслужива-
ния посетителей галереи, но не забывало и обитателей

офисных кабинетов, расположенных на первом этаже
бывшего склада, снабжая их сэндвичами и напитками.
Кафе закрыли по просьбе Курта, оставив его с русским
наедине. Снаружи остались и сопровождавшие гостя
парни. Бармен, перед тем как последовать на выход за
остальными, принес Рихтеру с гостем кофе и бутылку
виски.
– Вы были ранены в тот момент, когда попали в
плен к Ивану Сенцову?

С этого вопроса, больше походившего на утверж-
дение, заданного Бессмертновым Рихтеру, начался их

долгий разговор. Сергей произнес эту фразу, указав на

трость, которую Курт сжимал в руке перед тем, как при-
слонить ее к креслу.

Он, не дожидаясь ответа, пояснил:
– Я знаю о том, что Иван дал вам возможность

вернуться к своим после того, как его группа, возвра-
щаясь из разведрейда, захватила вас в качестве военно-
пленного. И когда он понял, кого ведет в расположение

своих подразделений, то отпустил старого друга, уже,

видимо, раненого. Тем самым он спас вашу жизнь, по-
жертвовав своей.

– Значит, Иван погиб, и его казнили из-за меня? –
Курт вскочил, но Сергей, встав вслед за ним, положил
руку ему на плечо и попросил успокоиться:

– Сядьте, пожалуйста, это было очень давно! Я

расскажу вам обо всем и, главное, Ивана не расстреля-
ли, он погиб в бою, погиб геройски.

– Но как вы могли об этом узнать? – Курт был рас-
терян.

Усаживаясь в кресло, задел трость, и она упала с
громким стуком. Неловкости добавилось, когда он стал
ее поднимать и от волнения снова уронил. Но потом
взял себя в руки и попросил собеседника его извинить.

Уже стало понятно, что встреча эта неслучайна и вопро-
сы бизнеса – лишь повод для того, чтобы разговор этот

состоялся.

– Гер Рихтер, – Бессмертнов провел рукой по под-
локотнику кресла, затем раскрыл ладонь и поглядел на

нее, словно проверял, чистым ли является этот подло-
котник.

«Или, – подумал Курт, наблюдавший за гостем с

обостренным вниманием, – он увидел в этой своей рас-
крытой ладони план того, о чем собирался говорить».

– Начну с того, что женщина, изображенная
на картине, написанной вами – моя жена, Ангелина
Левандовская.
Он помолчал, дав Курту выдохнуть застрявший в
горле воздух.
– Она оставила свою фамилию, а я не настаивал

на том, чтобы она изменила ее на мою. Моя жена лю-
била вашего друга и не смогла вынести разлуки после

того, как дала обещание не встречаться с ним впредь.
Она сделал свой выбор, защищая Ивана от моего гнева
в момент, когда их связь обнаружилась мною в самом
банальном и неприкрытом виде. Через год с небольшим
Ангелина покончила с собой, выстрелив себе в сердце.
Сергей налил в пустые бокалы виски.

– Простите, Курт, за такое сухое изложение ужас-
ных событий, но я привык говорить обо всем коротко,

даже если эти события касаются нашей личной жизни,
и даже если они столь драматичны.

Вы – художник, и то, как все это происходило, до-
рисуете сами в своем, как я полагаю, незаурядном во-
ображении. А теперь помянем ушедших от нас дорогих

людей, – и он выпил свою порцию, не дожидаясь, пока и

Курт опустошит застывший в руке бокал. Помолчав не-
которое время и не получив от ошеломленного Рихтера

вопросов, Бессмертнов продолжил:

– Я обладаю достаточно широкими возможностя-
ми, связанными с моим служебным положением, и я

ими воспользовался для того, чтобы выяснить после ги-
бели моей жены все о судьбе Ивана Сенцова. Военным

трибуналом было признано его преступление, квали-
фицированное как «измена Родине». Случай действи-
тельно был из ряда вон выходящим. Отпустить пленно-
го немецкого офицера – явление, неслыханное прежде.

Он был приговорен к расстрелу, но я сумел заменить
этот приговор на отправку Сенцова в штрафную роту. К
сожалению, он вскоре был убит во время взятия одной
стратегической высоты, при этом проявив отмеченный

командованием героизм. Посмертно был реабилитиро-
ван, и его родных не коснулись репрессии. Остался жив

его ординарец, впрочем, после того, как оба оказались
в штрафниках, об ординарце речь идти уже не могла.

Но для нашего разговора важно то, что мне уда-
лось выяснить через него и затем через особый отдел

в городе Энгельсе, кем оказался тот немецкий офицер,

которого, рискуя жизнью, мог отпустить капитан, раз-
ведчик, зарекомендовавший себя с самой лучшей сто-
роны и как военный, и как патриот своей родины.

Как оказалось, – Сергей сделал жест в сторону со-
беседника, подтверждая сказанное далее, – ближайшим

другом детства Ивана Сенцова, тем, кто называется

«не разлей вода», был Курт Рихтер, юноша, исчезнув-
ший после смерти отца из города Энгельс в тридцать

третьем году. Предположительно он отправился в город
Липецк, где в то время находилась секретная немецкая
авиационная школа.
Было логично предположить, что Курт Рихтер был
доставлен в Германию одним из военных самолетов
этой школы. Только такого человека и мог отпустить в
той боевой обстановке капитан Сенцов.
А дальше – все просто. Я знаю о вас достаточно
для того, чтобы испытывать к вам те чувства, которые

позволяют мне вести с вами деловую, а при вашем со-
гласии и вполне дружескую беседу. И еще, прежде, чем

вы что-то скажете, прошу понять меня, сухость изложе-
ния не умаляет тех чувств, которые я испытывал к по-
терянным мною людям в разные периоды моих с ними

отношений. Я любил в своей жизни всего лишь одну
женщину – свою жену. И никакая другая так никогда
и не сумела затмить тот образ, который я ношу в своем
сердце до сих пор.
Я помог Ивану ненадолго продлить его жизнь

только потому, что оставаясь живым, хоть таким об-
разом, такой ниточкой связывал меня этот человек с

моей любовью к Ангелине после ее смерти. Это сегодня
я так спокоен, рассказывая вам эту историю. Впрочем,
я слишком долго говорю, а вы молчите.
Курт смотрел в лицо этого пожилого человека и
видел, что Бессмертнов вовсе не был спокоен. Видел,
как, несмотря на его кажущуюся невозмутимость, на
его лице выступили красные пятна, как старательно

он стиснул губы, стараясь не выказать то внутреннее
напряжение, которое он просто не мог не испытывать
после всего им произнесенного.
Курт понимал, что ему нужно ответить на монолог
своего гостя, и не находил слов:
– Я не знаю, как высказать то, что я чувствую,

услышав столько всего такого ужасного и такого пе-
чального. Мне нужно время, чтобы все это осмыслить

и принять. Но все-таки, какова ваша цель, кроме, разу-
меется, наших дел, связанных с контрактами? Вы ведь

сами сказали, что это лишь повод для встречи со мной.
– Вы написали портрет мой жены. Должен вам
сказать, что вы сделали это блестяще, вы настоящий
мастер, примите это как дань восхищения, и это вовсе
не комплимент вежливого визитера. Вы видели слезы в

моих глазах и, поверьте, такое со мной случалось в жиз-
ни крайне редко, последний раз в тот самый несчаст-
ный день, когда не стало моей Ангелины. Вы нарисо-
вали ее бегущей по волнам, как будто вы видели ее в

те дни на Волге, когда я пригласил ее уехать со мной в
Москву. Я не знаю подробностей вашей с ней встречи,
но полагаю, что вы видели ее именно в тот день, ведь
это так?
И Сергей впился взглядом в зардевшееся лицо
Курта.

«Тот день! Никогда я не смог бы рассказать, и ко-
нечно не расскажу теперь о том, что произошло между

нами и Ангелиной. Это было бы еще одной незаслужен-
ной раной на сердце этого старика», – думал Курт в те

пару мгновений, пока ждал от него ответа Бессмертнов.
– Я видел вашу жену дважды. Вначале у Ивана на
дне рождения и еще раз перед тем, когда она садилась

в лодку к двум командирам Красной армии, наверное,
одним из них были вы. Это все.
Курт почувствовал, с каким облегчением принял
это его объяснение Бессмертнов, и добавил:

– Ангелина – действительно необыкновенной кра-
соты женщина, и она действительно запомнилась мне

именно такой, какой я увидел ее в тогда на Волге.
– Гер Рихтер, – Бессмертнов поднял бутылку и
вопросительно посмотрел на Курта, тот утвердительно

кивнул головой, и Бессмертнов еще раз наполнил бока-
лы. – Давайте выпьем перед тем, как я обращусь к вам

с просьбой, которая для меня в высшей степени важна.

Курт догадывался, о какой просьбе может в дан-
ной ситуации идти речь, но все равно его покоробили

прямые слова русского гостя:
– Продайте мне портрет моей жены, цена не имеет
значения, я очень состоятельный человек.
Курт не нашелся, что ответить, он понимал, что
этот господин не может себе представить, что значила
эта женщина для написавшего ее портрет художника.
Но и отказать человеку, пережившему утрату любви
всей его жизни, Курт не осмелился.
– Мне нужно подумать, я не продаю свои картины,
– Рихтер замялся и в конце концов вновь повторил: –
Мне нужно подумать.
Повисло тягостное молчание. Курт кожей ощутил,
какое напряжение возникло в сознании его гостя, какое
усилие тот предпринимал для того, чтобы не проявить
неподобающее в такой момент нетерпение. И вдруг в
одну секунду решился:
– Я подарю ее вам, конечно, вы имеете на портрет
вашей жены все права, я имею ввиду, – поправился он,
– моральные права. Вы можете забрать ее прямо сейчас,

– и подтвердил, испугавшись, что может передумать, –
да, прямо сейчас!

В эту ночь Курт Рихтер не мог заснуть. Он до мель-
чайших подробностей вспоминал ту роковую встречу

с Иваном, роковую для Ивана. Как легко он согласился

на благородное решение друга, позволившего ему вер-
нуться к своим. Как он шел, опираясь на палку, подол-
гу останавливаясь. Боль в ноге была нестерпимой, и к

концу пути пришлось передвигаться ползком. У самого

бруствера немецкого окопа от потери крови и от все на-
растающей боли потерял сознание. Очнулся уже в го-
спитале. Тогда он почти не думал о Сенцове, боль, страх

потерять ногу, колено на правой ноге изувечено, трость
на всю жизнь. Словно судьба решила повторить с ним
историю раненного на прошлой войне отца.

«Но Иван! То, что с ним случилось, ужасно, и я ви-
новен в его смерти в полной мере. Да, я не мог поду-
мать, что исход будет таким фатальным, но если бы и

подумал, неужто отказался бы от такой щедрости, от
возможности выжить? Нет, я бы ушел, даже понимая,
что может ему грозить», – эта мысль была невыносима.

Но под утро Курт все-таки забылся коротким тре-
вожным сном. В офис Рихтер вошел с тяжелой головой,

отдав необходимые распоряжения, поднялся на второй
этаж в галерею. Сел на один из стульев напротив того
места, где висел портрет Ангелины. Это пустое место
на стене, словно зеркало, отражало состояние его души
– пустоту. Нет на земле его дорогой Ирмы и маленькой

Ангелики, нет Ивана и нет Ангелины. И даже ее портре-
та больше с ним нет.

Ночью он подумал, что сможет написать другой
портрет, не хуже. Ведь он помнит тот последний штрих,

который так долго не мог найти для завершения ее осо-
бенного взгляда. Тогда ему помогла улыбка Людвики

Вишневецкой. Людвика Вишневецкая, Ангелина

Левандовская. Курт впервые подумал, что обе эти жен-
щины – польки. Может быть, это выражение глаз, осо-
бенная улыбка характерны для польских женщин. Но не

эта мысль остановила его попытки уверить себя в том,

что он напишет новый портрет Ангелины. В этот пода-
ренный Бессмертнову портрет он вложил часть своей

души, и похоже, что это разовое вложение, только эта
ее часть и только для этого полотна была годна. Он не
сможет повторить то, что написал с такой болью. Надо

повесить другую картину на пустое место. Вот и все ре-
шение.

Перед самым обедом секретарь доложил Курту,
что в приемной находится тот господин, что был с вами
вчера в галерее. Бессмертнов вошел один.
– Извините, гер Рихтер, я без предупреждения, но
возникла несколько неожиданная ситуация. Мне через
два часа нужно быть в аэропорту, и я не могу улететь, не
отблагодарив вас.
Курт предложил гостю напитки, но тот отказался.
– У меня всего лишь один вопрос. Так как вы не

склонны продать картину, скажите, каким иным обра-
зом я мог бы выразить свою признательность?

Курт вынужден был согласиться с тем, что Йоганн,
как всегда, был прав, предлагая подождать с проблемой
посещения СССР до встречи с этим господином. Перед

ним очень влиятельный функционер из северной стра-
ны, к кому еще он мог бы обратиться с просьбой такого

толка?

– Я был бы весьма обязан вам, если бы вы по-
содействовали моему давнему желанию – посетить

Советский Союз и совершить несколько поездок по
стране.

Бессмертнов помолчал, ожидая продолжения фра-
зы. Не дождавшись, попросил уточнить, какими могут

быть эти маршруты?

– Да, конечно, я должен был сказать, что меня ин-
тересуют город Энгельс и Рига, а затем, возможно, то

место, где похоронен Иван Сенцов.
– Это все? – Сергей задал этот последний вопрос,
так и не присев.
– Пожалуй, все.

– Я сообщу вам о решении по этому поводу в бли-
жайшие две или три недели, – Бессмертнов развернулся

по-военному к двери и вышел, не сказав до свидания.
Рами пригласил для обсуждения текущих дел

Рихтера, Леманна и Людвику Вишневецкую в Нью-
Йорк. Курт с некоторых пор, когда случалось появляться

с Людвикой на людях, в поездках, на конференциях или
корпоративных вечеринках, испытывал к окружавшим
ее мужчинам ничем неоправданную ревность. Это была
особенная ревность, ревность, смешанная с желанием

защитить девушку от чрезмерного мужского внима-
ния. Они, эти женщины, на которых всегда оглядыва-
ются мужчины, только кажутся уверенными в себе,

недоступными, способными самостоятельно выбирать
спутников на вечер или на всю жизнь. На самом деле, он
так считал и так чувствовал, они беззащитны, ранимы
и обречены на ошибки.
С тех пор, как Людвика поздравила его с юбилеем
и так доверчиво и тесно прижалась к нему, целуя в щеку,
никакой близости ни она, ни он себе не позволяли. Но
Курт чувствовал, что с тех самых пор какие-то слабые,

но непрерывные токи между ними струились едва за-
метной голубой лентой, которая тем не менее была го-
това вспыхнуть от любой искры. И такой искрой стал

ее парень в Америке, о котором рассказал, представляя
Курту новую сотрудницу при их первой встрече, Рами.
Все то время, которое Вишневецкая проработала
в компании у Курта, у нее не было близкого человека, о

котором было бы известно в коллективе. И Рихтер вос-
принимал это как данность. Но в Нью-Йорке в первый

же вечер Леманн сообщил ему, что за Людвикой заехал
молодой мужчина и увез ее в черном понтиаке. Курт с

трудом сдержал себя, не показав, что это как-то его за-
дело. Леманн тем не менее не преминул продолжить:

– Высокий, спортивный парень, – и зачем-то уточ-
нил, – брюнет.

Впрочем, к ужину Людвика вернулась и была за об-
щим столом такой, как обычно. Только Курт с удивлени-
ем осознал, что не может заставить себя смотреть в ее

сторону. Он ругал себя последними словами, он пытался
поддерживать со всеми, и с ней в том числе, разговор на
ничего не значащие темы. Он видел боковым зрением,
что она бросала в его сторону встревоженные взгляды,

но в его душе черными чернилами разливалось раз-
дражение, и в первую очередь к самому себе. Ведь он не

вправе предъявлять к девушке какие-либо претензии, он
ей никто, а тот парень – ее старый друг, любовник, может

быть, будущий супруг. Она – свободная, красивая, моло-
дая женщина, а он – стареющий одинокий мужчина, не

слишком общительный и не высказавший ей никакого
ясного сигнала о том, что он к ней неравнодушен.
Курт продолжал всячески избегать Людвику и
этот, и весь следующий день, и только поздним вечером

следующего дня вспыхнула искра. Курт спустился на
первый этаж отеля в курительную комнату, в которой,
кроме него, никого не было. Он только успел взять в

руку зажигалку, как дверь открылась и на пороге за-
стыла тонкая женская фигурка. Людвика стремительно

подошла к нему вплотную:
– За что?
Курт почувствовал, как жаром окатило лицо, ему
не нужно было объяснять, в чем ее вопрос. Он схватил
ее за руки, провел ладонями от локтей к плечам, сдавил

их и прижал к себе, всю дрожащую, покорную, запла-
канную. Стеклянная стена отделяла курительную ком-
нату от лобби, и они, двое обнявшихся людей, могли

быть видны как на ладони. Но им и тут повезло, в лоб-
би было пусто, как и в курительной комнате. Когда они

пришли в себя, Людвика закурила свою американскую
сигарету и протянула пачку Курту. Тот только теперь
обнаружил, что его портсигар пуст.
– И все-таки, за что? – девушка повторила вопрос.
– Это так ужасно, когда на тебя не смотрит тот, кто для

тебя важнее всех. Я никогда не испытывала такого му-
чительного чувства отчаяния и страха.

– Ты – с тем парнем! – Курт рвал предложения,
понимая, что все равно не сможет связно объясниться.
Он сломал первую сигарету, и Людвика протянула ему
другую.
– Я не мог себе представить, что это сведет меня
с ума.
– Там ничего нет, ничего существенного, – эта

фраза привела Рихтера в состояние, похожее на опья-
нение от хорошей стопки водки. Он вновь притянул ее

к себе, стал шептать что-то горячечное, бессвязное:

– Я сразу, как тебя увидел... у тебя задралась ко-
фточка... Но я и не предполагал... И вообще, зачем я

тебе?.. Ты такая...
Она стояла, прижавшись к нему, и, перебивая его
шепот, вставляла свои слова:

– Я и представить не могла, ты казался недоступ-
ным, но я влюбилась сразу и все это время боялась, и

только делала вид, что мне наплевать.
– Ты однажды обняла меня, и я видел, у тебя ко
мне ничего, никаких чувств.
– Никаких чувств? Я потом всю ночь не спала. Я с
собой твой запах унесла и лежала не раздеваясь до утра.
Так они некоторое время обменивались первыми
случайно всплывшими словами. А потом она ушла к
себе.
– Только не здесь, не в отеле! Я не хочу, чтобы о
нас говорили.
– Да, конечно, конечно.

Людвика подъезжала к его дому поздними вечера-
ми, оставляла машину за пару кварталов и дальше шла

пешком. Курт не уставал восхищаться ее телом:
– Ты идеальна, словно статуэтка, выточенная из
слоновой кости.
Он гладил ее ноги, опускаясь к ступням:
– Я ни у кого не видел таких ровных, идеальной
формы, пальчиков.
Он пробовал их, как она шутила, глядя на его
склоненную голову, на зубок. А он представлял себе,
что каждый из этих десяти прекрасных пальчиков –
клавиши чудесного инструмента, потому что когда он

их, один за другим, сжимал губами и бережно прику-
сывал, Людвика издавала тихий стон, каждый раз иной

тональности.

– Что ты во мне нашла? – этот вопрос он задавал
с завидным постоянством, пытаясь увериться в том,

что не его положение богатого человека покорило кра-
савицу.

– Все, – отвечала Людвика, – от твоих картин до
твоей трости. Я всегда мечтала научиться рисовать, к
сожалению, художницы из меня не получилось. Но если

бы я смогла переносить на холст свои чувства, то меч-
тала бы делать это, как вы. Я вижу в ваших картинах вас

настоящего и этого, настоящего, обожаю.

– И какой же я настоящий? – Курт целовал ее воло-
сы, ожидая приговора.

– Тонкий, впечатлительный, многосторонний, со-
всем не такой сдержанный, каким кажетесь окружаю-
щим.

– Я, между прочим, бизнесмен, – Курт откидывал
голову, изображая значительность.
– А вот как бизнесмен вы мягковаты, – тут
Людвика принимала потешную позу защиты, ожидая
ответной реакции.

– Ах так, я мягковат, – и он опрокидывал ее нав-
зничь, сжимая в объятиях, кусая в шею.

– Мягковат, – и ее ножки разлетались, пропуская
его к заветному.
– Я мягковат, – и он демонстрировал жесткость
иным путем.
А она, запрокинув голову, упрямо повторяла:

«Мягковат... мягковат... мягко... – и потом только: – мм-
ммм, – выгибаясь, словно кошка, – мммм».

Бессмертнов ровно через две недели прислал в

офис холдинга на имя президента Курта Рихтера офи-
циальное приглашение посетить Советский Союз в

период с первого августа по пятнадцатое сентября
семьдесят второго года.
– Черт возьми! – Курт ходил по своему кабинету,
раз за разом преодолевая расстояние от своего стола
к двери в необычайном для себя волнении. Леманн с
удивлением разворачивал крутящееся кресло вслед за
то удаляющимся, то приближающимся партнером.

– Черт возьми, у меня голова кругом! Пока возмож-
ность оказаться в Москве, на Волге, в Энгельсе, в России

в конце концов была эфемерной, я был спокоен, хоть и
опечален подобной безысходностью, а теперь, когда у
меня в руках билеты на самолет, я места себе не нахожу.
У меня такое чувство, что одно плечо вдруг стало выше

другого и я никак не могу их выровнять. Оттого все вре-
мя дергаю ими, пытаясь поправить пиджак, словно он

действительно сползает с того, которое выше.
Леманн пытался вставить слово в монолог Курта,
но не находил такой возможности. Наконец, Рихтер сам
ему эту возможность предоставил.
– Ты таращишься на меня, предполагая, что я в
чрезмерном волнении, но это не так. Я возбужден, это
верно, но это скорее приятное, радостное, даже, можно

сказать, предпраздничное возбуждение. Ты ведь зна-
ешь, ожидание праздника всегда слаще самого празд-
ника, который быстро кончается.

– Вот-вот, – Леманн поднял высоко руку, за-
тормозив этим жестом поток сознания своего друга.

– Праздник быстро кончается, вот это в тему. Ты так
возбужден потому, что рассчитываешь попасть не в
Советский Союз, страну с разветвленной сетью лагерей,
а в райские кущи. Как бы тебе не столкнуться на милой

родине с неприятнейшими и даже просто опасными ве-
щами.

– Ты прав, Йоганн, я в эйфории. Но рассудка не те-
ряю. Просто эмоции. Меня должны встретить в Москве

люди Бессмертнова, он прислал мне письмо, в нем все
инструкции, билеты и визы. Так что я буду, видимо, под

самой надежной охраной. Он, кстати, не преминул за-
метить, что я волен выбирать любые маршруты, но до-
бавил «в рамках разумного».

Йоганн повторил за Куртом:
– Инструкции, билеты, визы и паспорта. Похоже
на стандартный набор шпиона, – он улыбнулся, – не
хватает местной валюты и пистолета с глушителем.
А насчет «в рамках разумного» ты знаешь, что у них
есть закрытые для посещения иностранцев города, и
Саратов, главный для Энгельса населенный пункт, как
раз и закрыт для любопытных немецких герров?
– Бессмертнов наверняка не хуже тебя осведомлен

об этом, и значит, вопрос решил, тут мне нечего опа-
саться. Я сейчас иным занят, думаю про подарки. Что

туда можно привезти, во-первых, чтобы пропустила та-
можня, во-вторых, чтобы никого не обидеть? У русских,

я имею в виду советских, повышен порог национальной
гордости или государственной? – Рихтер остановился в

замешательстве. – Йоганн, эта терминология меня за-
путала, я имею ввиду то, что эти люди там в Союзе, я

основываюсь на собственном опыте, правда, очень дав-
нем, они намного беднее нас, речь, разумеется, не о нас

с тобой, не нас с тобой, а...
– Брось, Курт, что тут непонятного? Им сложно
принять собственное отставание от цивилизованных
обществ, которое в практическом смысле выражается в
бытовой неустроенности. Плохая одежда, примитивная
домашняя утварь, невозможность приобрести многие
необходимые товары, это у них называется дефицит. Но

признать свою несостоятельность в их пропагандист-
ском поле означает предательство идеалов социализма.

Вот они и завидуют, не признавая очевидное, и от этого

бесятся, это и называется повышенным порогом наци-
ональной гордости.

– Как-то уж очень зло у тебя прозвучало это объ-
яснение. Поверь, все не так однозначно. Люди в Союзе

искренне считают, что относительная бедность ком-
пенсируется высокими идеалами совместного обще-
жития, многими бесплатными социальными благами,

равенством, в конце концов, которое, как им кажется,

исключено на богатом Западе. У них медицина бес-
платная, как и учеба. Жилье раздают по необходимо-
сти, тоже бесплатно. Впрочем, это очень поверхностные

сведения. И потом, у меня вопрос всего лишь о том, что
подарить родителям Ивана? Они, слава богу, живы! Я
помню, как его мать ревниво относилась ко всему, что
выпадало из ее представления о том, как оно должно
быть. Что уху приготовить, что платье сшить.
– Вот и возьми им по отрезу хорошего материала.
Они ведь в очень пожилом возрасте?
– Да, где-то около восьмидесяти.
– Ну, сшить хороший костюм или пальто никогда
не поздно.
Так и решили. Ближе к отъезду Курт попросил

Людвику купить один отрез на мужской костюм, и дру-
гой – на женское пальто. И тут Рихтера осенило:

– Рыбалка! Я возьму для Семена спиннинг с хоро-
шей японской катушкой, леской самой лучшей и набор

блесен. Уверен, в Союзе такой оснастки не найти. Ну, а
для Алевтины – духи.
Людвика возмутилась:

– Какие духи? Нет, конечно, можно и духи, но
представляешь, какой эффект от целого рыболовного
набора, и напротив – флакончик с духами, которым
восьмидесятилетняя...
– Ей только семьдесят пять, – поправил Курт.
– Ну, все равно, может, и не воспользуется ни разу,
поставит на комод, и как икону беречь будет.
– Откуда ты знаешь, как там в России люди живут?
– удивился Курт.
– Да моя прабабка в Польше точно такая, как я
только что тебе описала. Ей не духи, ей что-нибудь по
быту практичное да полезное в радость будет. Вот если
бы она шить умела, – продолжила Людвика.
– А она шьет, – обрадовался Курт, уже сообразив,
куда клонит Вишневецкая. – Она всех нас обшивала:
и пальто, и костюм, и рубашку могла сострочить. Ну,
может, не как в модном ателье, но вполне прилично
ею сшитое на нас выглядело. Там тоже девочки, – и он
хитро посмотрел на Людвику, – нас пацанов по одежке
оценивали, было бы плохо, обсмеяли бы так, что и на
улицу не выходи.
– И много у тебя девочек было? – вцепилась в него
Людвика.
– Да нет, не переживай, три-четыре, ну, может,

пять, – пять Курт призносил, уже опрокинутый моло-
дой тигрицей на смятую утреннюю постель.

Чуть отдышавшись, Рихтер продолжил разговор:
– Так что ты имела ввиду, когда про Алевтинино
портняжничество спросила?

– Купи ей швейную машинку, вот это будет ра-
дость. Это я тебе как опытная портняжка говорю.

Женщина, которая шьет и которой приходится пользо-
ваться старенькой да простенькой швейной машинкой,

новой современной будет страшно рада. Просто счастье
в доме случится.
– А ты что, и шить умеешь?
– И вязать, – хвасталась Людвика.
– Ну что же? Тебе и карты в руки, подбери, будь
добра, эту машинку, только не чересчур сложную,
все-таки...

– Да, понятно, в возрасте человек. Найду идеаль-
ный вариант.

Аккуратный чемоданчик коричневой кожи скры-
вал в себе симпатичную швейную машинку «Pfaff».

Курту пришлось самому научиться ею пользоваться.
Людвика очень доходчиво все ему объяснила, и он был
готов продемонстрировать Алевтине, как работает этот
чудесный механизм.

Перед самым отъездом в подарочный чемодан до-
бавилось всяких деликатесов: копченостей и сладостей.

– Ну, а придется еще с кем-то повстречаться, – ре-
шил Рихтер, – добуду этого, как его, дефицита, через

своего покровителя. У них там для генералов и прочего
начальства, говорят, специальные магазины есть.
Джошуа Говард прибыл в Гамбург за несколько

дней до того, как Курт должен был отправиться в аэ-
ропорт и улететь на свидание со своей первой далекой

родиной.

Джошуа появился в офисе в отделе, которым ру-
ководила Людвика, внезапно. Во всяком случае, так она

объяснила Курту. В свой отпуск парень решил прока-
титься в Европу и попутно посмотреть, как живется его

старой знакомой. На самом деле Говард почувствовал

неладное, он не получал от своей, как он считал, де-
вушки, писем в ответ на те, что посылал ей регулярно

в течение последних месяцев, и решил пересечь океан
для того, чтобы выяснить причину ее охлаждения.

Курт увидел его впервые за обедом в организован-
ной для персонала столовой. Большая круглая комната

вмещала полтора десятка столиков, в расчете на трид-
цать-сорок человек. Кухня примыкала к залу и не скры-
вала аппетитного аромата вполне приличного меню.

Курт, если чувствовал, что проголодался, и если к вече-
ру не намечалось застолье с деловыми партнерами или

друзьями, отправлялся в столовую, совмещая трапезу

и возможность пообщаться со своими людьми в нефор-
мальной обстановке. Ему нравилось слушать беседы

молодых сотрудников за обеденным столом, когда они

чувствовали себя расслабленно, нравилось быть при-
частным к решению не только глобальных вопросов, но

и текущих бытовых дел.
Высокий парень в сером свободном свитере и

серых брюках пружинисто поднялся со своего ме-
ста, предварительно убрав ладонь с плеча Людвики

Вишневецкой.

– Рад познакомиться, Джошуа Говард, – и он про-
тянул руку для рукопожатия. Курту не оставалось ни-
чего другого, как пожать ее в ответ. К тому же Джошуа

сопроводил этот жест искренней открытой улыбкой. –
Большой босс посещает рабочую столовку, это круто!
Рихтеру тут же захотелось развернуться и уйти, но
вслед за Говардом к нему подошла Людвика.
– Извините, герр Рихтер, мой друг – американец,
и он плохо воспитан.
Джошуа, видимо почувствовав, что ляпнул нечто
неудобоваримое, тут же извинился:

– Простите, сэр! Людвика права, я как-то не так

выразился. Пожалуйста, присаживайтесь за наш сто-
лик, я буду счастлив пообедать с таким человеком.

Обернувшись к Людвике, дернувшей его за рукав,
он слегка замялся, но все-таки продолжил:

– Нет, действительно, у нас такое едва ли встре-
тишь. Со своим шефом в Нью-Йорке мне обедать не

приходилось. Правда, я не начальник отдела, как
Людвика, но уже пятый год работаю руководителем
одного из проектов.
Уйти в такой ситуации было невозможно. Курт

присел к столу, сдвинутому из двух, и оказался в цен-
тре шумной компании нескольких девушек и парней.

Людвика сама принесла ему сэндвич и кофе. Рихтер, с

трудом сохраняя спокойствие, съел половинку сэндви-
ча, сделал несколько глотков кофе и, извинившись, по-
кинул застолье.

Молодой, наверное, ее ровесник, может быть, чуть

старше, тридцать – тридцать пять. Очень даже симпа-
тичный, хорошо двигается, красавчик и наглец, и у на-
глеца оба колена целы. Все девушки за столом смотре-
ли на него с восторгом. И тут Курт подобрался к самому

главному. Людвика, на плече которой лежала его рука,

была весела и на какую-то его шутку обернулась и улыб-
нулась ему с явной симпатией, совершенно по-свойски.

Все эти детали всплывали в сознании Курта в те несколь-
ко минут, пока он шел к своему кабинету, постукивая

тростью по ограждению извилистой лестницы. И тут, как
ни старался Рихтер сдержаться, на него вновь накатило
то самое чернильное, оглушающее марево раздражения.

«Но нет, в этот раз я не позволю себе так распу-
ститься. – И тут же: – Проклятье, коленки у него здоро-
вые, так можно их подрихтовать».

Этот хулиганский каламбур рассмешил и немного
расслабил Рихтера.
Людвика вошла в дом сразу после девяти вечера.
Так рано, пожалуй, впервые. Курт сидел в библиотеке с
какой-то книжкой. Она подошла сзади, обняла, молча

прижалась, поцеловала раз и другой, и не останавли-
валась, пока он не рассмеялся: «Щекотно, Лю. И не смей

ничего говорить про то, что я ревную».

– Так не к чему, милый, он для меня просто при-
ятель, поверь, даже мельчайшего, микроскопического

чувства у меня к нему нет, как и ко всему остальному
роду мужскому. Только ты.

Среди ночи Курт проснулся, сел на край крова-
ти. Людвика спала. Соскользнувшее одеяло оголило

ее спину. Он осторожно укрыл девушку, поцеловав в

вздрогнувшее от прикосновения плечо. Сквозь неза-
шторенное окно ярко светила луна.

Курт разглядел в зеркале напротив свое обнажен-
ное тело. Небольшой животик в таком сидячем поло-
жении просматривался с обескураживающей ясностью,

грудные мышцы подвисли, и руки еще не дряблые, но
и той как прежде, натянутой на бицепсе кожи лунный
свет не сыскал.
«Господи, – подумалось Курту, – я ведь чувствую
себя вором. Украл у достойного ее парня девушку и
пользуюсь на незаконных, незаслуженных основаниях.
Пройдет несколько лет, мне за семьдесят, а ей всего за
тридцать, и что? Что тут можно сказать? Вор – он и есть
вор. Эгоистичный, самовлюбленный, обманщик и вор».
Он накинул халат и ушел в библиотеку. Закурил,

огляделся, пробегая взглядом по корешкам выстро-
енных в ряды книг. Остановился на прочитанном

несколькими годами ранее романе Хемингуэя «За ре-
кой в тени деревьев».

«Ну что, Курт, похож ты на полковника Кантуэлла?
Нет, конечно, ты не такой твердый орешек. И Людвика
не девятнадцатилетняя наивная девочка, какой была

графинечка Рената. В нашей истории нет такого ради-
кального драматизма. И все-таки я чувствую себя во-
ром».

Остаток ночи Курт провел в библиотеке, уснув на
кожаном диване с книжкой в руках.
Курт Рихтер вылетел в Москву из аэропорта

Франкфурта-на-Майне самолетом Боинг-727 авиаком-
пании Люфтганза в понедельник седьмого августа сем-
десят второго года. В аэропорту Домодедово его встре-
тили прямо у трапа двое мужчин в одинаковых серых

плащах. Моросил легкий дождик, и один из них рас-
крыл над Рихтером черный зонт, второй подхватил из

рук гостя саквояж.
– Рады видеть вас на родной земле, – тот, что нес
саквояж, приветливо улыбнулся.
– Меня зовут Вадим Хрустов.
– А меня – Олег Шустиков, – представился второй.
«Симпатичные парни», – отметил про себя Курт.
Выглядят лет на тридцать, молодые. А ведь они из того

самого зловещего КГБ. В этом он не сомневался. В аэро-
порт заходить им не пришлось, черная «Волга» ждала

их прямо на летном поле. Олег сел за руль, Вадим пред-
ложил Курту расположиться на заднем сидении, сам за-
нял место рядом с водителем. Хорошая машина! Курт

осмотрел салон Волги. И эти ребята, похожие друг на
друга словно братья, не вызывают каких-то неприятных
ассоциаций. И я, черт возьми, на родине. Можешь себя

поздравить, Курт, все не так плохо, я в России, и все не
так плохо, все выглядит лучше, чем я ожидал.
Вадим обернулся к Рихтеру:
– Мы говорим с вами по-русски, верно?

– Да, конечно, – Курт удивился, – ведь мы уже по-
общались.

– Просто мы владеем немецким, и если вам неу-
добно в какой-то ситуации задавать вопросы по-русски,

можете воспользоваться возможностью перейти на не-
мецкий.

– Хорошо, – Курт удивился, но решил, что это жест

дружественный и стоит поблагодарить спутников, ко-
торые, по всей видимости, представляют и личную ох-
рану, назначенную ему на весь срок его пребывания в

Союзе.
– Мы будем обращаться к вам Курт Бертольдович,
это обращение вас устроит?

Курт улыбнулся, ведь его впервые назвали по от-
честву. В семнадцать лет, до того, как он покинул стра-
ну, для обращения по имени-отчеству он в своем окру-
жении не дорос.

– Я не против, но звучит несколько тяжеловесно,
так что можете обращаться и просто – Курт. Впрочем, я
понимаю, «герр Рихтер» на территории СССР, видимо,
звучит диссонансом.
Оба парня рассмеялись:

– Вы правы, сегодня «герр» прозвучит диссонан-
сом. Может быть, лет через пятьдесят «сэр» и «герр» ста-
нут вполне употребимыми, а пока – Курт Бертольдович.

– Вы не против, если вначале мы разместим вас
в гостинице, а затем отправимся за город? Генерал
Бессмертнов ждет вас у себя.

– Так он все-таки генерал? – Курт не собирался
произносить это вслух, но отчего-то хоть и не громко,
но произнес в интонации вопроса.

– Генерал-полковник, легенда, и мы будем сопро-
вождать вас по его приказу.

Вадим устроился на своем сидении так, чтобы ему
было удобно беседовать с гостем.
– Мы оба его ученики, – и пояснил, – он преподает
в академии.

– Мы поселим вас в нашей ведомственной гости-
нице. Вам хватит получаса, чтобы привести себя в по-
рядок?

– Разумеется, я буду готов.
– Тогда мы сразу отправимся к Сергею
Анатольевичу, он ждет вас с нетерпением.
«Великий город!» – Курт повторял про себя эти

слова, рассматривая из окна автомобиля улицы и про-
спекты столицы. Он впервые был в Москве и не мог

скрыть удивленного восхищения монументальностью
зданий, чистотой и широтой проспектов, множеством

архитектурных шедевров прошлых веков. Его специаль-
но провезли маршрутом, по которому в короткое время

можно было показать главную панораму столицы.
Олег, не оборачиваясь, спросил о впечатлениях
гостя:

– Я в зеркало вижу, что вы с интересом разгляды-
ваете город. Ожидали какой-то иной картины?

– Я никогда не был в Москве, но всегда мечтал. То,
что я вижу, прекрасно. Надеюсь, мне удастся пройтись
пешком по этим улицам. Только пешая прогулка дает

ощущение причастности, понимания атмосферы горо-
да. Но я хотел бы сделать это на обратном пути, после

того, как побываю на Волге.

– Конечно! – Вадим ответил с готовностью. –
Только вы сообщите о своих намерениях генералу, а мы
постараемся сделать ваше пребывание в нашей стране
максимально комфортным.
Гостиница, двухэтажное здание в центре Москвы,
совсем небольшая, всего на десять номеров.
Вадим, распахнув дверцу «Волги», помог Курту
выйти из машины.
– Это ведомственная гостиница, сами понимаете,
меры безопасности.

Паркетный пол в двухкомнатном номере, сверка-
ющая чистотой сантехника, уютная ванная комната.

Бар с впечатляющим набором напитков. Курт развесе-
лился. Путешествие обещает быть действительно ком-
фортным, парни были правы. Душ, зубная щетка, сме-
на одежды заняли как раз обещанные полчаса, и снова

салон «Волги». Дорога уводила от городской суеты в
лес. Шоссе было узким, но с очень ровным асфальтом,
с яркой разметкой, не лишней на крутых поворотах.

Внушительный забор, за воротами которого взору от-
крылась ухоженная лужайка в обрамлении аккуратно

подстриженного кустарника. Двухэтажный особняк в

викторианском стиле смотрелся, как картинка на рож-
дественской открытке. «Неожиданная архитектура для

такого сурового человека», – удивился Рихтер.
Бессмертнов встретил гостей на пороге.
Сопровождающих поблагодарил коротко и отправил в
небольшой гостевой флигель, возле которого стояла еще
одна машина. Курта пригласил в дом. Бессмертнов был

приветлив и по-домашнему расслаблен. «Совсем дру-
гой человек», – подумал Курт. Теплый свитер, несмотря

на совершенно летнюю, августовскую погоду, подска-
зывал: хозяину дома немало лет. Там, в Гамбурге, в их

первую встречу черный костюм, сухой разговор о делах

создавали впечатление о человеке, не обращавшем вни-
мание на возраст. В домашней обстановке Бессмертнов

позволил себе этот возраст почувствовать. В последую-
щей своей речи он эти ощущения о наступившей старо-
сти, как бы походя, подтвердил.

– Я пригласил вас сперва в загородный дом для
того, чтобы угостить свежайшей жареной бараниной.
Надеюсь, не нарушу вашу диету?
Курт рассмеялся:
– Слава богу, диеты никакой нет, с удовольствием
отведаю вашего барашка.
– Но кроме барашка, – продолжил Бессмертнов,
– нам следует обсудить маршрут вашего следования и
приблизительные временные рамки. Поверьте, решить
вопрос вашего пребывания в стране стоило некоторых
усилий, прямо скажем, несколько неожиданных для
меня. Но не стану вдаваться в детали. Я обязан вам в

большей мере, чем вы можете себе представить. На за-
кате моих дней вы сделали мне ни с чем не сравнимый

подарок.
Курта позабавило то, с каким удовлетворенным
выражением лица были произнесены слова: «на закате
моих дней». Видимо, их автор видел этот закат в весьма

отдаленном будущем, впрочем, возможен и другой ва-
риант, он ждал его.

Сергей провел Рихтера в кабинет, большое, прямо-
угольной формы помещение с отделанными дубовыми

панелями стенами, с двумя большими окнами в пол. Он

усадил гостя в глубокое кожаное кресло возле своего ра-
бочего стола. Сам сел в такое же напротив. Предложил

выпить из стоявшей на круглом сервировочном столи-
ке бутылки «Джек Дениэлс». Курт не посмел отказаться.

Впрочем, Сергей предложил виски, видимо, лишь для
соблюдения ритуала, всерьез выпивать не собирался,
плеснул в бокалы на самое донышко.
– Итак, позвольте, я опишу подготовленный нами

план, на мой взгляд, наиболее оптимально учитываю-
щий все пожелания по посещению тех мест, о которых

вы сообщили мне при нашей прежней встрече.
Первым пунктом является город Энгельс.
Родители Ивана Сенцова живы и находятся в добром
здравии, разумеется, соответствующем их почтенному
возрасту. Друг Ивана, Павел Васильев, живет в станице
Багаевской в сорока километрах от Ростова-на-Дону. В
ста пятидесяти километрах от Ростова находиться село
Артемьевка, возле которого похоронен ваш друг Иван
Сенцов.

Лишь в этот момент, когда прозвучали послед-
ние слова генерала, Курт окончательно проникся осоз-
нанием того, что он в России и что в ближайшие дни

сможет оказаться у могилы Вани, семнадцатилетнего
мальчишки, каким тот навсегда остался в его памяти.
Обожженного солнцем офицера, спасшего ему жизнь,

он ясно себе не представлял. Так устроена человече-
ская память. Те несколько минут, что он видел перед

собой Ивана, перевязавшего ему ногу, были наполнены
болью, страхом, невероятным нервным возбуждением,
не оставив места для запоминания зрительного образа.
Лишь размытое пятно лица, фигуры его друга, оно не
смогло затмить образа прекрасного юноши с голубыми
глазами на тонком загорелом лице.

– Вас доставят в аэропорт Саратова военным бор-
том. Когда соберетесь на Дон, полетите в Ростов этим

же самолетом. До Артемовки доберетесь на машине,
это около двух часов. Затем вернетесь в Москву, и уже

отсюда – в Ригу. Из Риги, с пересадкой в Москве, верне-
тесь во Франкфурт. Меня с двадцатого числа в Москве

не будет, улетаю на месяц, но надеюсь, еще встретимся
в Германии.
Эти двое ребят будут с вами все то время, которое

вы проведете в нашей стране. Вы, конечно, понимаете, со-
трудниками какой структуры они являются. Но они при-
ставлены к вам не из-за недоверия. Эти офицеры обладают

достаточными полномочиями, чтобы для вас не возникало
никаких препятствий, чтобы все двери были открыты. И

поверьте, эти люди преданы мне, и зная мое к вам отноше-
ние, будут к вам в высшей степени доброжелательны.

– Я понимаю и ценю ваше ко мне внимание, – Курт
счел необходимым выразить свою благодарность, не

дожидаясь конца продолжительного монолога этого не-
обычного человека, – я буду рад в следующий раз, когда

вы посетите нас в Германии, ответить вам достойным

образом. Правда, – Курт улыбнулся, – должен признать-
ся, нам блеснуть гостеприимством будет легче, чем

вам, ведь в Германии нет таких сложностей, как в СССР,
с пребыванием иностранного гостя.
– Да, Курт, некоторые сложности присутствуют, но

все это скоро закончится. И к тому же вас они не коснут-
ся. Ну что? Теперь по шашлычку? Ребята должны были

все приготовить.
Действительно, как только они вышли на крыльцо,

аромат жарящегося на жаровне мяса приятно пощеко-
тал ноздри. К Олегу и Вадиму, накрывшим столик под-
ле дымящегося мангала, добавился еще один человек в

форме майора авиации.
– Это – мой водитель, – представил его
Бессмертнов, – он и отвезет нас в город. А ваши ребята
дождутся вас у гостиницы.

Шашлык запивали грузинским вином. Говорили
о предстоящем путешествии, совсем немного о делах.

Курт чувствовал, что у Бессмертнова для него есть не-
что такое, что наполняло искорками его глаза, застав-
ляло генерала покусывать губы и вытаскивать из пачки

одну за другой американские сигареты Pall Mall.
– Последний тост: за прекрасных дам, которых
нет с нами! – подвел итог пикнику Сергей. – А теперь я

хочу отвезти вас в мою городскую квартиру, и вы пой-
мете, что я имел ввиду, когда сказал о том, как сильно

я вам обязан.

Возле флигеля Курт увидел большой черный ли-
музин.

– Прекрасная машина! – Курт оценил внутреннюю
отделку салона кожей и красным деревом. Он как будто

искал возможность находить в жизни своей первой ро-
дины все положительное и искренне радовался, когда

ему удавалось это обнаружить.
– Я верно понял, – он обратился к Сергею, – этот
лимузин называется «Чайкой»?

Это название он услышал от Олега, который ми-
моходом сообщил:

– Вас к гостинице на «Чайке» привезут, и мы там
решим, когда за вами заехать завтра.
Бессмертнов утвердительно кивнул головой.
– Да, так ее назвали потому, что город Горький, в
котором находится автомобильный завод, расположен

на Волге, и чаек там, живых, разумеется, много над ре-
кой летает, и народ очень их любит. Вот по легенде сами

заводчане и дали машине это имя, и на радиаторе раз-
местили стилизованную никелированную птичку.

– Герр Рихтер, я вижу, что вы удивлены тем, что
у нас вообще автомобили производят и неплохие, как

вы сами заметили. Вы, видимо, представляли нас уж
совсем в каком-то отсталом состоянии. Наш автопарк,
конечно, уступает немецкому, но не настолько, чтобы

мы передвигались на повозках, запряженных лошадь-
ми. Эта машина, кстати, завоевала в свое время приз на

международной автомобильной выставке в Брюсселе.

Разумеется, «Чайка» недоступна обычному потребите-
лю, но ведь и у вас не каждый садится в собственный

лимузин.
Перед дверью своей квартиры в доме номер девять

по улице Горького Бессмертнов остановился в нереши-
тельности:

– Я хочу, чтобы вы понимали, для чего я привез
вас сюда. Эту квартиру я оставил за собой, но не живу в
ней с тех пор, как не стало моей жены. Прежде я бывал
здесь очень редко. Просто заходил и сидел некоторое
время в зале, там, где все произошло. Но с некоторых
пор стал приезжать так часто, как позволяло время.

Они вошли в просторную прихожую, из кото-
рой вели двустворчатые двери в главную комнату.

Бессмертнов взялся за ручки обоих половинок двери и
распахнул их одним движением.
Курт стоял в дверном проеме и смотрел на портрет
Ангелины.

Вся мебель в комнате была белого цвета, бе-
лыми были стены, и рама картины тоже была белой.

Создавалось впечатление, что полотно со всей палитрой
своих красок висит в воздухе, и изображенная на нем
девушка действительно бежит по речной воде.
Солнце сквозь окна, расположенные на фасадной

стене, освещало картину, и Курту показалось, что на-
писанная его кистью женщина наслаждается теплом

солнечных лучей, как когда-то в юности он сам ощущал
их жар, проникающий сквозь закрытые веки.
– Видели бы вы себя со стороны, – генерал взял
Курта под локоть и отвел к креслу.
Они сидели напротив парящей над рекой
Ангелины и молчали.
Наконец, Бессмертнов заговорил:

– У вас, мой друг, когда вы вошли, извините, бук-
вально челюсть отвисла. А ведь это вы ее написали,

если, конечно, случайно не запамятовали.
– Сергей Анатольевич, принимаю вашу иронию с

пониманием. Вам ведь доставляет удовольствие наблю-
дать за реакцией тех, кому вы позволили увидеть это

полотно. И вы правы, я потрясен. Видимо, необходимо
было время, перерыв в моем общении с этой работой.
Ну и, конечно, то, как вы все тут оформили, и общий
с вами эмоциональный настрой. Скажите, многим вы
показали портрет?
– Кроме вас, лишь нескольким своим друзьям. Все
выразили восхищение и выглядели приблизительно
так, как вы только что. Курт, ваши краски расцветили

мою жизнь, несмотря на мою непростую роль в госу-
дарственном управлении, вполне себе серую... Я словно

заново пережил все то, что было связано с Ангелиной. И
плохое, и хорошее, сегодня все это необыкновенно для

меня дорого. Я не хочу скатываться до всяческих мисти-
ческих параллелей, но если бы мне хотелось передать

простым языком то, что я чувствую, находясь здесь на-
едине с портретом, это прозвучало бы так: «Ангелина

снова со мной!»
– Между прочим, это – самый длинный мост в
Европе!
Черная «Волга» летела над водой по высоченному
центральному пролету. В пятидесяти метрах под ним
широко раскинулось волгоградское водохранилище.
– Этот мост уникальный, на «птичках» стоит, так

бетонные конструкции называются, те, что мост под-
держивают. Ну, и красоту создают, он легким кажется,

даже ажурным.
Олег рассмеялся:
– Вот видите, Курт Бертольдович, какой поэт у нас
старлей.
Курт уже знал, что Хрустов старший лейтенант, а
Шустиков – капитан.

Курт смотрел на воду разлившейся реки, на про-
тивоположный берег с новой застройкой, изменившей

известный ему вид набережной. Не верилось, что все
происходит наяву. Машина остановилась у здания из
белого кирпича. Вадим о чем-то коротко переговорил с
выбежавшим на крыльцо офицером, и они продолжили
свой путь.
– У нас тут ведомственная квартира, вам будет
удобно и самому, и если придется гостей принимать.
Уборка, завтрак, если надо, то под заказ приготовят.
Так что полный, как говорится, пансион.

Они подъехали к большому трехэтажному зда-
нию, обращенному выкрашенным в белый цвет фаса-
дом к Волге.

– Этот дом называется «Дом на набережной».
Красивый вид, верно?

Курт промолчал, только кивнул утвердительно го-
ловой. Олег обернулся к нему, увидел, в каком волнении

Рихтер.
– Воспоминания тревожат, Курт Бертольдович?
Курт улыбнулся:

– Я справлюсь. После того, как поселюсь, хочу по-
ходить по городу, надеюсь, позволите мне прогуляться

в одиночестве?

– Конечно, вы всегда можете нам сказать, что хо-
тите остаться наедине с теми, с кем собираетесь встре-
чаться, или просто побыть одному. У нас нет цели сле-
дить за вами и каким-то образом ограничивать вашу

свободу действий.
Угловая квартира на последнем, верхнем этаже с
прекрасным видом на Волгу, с большим залом, уютной
кухней и двумя спальнями была в идеальном порядке.
Курт заглянул в холодильник, там не было свободного
места. Ему стало смешно:

«У меня впереди Алевтина, а тут еще полный хо-
лодильник советской еды, которую я просто обязан

попробовать. Приеду домой, и Людвика не захочет с
толстым Куртом ложиться в постель. – Он печально
улыбнулся. – Все, все, прочь, тяжкие мысли. Ничего не
случится, если я действительно наберу пару лишних
килограммов».
Рихтер вышел к Волге. У самого берега стояли
выкрашенные в голубой цвет лавочки. Он сел на одну
из них, поставил перед собой трость, и взяв ее двумя

руками за ручку, оперся на сложенные ладони подбо-
родком. Он смотрел на катившую свои воды реку долго,

бездумно, с наслаждением, словно хотел впитать в себя

эту вечную картину движения. Он смотрел вдаль, сжи-
мая ручку из слоновой кости. Рука настолько привыкла

к изгибам этой рукояти, что чувствовала ее, как про-
должение самой себя. Эту трость в деревянной коробке

прислал ему в госпиталь Леманн. И вот уже скоро будет
тридцать лет, как она служит ему неотъемлемой частью
гардероба.«Почему меня развернуло к этим воспоминани-
ям? – удивился Курт.

 И тут же пришел ответ: потому что

отец всю его жизнь после ранения не хотел пользовать-
ся ни костылем, ни палочкой, стеснялся.

В те времена к инвалидам отношение было не

то чтобы презрительное, но с неким неприятным от-
тенком, граничащим с брезгливостью. Вот и казалось

Бертольду, что даже тросточка будет у окружающих вы-
зывать такие унизительные для него чувства. Мама все

время настаивала, чтобы он брал с собой, когда уходил
из дома, палочку, но он наотрез отказывался. Только в
госпитале, когда только начал ходить, пользовался ее
помощью. То есть всю последующую жизнь Бертольд
тратил энергию на то, чтобы при каждом неудобном

движении справляться с болью, и на старание передви-
гаться так, чтобы его хромота как можно меньше бро-
салась в глаза. Воспоминания! Ассоциативная, запу-
танная и непредсказуемая связь событий. – Мне нужно

обязательно подойти к тому зданию, в котором работал
отец. А потом – к своему дому, к школе».
Он вернулся к машине.

– Господа! Извините, товарищи! Вы можете отды-
хать. Я пройдусь по городу, вернусь вечером. Поужинаю

тем, что мне бог послал в заполненном вами холодиль-
нике, в котором провизии хватит на целый полк. А

утром поедем к Сенцовым.

Курт старался представить отца, входящего в зда-
ние Дома правительства республики немцев повол-
жья. Теперь это просто здание администрации города

Энгельса. Затем долго стоял у родного дома, в котором
теперь живут другие люди. Но образы, которые пытался
восстановить в памяти Рихтер, не обретали четкости,

словно на картину живых красок кистью нанесли тон-
кий слой белил.

Он медленно брел к реке, он шел к «тому месту».
«На том же месте», – сказала Ивану Ангелина в день его
семнадцатилетия. Даже маленький причал в зарослях
камыша и ракиты был на месте. Возле него несколько

лодочек, словно рыбки на крючке, тыкались носом в до-
ски мостка.

И вот тут, в опустившемся сумраке вечера, вспых-
нула ярким, взнуздавшим сердце светом ничем неза-
мутненная картина. До мельчайших подробностей воз-
никло видение ботика с двумя командирами в форме

с малиновыми петлицами, и девушкой ослепительной
красоты в белом, промокшем насквозь платье, стоящей

в лодке с поднятыми к русым волосам руками, девуш-
кой, обернувшейся на плеск весел Ивана и прокри-
чавшей: «Айда с нами, беленький, и немчика с собой

прихвати!»

«Господи! – Курт прижал руку к груди, так силь-
но там сдавило. – Это привиделось мне из-за карти-
ны, что я нарисовал, только поэтому». Но не оставляло

ощущение, что что-то и вправду возникло в воздухе,
словно прошелестело крыльями невидимое создание.
«Господи, – снова простонал Курт, приходя в себя, – так
впору и в ангелов божьих поверить».
Он снял туфли и вошел в воду. Прохлада речной
волны остудила, и он уже спокойным вернулся к дому
на набережной.

«Волга» быстро домчала Рихтера и сопровождав-
ших его офицеров до поселка и остановилась у дома

Сенцовых. Курту показалось, что двухэтажный дом

ничуть не изменился за прошедшие годы. Может быть,
новой была крыша, крытая кровельным железом, и

оконные рамы, вставленные, по-видимому, не так дав-
но. Во дворе – основательно сбитый бревенчатый сарай

с сеновалом на чердаке и примыкающий к нему хлев. С
другой стороны – гараж. Но лишь несколько мгновений
было у Курта на то, чтобы разглядеть дом, в котором он
провел немалую часть своей юности с семьей своего
друга, которую иначе чем родной не называл.
Дом не изменился, а вот Алевтина, дородная в
прежние времена тетушка, превратилась в сухонькую

маленькую старушку. Но живости в той старушке оказа-
лось сверх меры. Так она закружила Курта, так обнима-
ла да целовала, едва дотягиваясь до его щеки, и столько

слез пролилось из потускневших ее глаз, что намок ру-
кав его пиджака.

– Милый ты наш, дорогой! Ты ведь как сынок мне,
все глаза повыплакала, когда насовсем уехал, и ни разу
ни слова, ни весточки с оказией. Только от Ванечки и
узнали, что живой ты, и слава богу, и слава богу!
И так мельтешила Алевтина между Куртом и

Семеном, что никак старику не удавалось приблизить-
ся к гостю, пока тот сам не сделал шаг ему навстречу.

Вначале Сенцов крепко пожал Рихтеру руку, а потом уж

стиснул в объятиях. И почувствовал Курт и силу ста-
рика, и скрытую тоску по сыну, и радость от встречи с

ним, с другом Ивана, заплатившего жизнью за возмож-
ность, в том числе, и этой встрече случиться. Эмоции

переполнили сердца всех троих, и Курт, испугавшись
душевного напряжения, способного довести пожилых
людей до несчастья, постарался сбить накал страстей:
– Да вы, Семен, еще молодых на лопатки уложите,
силы у вас не кончаются.
И обняв Алевтину, пожаловался ей:
– Чуть руку мне не сломал.

– Да он еще мужик, что надо, – и старушка с любо-
вью и гордостью посмотрела на мужа. Оба успокоились,

и уже обычным тоном Семен, погладив жену по седым
прядкам, поведал Курту:
– Я-то ладно, а вот она в шестидесятом захворала
всерьез. Операцию ей сделали в Саратове, врач хороший

оказался, золотые руки, вытянул ее, да вот с тех пор ис-
худала. Словно цыпленок у меня по дому ходит, но и не

жалуется более, живехонька. И уж уху вам наготовила,
и рыбки нашей, и шанежек, и всякой другой закуски, да
оно уже на столе стоит. Айда в горницу!

Олег с Вадимом, увидев, чем их собрались потче-
вать, не удержались от восхищенного восклицания:

– Вот это да! – у них получилось синхронно, а по-
том уж по очереди:

– А дух-то какой от ухи, сейчас слюной захлеб-
нусь.

Вадим дополнил партнера:
– А в этой стеклянной трехлитровой бутылочке
ведь не вода, я полагаю?
– Это настоечка на травах да ягодах, да на спирту.
Вино по-нашему, домашнее.
– А как вы, Алевтина, подгадали со своей ухой в

аккурат к нашему приезду? – поинтересовался Курт по-
сле того, как уже зачерпнул деревянной ложкой из ке-
рамической миски ее, золотистую, горячую, с кусочком

белого рыбьего мясца.
Алевтина покосилась на мужа, тот на приезжих и
пожал плечами.
– Курт Бертольдович, – взялся объяснить
Шустиков, – так наши ребята постарались, чтобы все

честь по чести, предупредили уважаемых о вашем при-
езде.

Курт понимающе покачал головой. А Сенцов, пога-
сив зажегшийся недобрым глаз, не мог забыть знаком-
ства с их ведомством, разлил вино по рюмкам. Когда за-
столье подошло к концу, Алевтина ушла на второй этаж

готовить постели гостям. Офицеры засобирались было
вернуться в город, но Сенцов настоял:
– Вам наверху перины приготовили, выспитесь
всласть на свежем воздухе, а с утра рыбалку обещаю,
не пожалеете.

И тут только Курт вспомнил, что в багажнике ле-
жат подарки старикам. «Это ж как я переволновался,

что мог с пустыми руками в дом заявиться. И парни не
подсказали». На его восклицание:

– Что же вы не напомнили мне про то, что в багаж-
нике лежит? – Олег резонно заметил:

– Так думали, вы к какому-то моменту сюрприз
сделать замыслили. А так что же, мигом доставим.
– Семен! Алевтина! Простите дурака, в волнении
не вспомнил про гостинцы, без которых вы меня не то
что ухой, а ухватом попотчевать должны были.
А сам подумал: «Совсем не забыл русскую речь,
словно и не было десятилетий разлуки с этим краем».

Старики сели на табуретки рядком, приготовив-
шись ждать подарков, и так это выглядело трогательно

и смешно, что Курт не удержался и обнял их по очереди.
– Я даже представить себе не мог, до чего радостно
будет мне вас увидеть живыми и здоровыми.

«Как жаль, – подумалось ему, – что я по-настоя-
щему не могу отблагодарить родителей Ивана, исполь-
зовать в полную силу мои возможности, дом большой

современный им купить, машину немецкую, устроить

их жизнь по-другому. Но все это в Союзе невозможно,
да и не нужна им другая жизнь». И он досадливо мотнул
головой. Успокоившись,

Курт наблюдал за Алевтиной, за тем, как она, раз-
румянившись, оглаживала все детальки невиданной

иностранки – швейной машинки. «Слава богу, хоть
так, хоть немного, такой скромной радости я доставил

милой Алевтине». Но если та не скрывала своего вос-
хищения подарком, то Семен старался не терять самоо-
бладания, крепился, изображая спокойную заинтересо-
ванность в новой заграничной вещи. Правда это плохо

ему удавалось. Было видно, с каким обожанием он при-
норавливался к тому, чтобы правильно настроить не-
знакомую, похожую на что-то инопланетное японскую

катушку для спиннинга, и сам спиннинг из стеклово-
локна, легкий, гибкий и очень крепкий. Каждую блесну

вынимал из ячеек большой коробки, надев очки, вни-
мательно рассматривал их по очереди. Особенно при-
дирчиво пробовал на ощупь крючки и вслух заключил:

– Острые, – в конце осмотра, расстрогавшись,

обернулся к Курту, – Ну, милый, удружил, вот как удру-
жил, и не придумать ведь лучше.

Всем гостинцам рады были старики, только с ма-
териалом замялись. Потрогали оба отреза, поцокали

языком:
– В нашем магазине про такое и не слыхивали.

Только некуда нам в таком дорогом да шикарном хо-
дить. В город мы давно уж не выбираемся, а по селу так

вырядиться, так засмеют. Если ты, милый, – Алевтина

обратилась к Рихтеру, – позволишь, мы отвезем это бо-
гатство в станицу, к Васильку и его женушке-красавице,

вот для них-то в самый раз будет.
Курт, разумеется, не возражал.

Себе Рихтер попросил постелить в сарае под кры-
шей, там, где когда-то они с Иваном более всего любили

оставаться на ночь. На первом этаже хозяева хранили
всякий сельскохозяйственный инструмент, а на втором

выложенное для просушки сено устилало толстым пу-
шистым слоем весь пол. Алевтина дала ему с собой по-
душку, простынку брезентовую, плотную, чтобы сухие

стебли не кололи, и одеяло. Курт с наслаждением вдох-
нул свежий душистый воздух сеновала и не заметил,

как провалился в сон. Очнулся утром, когда в оконце
над головой залетел солнечный луч, осветивший стену
напротив, а затем и все пространство. Курт потянулся,
с наслаждением закинул руки за голову и оглядел всю
конструкцию потолка двухскатной крыши. Когда-то

они с Иваном помогали Семену менять стропила, под-
порченные жучком, закрепляя их на центральной балке

остроконечной конструкции. И вдруг его взгляд заце-
пился за что-то зеленое, мелькнувшее между досками

стропил и кровлей, в этом промежутке они с Иваном
много всяческого секретного из набора мальчишеских
забав хранили.
«Да это ж удочки, наши с Иваном удочки, те, что

мы вместе с Семеном изготовили и в зеленый цвет вы-
красили!»

Таким теплом затопило Курта. Вот ведь ерунда,
безделица самодельная, а сколько всего всколыхнули

эти незамысловатые орудия лова. Так ясно представи-
лось, как он с Иваном забрасывал свистевшую, разреза-
ющую воздух снасть в речную гладь, и как это делала

Ангелина под их руководством. С трудом удержался
Рихтер от того, чтобы не разрыдаться.

«Господи! До чего я сентиментальным стал, чуть
что-то волнующее – все, комок в горле и слезы в глазах.
Стареешь ты, брат Курт, никуда не денешься».

За завтраком вновь собрались вместе. Семен при-
готовил для всех удочки, уже магазинные, бамбуковые.

А сам аккуратно сложенный в чехол, поближе к себе
придвинул спиннинг.
– Я вам, ребятки, по удочке обещал, но ежели кому

захочется спиннинга, у меня еще один есть, с ленин-
градской катушкой, она хорошая, простая и безотказ-
ная.

Все рассмеялись, так ему жалко было поделиться
чудом чудесным, что лежало в его чехольчике.

– Семен, дорогой, у тебя в сарае на чердаке я при-
метил удочки, те, что мы с Иваном пользовали перед

самым моим отъездом.
Семен выпрямился и аж в лице изменился:

– Точно, лежат они, а я и забыл вовсе, я их припря-
тал, вроде как бы в память о Иване, да и о тебе. Как ты

углядел-то их там? Ведь мхом все поросло.
– Я вас очень прошу, давайте я их достану и ими
же половлю. А потом отдайте мне их, все четыре, если
вы не против?
– Да что ты, Курт, конечно, считай, твои уже, – и
голос у старика задрожал.
– То же, что и я, почувствовал, – понял Рихтер и
обнял его.
– Я сам их достану, оснастку только подготовьте.

– Да, конечно, если надо, я удилища те подшама-
ню, кой где подкрашу и оснастку всю новую поставлю,

– Семен повел плечом. – Ну, конечно, попроще, чем ту,
что ты мне привез, но уж и не из конского волоса леска,
и крючков набор есть из хорошей стали.

Семен привез гостей на своем стареньком

«Москвиче» на берег Волги к большой затоке, что кило-
метрах в двадцати от поселка. С собой у него были две

упакованные в мешки резиновые лодки. Их быстро на-
качали и спустили на воду. Сенцов, перед тем как отой-
ти от берега, всех проинструктировал:

– В затоке рыбы полно, но клевать далеко от бере-
га она не станет. Кидать надо на мелководье, в самую

траву, как раз поближе к берегу. Для этого выставите
на леске малую глубину, то есть для крючка с насадкой

сделайте минимальный спуск, только на глубину осад-
ки поплавка.

Клев был фантастическим. Хрустов, заядлый ры-
бак, только охал:

– Мать твою, глазам не верю, – так он раз за разом
вскрикивал, вытаскивая очередного толстолобика или

леща. Вскоре все дно лодок было завалено разношер-
стным уловом: линь, карась, плотва, сазан, краснопер-
ка. Судак и щука – эти уже на замечательные блесны

Семенова спиннинга позарились. Но тот больше не рыбе
радовался, а своей новой катушке и самому новенькому,
блестящему черным лаком, спиннингу.
Курт тоже подпал под очарование охотничьего

азарта. Такого клева и он в своей жизни не смог вспом-
нить. Олег рыбаком не был и наживку на крючок при-
страивал с трудом, но и его захватило общее возбужде-
ние, так что он своей одной выдернутой из реки рыбке

радовался не меньше, чем Вадим десятку.

Курт пробыл у стариков трое суток и потом вер-
нулся в город. Ему нужно было связаться с Гамбургом

и Амстердамом, в поселке такой возможности не было.

И еще необходимо было решить, каким образом про-
должить путешествие. Дело в том, что Сенцовы, когда

узнали, что Рихтер отправляется в станицу Багаевскую
к Оксане Самохваловой и Васильку, ее мужу, чуть в ноги
к нему не упали. Они дождались, когда Олег с Вадимом
ушли к реке купаться, и, удостоверившись, что Курт
остался в доме один, решились завести этот разговор:
– Курт, возьми нас с собой, – Алевтина говорила со
слезой в голосе, – там же внучек наш, Ванечка.
Так впервые Курт услышал о том, что у Ивана
остался сын.
– Господи, Семен, Алевтина, что же вы мне раньше
не сказали?
И Сенцов ответил, нахмурившись:
– Эти двое из конторы, – уловив непонимание во
взгляде Курта, пояснил: – Так их ведомство называют,
все время с тобой рядом были, а я не уверен, можно ли
при них говорить о таком, али нет.

Курт успокоил стариков и пообещал, что что-ни-
будь придумает.

– Мы-то сами уже не решились бы в такой долгий
путь отправиться, а если с вами... – и Алевтина снова
расплакалась.

– Может, в последний раз Ванечку навестить при-
дется.

– Я в прежние времена на машине к ним добирал-
ся, да теперь долго за рулем управлять опасаюсь, голо-
ва, бывает, вдруг закружится, в аварию могу попасть. А

самолетом Алевтине врачи запретили летать, вот какая
беда-то. Василек пару раз сам к нам приезжал и ребят

привозил, у них дочка еще есть, помладше Ивана, хо-
рошая девочка. Но заняты они очень, а нам ждать, сам

понимаешь, уже и времени-то немного осталось.
Курт еще раз успокоил Семена:
– Обещаю, что-нибудь придумаю.

В Энгельсе Рихтер попросил Олега Шустикова по-
мочь организовать переговоры с офисом в Гамбурге.

– Я соскучилась, я брошенная, я сама к тебе при-
еду, ты не звонишь, ты забыл меня, – и в таком ключе

пять минут причитаний красавицы Людвики.
Курт слушал ее и думал: «Неужели эта девочка
действительно так меня любит? И если это правда, я
должен быть необыкновенно счастлив. Но что мне так
мешает радоваться этому беззаветно?»

И тут же противный, зловредный внутренний го-
лос подсказал: «Я ведь уже объяснял тебе, старикашка,

потому что ты – вор».
Рихтер, как мог, успокоил девушку:
– Ты, моя дорогая Лю, всегда со мной. Я думаю о
тебе все время, с небольшими перерывами на сон.

И он рассказал о том, что с ним в эти дни проис-
ходило, что он чувствовал, оказавшись в местах своего

детства, встретив близких, родных людей.
– Мне осталось повидать боевого товарища Ивана
и его семью, посетить могилу моего друга, это недалеко
от станицы на реке Дон, куда я сейчас и отправляюсь. А
потом на пару дней заеду в Ригу, так что через неделю я
тебя обниму, если, конечно, тебя не увезет один парень
в американских джинсах в Американские Штаты.
На этой его дурацкой шутке разговор прервался.

«Черт меня дернул такое сказать! – его неприят-
но кольнула собственная язвительная несдержанность.

Он попытался перезвонить, но ему это не удалось. –
Обидел девушку, вот идиот!»
Расстроенный, он долго не мог заснуть, решил,

что обязательно перезвонит ей следующим днем. Но об-
стоятельства сложились так, что то связь не удавалось

наладить, то не отвечал ее телефон. Тогда Рихтер по-
слал Людвике телеграмму:

«Извини за дурацкую шутку, я – старый осел».
Но ответа не получил. Дважды удалось поговорить
с Леманном. Тот обитал в своем офисе в Амстердаме
безвылазно.
– Много работы, Рихтер. Русские наращивают

транзит газа сумасшедшими темпами, мы еле успева-
ем за их потребностями. Но дела идут блестяще. Верфи

тоже не простаивают, так что давай возвращайся.
Надеюсь, у тебя все хорошо?

Но Курт чувствовал, что его переживания но-
стальгического вояжа на родину в данный момент мало

волнуют Йоганна. Горячка дел, азарт игры на повыше-
ние ставок в успешном бизнес-проекте затмевает для

Леманна на этом этапе тонкости душевных вибраций
его друга.
На совещании, которое Курт провел со своим

эскортом после звонка Бессмертнову, было решено от-
правиться на Дон на автомобилях. Товарищи в Энгельсе

выделили группе еще одну «Волгу», и караван из двух
машин двинулся в путь.
Сборы Алевтины, ее наполненная счастливой
энергией суета, тронули не только сентиментального

Курта, даже офицеры КГБ прониклись сыновьей те-
плотой к тому, каким праздником, какой радостью

обернулось для нее решение взять стариков с собой.

Алевтина с головой ушла в работу, распределяя по мно-
гочисленным коробочкам, баночкам и сумкам соления

и варения, копченую и вяленую рыбу, связанное и сши-
тое ею за зиму и детское, и взрослое. Подарки и полез-
ные, и практичные, наивные и трогательные, и, конеч-
но, отдельно уложила в мужнин портфель отрезы, что

привез для них Рихтер. Очень переживала Алевтина,
когда укладывали все собранное ею в багажник «Волги».

Опасения за сохранность стеклянных банок с солони-
ной она перемежала извинениями за то, что столько

места заняло ее добро. А заняло оно весь весьма объ-
емистый волговский багажник. Но к переживаниям

Алевтины мужчины отнеслись с полным благодушием
и в дорогу тронулись в прекрасном настроении. Семен
для порядка слегка поворчал на запасливую жену, но

когда увидел, с какой нежностью к ее стараниям отнес-
лись остальные члены экипажа, удовлетворенно кря-
кнув, замолчал, предавшись удовольствию следить за

дорогой сквозь окно комфортабельного автомобиля.
– Да, хороша машинка, не то, что мой драндулет.

Семен расположился на заднем сидении автомо-
биля, следовавшего первым. За рулем был Олег, рядом

сидел Рихтер. Алевтина попросилась во вторую ма-
шину, поближе к багажнику, набитому ее гостинцами.

Услышав реплику Семена, в которой он посетовал на

свой старенький «Москвичок», Олег в шутку посовето-
вал ему обратиться к товарищу Курту Бертольдовичу:

– Он будет счастлив подарить вам новенькую «Газ-24».
Курта вначале покоробила бесцеремонность этой

фразы, в которой проглядывало некоторое пренебреже-
ние к богатому иностранцу, но когда Рихтер увидел, с

каким ужасом, с каким испугом Сенцов отреагировал

на эту как бы шутку, то решил, что Олег поступил пра-
вильно. Сам он был подготовлен некоторыми консуль-
тациями в Германии перед отъездом в Советский Союз

к тому, что всякая деятельность, связанная с валют-
ными операциями, воспринимается властями крайне

отрицательно. Поэтому он не решался предлагать в ка-
честве подарка что-то из того, что мог бы приобрести,

скажем, через посольство за марки. Но после слов капи-
тана КГБ такая возможность, видимо, у него появилась.

Очень не хотелось Курту обращаться к Бессмертнову с

такими вопросами, перегружая его личными просьба-
ми, другое дело решить все напрямую с офицерами со-
провождения.

– Олег, ты ведь не просто пошутил по поводу по-
купки для моих друзей машины? Мы можем это обсу-
дить?

Но капитан не успел ответить, Семен вдруг запри-
читал и замахал руками:

– Мне никаких машин не надо. Вот я, дурень,
брякнул это сглупа просто, безо всякой мысли. Мне на
«Волге» в поселке появиться – значит врагом для всего
населения стать.
Олег рассмеялся:

– Это точно, дед. Народ у нас богатых да еще ода-
ренных заграничным толстосумом не любит.

И, обратившись к ошарашенному Рихтеру, доба-
вил:

– Вы, Курт Бертольдович, не обращайте внима-
ния на особенности поведения наших граждан. Это не

поддается анализу и недоступно иностранному капита-
листическому сознанию, но именно так выглядит наш

отечественный патриотизм.

А Семен, почувствовав, что угроза дарения осла-
бла, решил закрепить свою позицию встречным пред-
ложением:

– Вот ежели какую машинку, – и, спохватившись,
уточнил, – не обязательно «Волгу», внучку нашему
Ванечке, – но слова «подарить» выговорить не решился,
а так это тактично смял конец предложения, – вот тогда
бы как-то, может, – и замолчал.

– Олег, я мог бы организовать для сына моего по-
гибшего в войну друга покупку автомобиля? – Курт за-
дал вопрос со всеми уточнениями по поводу погибшего

друга для того, чтобы понять, до какой степени капи-
тан в курсе его отношений с людьми, с которыми ему

придется встретиться в ближайшее время. Шустиков
понял, что имел ввиду Рихтер. И ответил и на прямой,
и на скрытый вопрос своего подопечного:
– Сергей Анатольевич в одном из первых указаний

поручил нам обеспечить исполнение любого вашего же-
лания, связанного с приобретением чего бы то ни было

на нашем рынке бытовых товаров. Автомобиль также
входит в этот перечень. По поводу внука Сенцовых,
Ивана Самохвалова. Ему сейчас двадцать восемь лет,
он работает инженером в конструкторском бюро со
сложным для вас названием «Ювмонтажавтоматика»

в Ростове-на-Дону. Парень башковитый, – Олег, изви-
няясь за слэнг, обернулся к Рихтеру, – это нам прямо в

характеристике написали «башковитый».
Рихтер улыбнулся:
– Вижу, как скрупулезно вы готовились к моему
приезду.

– Я думаю, вы и сами понимали, насколько ответ-
ственной и серьезной организации потребовал этот ваш

визит. Но вся наша работа основывалась на позитиве.
Поверьте, Курт Бертольдович, ваше появления у нас с
такой программой перемещений и контактов с людьми

и обычных, и не совсем однозначных – явление в на-
шей сегодняшней действительности редчайшее. И все

благодаря тому, что вы сделали нечто такое для нашего

патрона, отчего он в свои почтенные годы словно запо-
лучил второе дыхание.

Так вот, Иван, сын Ивана, работает в бюро, в кото-
ром есть и серьезные отделы с грифом «секретно». Там

электроникой всякой занимаются, в том числе и стар-
товыми комплексами. Вы понимаете, парень причастен

к космическим программам. Так что встреча с ним под
особым контролем, и меня просили предупредить вас о
том, что в разговоре с ним нужно быть, – Олег помолчал
и потом произнес, понизив голос, – покорректней.

– Но машину-то мы сможем для него организо-
вать? – Курт уже загорелся этой идеей, очень ему захо-
телось оставить после встречи с этими людьми что-то

значительное на память, особенно сыну Ивана.
– Без проблем. Обозначьте марку, цвет, мощность
двигателя, все сделаем под заказ.
– А как с деньгами ? Я смогу перевести нужную
сумму в ваш банк или сразу в магазин?
– Нет, Курт Бертольдович. Во-первых, у нас это
оформляется не так просто, как у вас, зашел в магазин

и купил. А во-вторых, Сергей Анатольевич строго-на-
строго приказал денег с вас не брать.

– Но тогда каким образом, – начал Курт, – стоп-
стоп, что вы имеете ввиду? Если это то, что я подумал...

Он заплатит сам? Нет, это абсолютно исключено.
– Курт Бертольдович, пожалуйста, примите эти
особенности нашего национального гостеприимства

как данность. И потом, вы ведь еще встретитесь с гене-
ралом и сможете все решить в личной беседе. А в дан-
ной ситуации, чтобы избежать ненужной и даже вред-
ной бюрократической волокиты, мы сами разберемся с

этими житейскими мелочами. В конце концов, вы ведь

не самолет и не пароход заказываете, а всего лишь ав-
томобиль среднего класса.

– А теперь я с вами о другом поговорить хочу. О

вашем желании посетить Ригу и встретиться с женщи-
ной по имени Соня, с дочкой погибшей в сорок первом

году Розы Шехтер.

– Вы разыскали ее? – Курт почувствовал, как за-
сосало под ложечкой. Он вдруг ощутил какое-то неве-
роятное волнение. С самого начала этой поездки мысль

о финальном пункте его маршрута уходила на задний
план. Событий было столько, так все закрутилось, что
толком не получалось подумать о чем-то сверх всех
тех переживаний, которые коснулись его в эти дни И
вот прозвучали имена Роза и Соня, и эти имена стерли
улыбку с его лица.
– Да, вначале мы разыскали портниху, которая
сшила пальто девочке.
Курт был потрясен:

– Боже мой! Должен отдать должное вашей орга-
низации. Все успели, но откуда вам стало это известно?

Олег улыбнулся:
– Я мог бы ответить так, как принято отвечать на
подобный вопрос в детективах: работа такая. На самом
деле эта история с девочкой, которую потеряла мать,

была описана и хранилась в местном Рижском еврей-
ском обществе. У нас, – и капитан многозначительно

поднял указательный палец, – существует такое обще-
ство, и как вы можете догадаться, мы, в свою очередь,

некоторым образом присутствуем в нем, с самыми до-
брыми намерениями.

А дальше было просто. Портниху зовут Мирой,
мы встретили ее в небольшом латвийском городке
Даугавпилсе и она, скажу прямо, дала нам адрес Сони

Шехтер с неохотой. Соня Шехтер живет в Риге и ра-
ботает учительницей русского языка и литературы в

средней школе. Должен вас предупредить, Соня нахо-
дится под нашим пристальным вниманием.

– Что вы имеете ввиду?
– Я не уполномочен знакомить вас с ее личным

делом, – Олег усмехнулся, – но могу вас просто сори-
ентировать, нас настораживает ее мера лояльности к

нашему государству.

– То есть она для вас то, что называется дисси-
дент?

– Ну, это определение давать Соне Шехтер, пожа-
луй, рано, но мы опасаемся, что она к этому тяготеет.

– Олег, я надеюсь, что это не помешает мне ее
встретить. Я всего лишь хочу передать ей пальто.
– А вы уверены, что она этого хочет?
В этот момент шедшая следом «Волга», ведомая
Хрустовым, подала несколько сигналов, сообщавших о
желании остановиться.
Алевтину укачало, и она попросилась выпустить

ее подышать свежим воздухом, а заодно и в лесок забе-
жать по необходимости малой.

Разговор о визите в Ригу Олег не продолжил, а
Курт не решился тронуть кольнувшую неприятным
тему.
– Вот по этой улице и до вон того длинного забора
с фонариками на столбах, – Семен на въезде в станицу
взял на себя роль штурмана. Встречать гостей вышло
все семейство в парадной форме одежды.
– Тоже ваша работа? – поинтересовался Курт, чуть
добавив в вопрос язвительной иронии.
– Служба, Курт Бертольдович. Ивану с работы

отпроситься надо было, да из Ростова в станицу при-
ехать, а это – время. Все-таки посреди недели гости

заявились. Да и Оксане с Павлом свободный день, а то и
парочку, себе выделить непросто, подготовиться надо.
– Простите, капитан, я это так, без претензий.

Просто уж очень все у вас продумано, каждый шаг выве-
рен. Сергею Анатольевичу выражу личное восхищение

организацией моего путешествия. Машины въехали в
распахнутые ворота и остановились на полянке перед
гаражом.

Дом из красного кирпича в два этажа с мезони-
ном, без каких-либо украшательств, но основательный,

с большими окнами, красной черепичной крышей.
Посреди двора хозяева накрыли большой длинный
стол. На белой скатерти еще не было ничего съестного,
но приборы уже заняли свои места.

Курт смотрел на молодого человека в аккурат-
ном сером костюме с туго затянутым у горла галсту-
ком. Светлые волосы, зачесанные назад, голубые глаза

на тонком загорелом лице. Очень похож, но что-то во

взгляде, в выражении лица... У Ивана-отца была улыб-
ка, очаровывающая с первого мгновения, а Иван-сын

улыбался так, будто опасался, что его посчитают лег-
комысленным. Его глаза были расположены слишком

близко к переносице, что создавало эффект насторо-
женности. Этот непроизвольный, пристальный взгляд

на сына его друга словно заморозил для Курта проис-
ходящие вокруг действия, но через секунду все ожило.

Оксана – красивая высокая женщина, – схватив в охап-
ку стариков, целовала их поочередно в макушки, при-
говаривая:

– Дорогие вы мои путешественники, гости вы мои
милые, бедные, уставшие, замученные!

Алевтина терпела любовное нападение сно-
хи с благостной улыбкой на устах, а Семен норовил

высвободиться, вернее, демонстрировал такое стрем-
ление, на самом деле таял в горячих объятиях красави-
цы-казачки, мурлыча под нос:

– Ну, будет, Ксюша, ну, будет.

Олег с Вадимом тактично отстали от своих пасса-
жиров, остались возле машин, оставив Курта наедине с

семьей, встречающей гостей. Пока Оксана тискала ста-
риков, к Курту по очереди подошли остальные члены

семьи: Елена, молодая женщина с милым добрым ли-
цом, чуть располневшая к своим двадцати пяти годам,

двое ее детей, девочка и мальчик, погодки шести и пяти
лет, протянули свои ручки дяде с тихим:
– Здрасте, я – Таня!
– Здрасте, я – Саша!

Муж Елены, улыбчивый молодой человек в укра-
инской вышиванке, поклонился почтительно и, протя-
нув руку, представился:

– Мирон! – и, потрепав детей по головам, поче-
му-то уточнил: – Я их отец.

Затем приблизился Иван. Рубашка была застег-
нута на верхнюю пуговицу, и создавалось впечатле-
ние, что тугой воротник не дает ему свободно дышать.

Поздоровался сухо и тут же отошел в сторону, пропу-
ская Павла. Василек взял руку Курта в обе свои, долго

тряс, глядя гостю в глаза, и несколько раз повторил:

– Очень рад вас встретить, очень, очень рад, доро-
гой вы мой человек, – и приблизившись, так и не отпу-
ская руки Курта, прошептал, – очень мне с вами пого-
ворить нужно тет-а-тет.

А потом с невероятной скоростью на столе появи-
лись закуска и напитки. В этих действиях участвовали

все члены семьи, даже какие-то тарелочки с грибочка-
ми и огурчиками принесли маленькие детки Елены.

Перед тем как рассадить гостей, Оксана подошла
к Курту.
– Можно мне вас Куртом называть попросту, или
как-то иначе, по батюшке?
– Нет, уважаемая Оксана, пожалуйста, называйте
именно так.
– Ну, вот и хорошо, как-нибудь выберем время,
и вы мне расскажете про Ванечку, – и уточнила, – про
друга вашего. Я-то всего раз с ним побыла, – и таким
стало при этих словах лицо этой красивой женщины,
что все в нем открылось Курту, словно провод от ее
сердца к его душе протянулся, и любовь незабываемая,
и тоска, вечная бабья тоска по утерянному мужчине,
лучше которого уж не пришлось встретить, все это было

в ее печальной улыбке и глазах, затуманившихся сладо-
стью воспоминания.

Офицеры выпили вместе со всеми, хорошо закуси-
ли, и затем Шустиков cообщил Курту:

– Мы с Вадимом отъедем в Ростов, дело у нас там

образовалось, вернемся завтра утром и, если ваши пла-
ны в силе, отправимся к Артемьевке. Вы ведь помните,

возле этого села находится могила и памятник Ивану
Сенцову.
Василек уступил возможность первой поговорить
с Куртом жене.

– Вы мне все расскажите про Ваню, про его дет-
ство и про то, когда вы уже юношами стали. Мне все

мелочи важны, я ведь о нем до того, как Павел вернул-
ся, ничего совсем не знала, а потом уж, когда с родите-
лями его познакомилась, Алевтина много о его жизни

поведала. Но вы ближе всех к нему были, старики рас-
сказывали, как сильно вы с ним дружили. И еще, Курт

Бертольдович, расскажите мне про то, как в последний

раз вы с Иваном встретились. Я так из Пашиного рас-
сказа поняла, что встреча та и вашу и его судьбу реши-
ла. Крепко любил он вас, дороги вы ему были безмерно,

раз на такое Иван решился.

Оксана говорила, устремив куда-то в простран-
ство свой разгоряченный взгляд, разбередив душевную

рану долгим свои вопросом. А когда глянула на Курта,
осеклась, увидела, как напряглось его лицо.
– Только не подумайте, что я с упреком к вам.
Если такой человек как Иван так поступил, значит, вы

достойны этого поступка, я так считаю. И раз вы так до-
роги ему были, то и мы, – она обернулась к своему дому,

имея в виду свою семью, – с уважением и всей нашей
любовью к вам расположены.

Курт рассказал ей все, что сам хранил в памя-
ти. Пропустил только то, что касалось любви Ивана с

Ангелиной. Да и не настаивала Оксана на любовной
теме, лишь раз обронила:
– Про баб я и не спрашиваю, про то я сама знаю,

всей душой своей прочувствовать успела, лишь раз об-
нял он меня, а все эти годы забыть то объятие не могу,

не в обиду мужу моему будет сказано.
Василек слышал весь их разговор, оказавшись не
то чтобы специально, так он себя успокаивал, но рядом
с дверью в комнату, где разговор тот состоялся. Задело,

конечно, Павла это женино признание о том, что навеч-
но в памяти Оксаны Иван остался главным мужчиной

ее жизни, но тут уж ничего, решил Василек, не подела-
ешь, и негоже к погибшему другу ревность испытывать,

тяжесть на сердце носить. И когда Оксана вышла к нему,
ничем горечи своей Павел не выказал, погладил жену
по волосам и пошел к Курту.
Оба понимали, что это и есть главный момент,
ради которого приехал в этот дом Курт Рихтер. Курт
встал навстречу Васильку и наклонил голову. Этот жест,
между кивком и поклоном, свидетельствовал о многом.

В этом жесте была и просьба о прощении, и благодар-
ность за все то, что сделал Павел для Ивана, и уважение

к человеку, на руках которого Иван умирал, и чувство
собственного достоинства.
Василек попытался ответить таким же образом,

не уступив важному господину в значительности при-
ветствия, он качнул головой, как бы повторяя движения

Курта, только у него это вышло неуверенно, и еще пока-
залось Васильку, что плохо сидит на нем пиджачок, и

стал он его одергивать и поправлять, пока не услышал
от Рихтера:

– Павел, я ждал этой встречи с большим волнени-
ем. Давайте присядем и поговорим.

Но Василек не стал садиться. Своим предложе-
нием Курт снял напряжение, повисшее в воздухе, и

Василек, вернувшись к своему естественному поведе-
нию, заговорил:

– Я вам весточку принес, я как только узнал о том,
что вас Куртом зовут, понял, что время для весточки
этой пришло.

– Вы ведь весточку эту от Ивана передать мне со-
бираетесь? – Курт старался говорить спокойно, но сам

почувствовал, как похолодели кончики пальцев.

– От Ивана, верно. Все эти годы я в сердце его по-
следние слова ношу, думал, так век проживу, и некому

будет передать их. Ан нет, вот ведь как, появились вы, и
рад я этому несказанно. А слова эти такие: «Если придет
к тебе человек и скажет, что зовут его Курт, отдашь ему
вот это».
И Василек достал из внутреннего кармана пид-
жака тускло блеснувший золотом портсигар. Курт смо-
трел на золотую вещицу, отступив на шаг. Он смотрел

на этот слиток золота, на этого пришельца из далеко-
го прошлого, своим сиянием высветившего в памяти

Рихтера сцену прощания с Иваном:
«Я ведь его вернуть ей должен, дорогая вещь, да,
так он тогда сказал. Нужно вернуть, имея в виду, что он
разыщет Ангелину, чего бы это ему ни стоило».
– Возьмите, пожалуйста, – и Василек протянул
портсигар Курту.

Вечером Павел устроил для всей компании пик-
ник на берегу Дона. Он загрузил всех в принадлежав-
ший семье «Рафик», маленький автобус, крепенький и

ходкий, и через двадцать минут доставил их до излю-
бленного места отдыха.

Песчаный берег в окружении кустарника и белых
тополей встретил их уютным влажным теплом. Тихо
неслась вода, почти не нарушая поверхностной глади.
То серебристой, словно ртуть, то темной, загадочной
казалась река в лучах заходящего солнца.

«Как удивительно и похожи, и различны реки, пе-
ресекавшие в разное время мою жизнь. Но одинаковы

чувства, которые рождают в душе эти бесконечные по-
токи воды», – думал Курт, расположившись в заботливо

предоставленном ему шезлонге.
Павел наладил мангал, Алевтина с Оксаной на

двух раскладных столиках разложили приготовлен-
ную снедь. Все были веселы, все оделись в легкую сво-
бодную одежду. Только Иван остался в костюме, при

галстуке, с туго застегнутым воротом рубашки. Курт
иначе представлял встречу с этим молодым человеком.
Ему, когда он еще был в дороге и только приближался

к станице, рисовалась совсем другая картина знаком-
ства с так похожим на отца, носившим его имя парнем.

Он приготовился обнять Ивана и, сняв с себя такую для
него дорогую золотую цепочку с крестиком, повесить

ее на шею сына спасшего его друга. Но не было ни объя-
тий, ни желания парня хоть на мгновение приблизиться

к гостю. От него веяло неприкрытым холодом, насто-
роженностью и даже осуждением свалившегося на его

партийную голову иностранца.
«Не стану я отдавать ему этот крестик, нет в нем
от Ивана Сенцова ничего, кроме внешности», – но Курт
ничем не выдал своего по этому поводу расстройства.
И когда они после веселого и очень сытного застолья
вернулись домой, и Иван, подойдя к Рихтеру, сообщил
о том, что рано утром он вынужден возвратиться в
Ростов, Курт лишь крепко пожал его протянутую руку
и пожелал успехов.
Проснулся Рихтер от веселого гомона за окном.
Был выходной день, и все обитатели усадьбы Василька

столпились во дворе. Курт не сразу сообразил, что стол-
пились они вокруг бежевой «Волги», блестевшей на яр-
ком солнце девственной полированной поверхностью.

Рихтер вышел на крыльцо, и к нему тут же подошел
Олег.
– Доброе утро, капитан, – приветствовал его Курт,

– это то, что я могу предположить? Вы пригнали маши-
ну, о которой мы с вами поговорили скорее намеками,

и не руководствовались принятым конкретным реше-
нием?

– Курт Бертольдович, мы ведь ограничены во вре-
мени, так что тянуть с долгими рассуждениями по это-
му поводу нет никакой возможности, лучше скажите,

на чье имя оформлять техпаспорт.

Разговор был громким, и расслышав вопрос, все

замерли, обернувшись к крыльцу, на котором остано-
вился в накинутом поверх пижамы халате Рихтер. Курт

вдруг улыбнулся и без размышлений произнес:
– Такая красивая машина должна принадлежать
красивой женщине. Пишите на Оксану Васильеву.
Все зааплодировали, даже просившие за внука
Сенцовы, а Оксана от избытка чувств подняла в победном
жесте руки и затем поцеловала блестящую крышу машины.
– Ты моя красотулечка! – и, обернувшись к

Рихтеру: – Вот подарок так подарок, королевский пода-
рок. А то мы с Васильком мотаемся всю дорогу на слу-
жебных козликах, а это, это, – и она нежно погладила

лакированную гладь «Волги», – только для выходных, в
Ростов, в театр съездить, красота!

Курт был доволен, увидеть такую искреннюю ра-
дость от этой прекрасной казачки – истинное наслаж-
дение. И проскользнуло мелкое, мстительное, молодой

Иван наверняка просто испугался бы, получив такое
подношения от капиталистического гостя. И уж точно

не проявил бы и доли Оксаниного искрометного, бла-
годарного веселья. Курт удивленно посмотрел на подо-
шедших офицеров, не сумевших сдержать смеха. На его

вопрошающий взгляд почти одновременно произнесли:
– А мы поспорили на то, что вы эту «Волгу» Ивану
не отдадите. У вас ведь был целый вечер, чтобы понять,
как он воспринял бы ваш подарок.
Курт удовлетворенно хмыкнул:
– Не я один все понял об этом парне. Ну, да и бог
с ним!
Оторвавшись от созерцания новенькой машины,

к Рихтеру подлетела Оксана. Вдруг ее охватили сомне-
ния:

– Курт Бертольдович, а это все не понарошку? Мы
что, можем прямо сейчас сесть и поехать? Ведь у нас,
чтобы «Волгу» получить... – и махнула рукой, – да не
дождаться. А деньги у нас есть, и если что, так мы ведь
и заплатим.

Вмешались офицеры, успокоили, убедили и отда-
ли ключи:

– Заводите и прокатитесь, ваша машина, ваша.
Перед тем, как отправиться к Артемьевке, Курт,
упаковывая дорожную сумку, достал с самого ее дна

маленький портрет девочки в красном пальто, встав-
ленный в рамку для фотографии. С того времени, когда

он нарисовал этот портрет, живя в Берне, Курт доставал
его из сейфа, в котором хранил ценности и некоторые

значимые вещи, лишь раз, после того, как ему расска-
зала о себе Ханна Идельсон. Он всматривался в напи-
санные им черты ребенка и чувствовал, как по коже от

затылка к спине бегут мурашки.

В его сознании всплыли два полотна, одно за дру-
гим, никак не связанные друг с другом ни по темати-
ке, ни по манере исполнения: «Нана» Мане, и это было

ему понятно, это видение возникало каждый раз, как

он вспоминал Ханну, но затем, когда взгляд вновь сфо-
кусировался на маленьком детском портрете, ему вдруг

привиделась другая картина, та, которая поразила
его в юношеском возрасте в Гамбургском кунстхалле:

«Странник над морем тумана». Мрачное и даже злове-
щее видение мира, и почудилось Курту, будто он увидел

самого себя в этом непредсказуемом, опасном, таящем
расплату за творимое людьми зло, тумане.
Василек с Семеном занимались оградкой.
Подчистили наждаком ржавчину, кое-где подкрасили.

Оксана прибирала камень надгробья с надписью: «Здесь
похоронен герой-разведчик капитан Иван Сенцов».
Очистила серую поверхность от пыли, украсила
цветами. Алевтина зажгла свечу и тихо молилась. Олег
с Вадимом курили возле машин. Курт стоял поодаль, не
решаясь приблизиться, не решаясь на равных со всеми
принять участие в этом скорбном ритуале. Когда все,
помаленьку завершая свои привычные, выработанные
годами действия, без сговора, а так, каждый сам по

себе, отошли в сторонку к скамеечкам, кем-то заботли-
во установленным на пригорке, Курт наконец подошел

вплотную к кованной ограде.
Он смотрел на серый могильный камень, на
звезду, венчавшую обелиск. И также, как на Волге в
Энгельсе, мучительно пытался восстановить в памяти

образ Ивана, тот последний образ своего друга-развед-
чика в форме офицера вермахта. И пришло ощущение,

что по-настоящему он с Иваном не распрощался, что

если и произойдет это его внутреннее душевное про-
щание, то произойдет оно не сегодня у его могилы. В

таком неясном состоянии он вместе со всеми вернулся
к дому Василька.
Утром Курт Рихтер вместе с офицерами уехал в
Ростов. Старики остались в доме с Оксаной. Алевтина,
оказывается, привезла со всеми своими гостинцами и
новую швейную машинку «Pfaff»..
– Останусь я, Курт, дорогой мой, побуду, пока не

пошью им с материала вашего и пальто невестке, и ко-
стюм зятю, – так Алевтина их по-родственному обозна-
чила. У всех была твердая уверенность в том, что сви-
деться больше не придется, но никто не высказал этого

вслух. Наоборот:
– Приезжайте почаще, очень будем вам рады.

А на встречное «И вас буду ждать с нетерпением»

только пожимали плечами, куда, мол, нам в ваши па-
лестины, это не по нам, простым смертным. И только

Василек обнял Курта, прощаясь, и так на ухо, покосив-
шись на сопровождающих Рихтера офицеров, прогово-
рил:

– Даст бог, свидимся еще! Мне мама говорила: «Не

нам, смертным, решать, что будет, а судьбе, прописан-
ной там, наверху», – и поднял глаза к небу.

В Москву прилетели поздним вечером, а утром
уже был запланирован вылет в Ригу.

Рихтер уснул в тот же миг, как его голова оказа-
лась на подушке. Ему приснился сон, долгий, со множе-
ством событий, яркий, из тех, что запоминаются порой

на всю жизнь. Курт шел по анфиладе комнат в доме, ко-
торый должен был быть его виллой «Элизабет» у озе-
ра Альстер. Но он не узнавал их убранства. Знакомые

предметы терялись среди неизвестных, чужеродных
этому привычному для него оформлению помещений.
Комнаты причудливо вырастали одна из другой, затем
странным образом переходили в длинные коридоры и
снова смешивались в каком-то пугающем несогласии с
законами архитектуры.
Навстречу ему стали попадаться незнакомые
люди. Они сновали с занятым видом, не обращая на

него никакого внимания. В какой-то момент он с ужа-
сом обнаружил, что в глухой торцевой стене дома поя-
вилась дверь, через которую свободно заходили все эти

странные личности.
И вдруг он увидел, как по узкому коридору среди
серых и безликих фигур ему навстречу шла Людвика.

Она была одета в красное облегающее платье и крас-
ные туфли на высоком каблуке. Она увидела его, но

прекрасные глаза с поволокой лишь скользнули по его
лицу, и странная улыбка, то ли приветственная, то ли
извиняющаяся, искривила ее влажные губы. Не дойдя

до него совсем немного, она исчезла, свернув в како-
е-то иное пространство. Курт даже не успел осознать

необъяснимость поведения девушки, и через короткое
время, когда он во второй раз встретил Людвику, и она
вместо того, чтобы приблизиться к нему и обнять, вновь
прошла мимо с этой странной застывшей маской на ее

лице, пугающей и одновременно притягивающей улыб-
кой, он понял, что потерял ее навсегда.

Рихтер вдруг почувствовал, как усталость нава-
лилась на него, неподъемным ярмом согнув плечи, за-
ставив дрожать ноги. Он потерял счет времени, ощущая

себя совершенно раздавленным. Люди, заполнившие
пространство здания, похожего на его дом, собирались
обустраивать свою жизнь, как хозяева. Какая-то тетка
в грязном фартуке тащила за ножки ощипанных кур,
другая заворачивала в газету выпотрошенную рыбу.

Мужчины размещали в комнатах разную хозяйствен-
ную утварь. Они были плохо одеты и от них дурно

пахло. Он все еще надеялся, что та часть дома, которая
включала в себя главный зал и библиотеку, недоступна

для этой дикой толпы, но он ошибся: и зал, и библиоте-
ка стали проходными комнатами. Он подошел к группе

о чем-то громко спорящих мужчин и спросил, что они
делают в его доме. Ему ответили грубо, кто-то из них
толкнул его, и он чуть не упал, потеряв равновесие. С

удивлением Курт обнаружил, что у него нет с собой тро-
сти. Этот первый контакт с толпой, унижение, которое

он испытал от прикосновения руки полупьяного хама,
взбесили его, вывели из ступора.
Он стал искать дорогу к своему кабинету, к сейфу,
в котором хранил два пистолета – Вальтер и Беретту. Но
сейф, солидный швейцарский сейф, встроенный в стену,

с толстой дверью, закрывающейся на превосходный се-
кретный замок, вдруг оказался металлическим ящиком

с замочной скважиной под примитивный ключ, каким
закрывают калитку в саду. Но и ключ не понадобился.

Курт свободно откинул крышку и вместо двух пистоле-
тов и пачек с патронами обнаружил несколько метал-
лических трубок и ржавых пружин. Мысль о том, что

он ничем не защищен и находится в полном бесправии,
окончательно подкосила его силы, и усталость тяжким

прессом опустилась на его плечи. Единственным жела-
нием стало упасть в постель и заснуть, но лечь было не-
куда, на всех диванах и кроватях сидели, лежали люди,

копошились дети. Он спросил у пробегавшей мимо тол-
стой, в засаленном грязном платье тетки:

– Где я могу прилечь? – и она махнула рукой ку-
да-то в конец длинного коридора:

– Иди, старик, там у печки тебе постелили на топ-
чане.

Курт проснулся в поту, он стянул с себя насквозь
промокшую пижаму, одел свежую майку, но уснуть уже
не смог. Картины только что увиденного привели его
в паническое состояние. Он помнил, что ему говорила
мама в далеком детстве:
– Если тебе приснится кошмар, пойди и смой его с
лица проточной водой.
Курт долго стоял под душем, подставляя лицо под
тугие струи воды. Ему стало легче.
– Душ творит чудеса, – говорила мама. Она была

умной и нежной, его мама. И тут наконец в его созна-
нии всплыл ее образ. Он вспомнил его до мельчайших

подробностей. Словно с того туманного ее лика, кото-
рый он пытался восстановить в памяти в Энгельсе, со-
шли скрывавшие его белила.

Утром до отъезда в аэропорт он позвонил Людвике.
Трубку взяла хозяйка ее съемной квартиры.
– Фрау Вишневецкая просила передать тому,
кто будет ее разыскивать по этому телефону, что она
уехала в Амстердам на верфи с господином Эшли
Розенштерном, который прилетел из Америки.
Курт тут же перезвонил Йоганну.

– Да, они остановились у меня. С час назад укати-
ли на верфь к капитану Пирсу. Эшли хочет осмотреть

верфь, похоже, Рами решил поплотнее привлечь его к
делу. Парень стал настоящим мужчиной. Знаешь, на
кого он похож? – Йоганн дал несколько секунд на то,

чтобы Курт сделал свое предположение, не дождав-
шись, закончил: – Просто вылитый дед-пират.

Леманн помолчал, не услышав реакции друга, оза-
боченно произнес:

– Эй, парень, ты не из-за красотки Вишневецкой
так напряженно молчишь? – и уже не дожидаясь ответа,

решил рубануть жестко: – А нечего так надолго остав-
лять девицу без присмотра, да и бизнес, между прочим,

тоже, – и, уже примеренчески, так ему казалось, про-
должил, – если ты думаешь, что я ничего не замечал,

то глубоко ошибаешься. Но поверь, я с самого начала с
одобрением, вернее, с сочувствием, относился к вашему

взаимному притяжению, – договорить Йоганну не уда-
лось, Рихтер бросил трубку.

Рига встретила Курта дождем.
– Курт Бертольдович, сначала в гостиницу или?

– Или, – прервал капитана Рихтер. Он уже исчер-
пал свои душевные силы на ожидание последней запла-
нированной встречи, непростой встречи.

Она вставала перед ним все увеличивающейся

горной грядой, словно дорога, по которой он к ней при-
ближался, извивалась в низине, не давая издали раз-
глядеть огромность этих вершин, и вдруг вынырнула

у самого их подножья. Он узнавал в себе пробуждаю-
щееся чувство неудачи. Так в университете, когда он не

был готов к экзамену в полном объеме, и надежда была
лишь на некоторое количество выученных им билетов,
какое-то гадкое предчувствие подсказывало ему, что
такого счастливого билета ему не вытащить. Вот и на
сей раз предчувствие неудачи преследовало его, и Курт
решил форсировать этот нервный отрезок времени,
ускорить ход событий, и будь что будет.
Офицеры оставили своего подопечного у двери
двухэтажного здания на одной из узких улочек старого
города.

– Мы будем ждать вас вон в том кафе, на углу, на-
деемся, вы надолго не задержитесь.

Олег еще в машине, когда они подъезжали к этому
месту, рассказал о том, где будет ждать встречи Соня

Шехтер. И добавил, она предупреждена о том, кто дол-
жен прийти на эту встречу.

– Кем предупреждена? – вопрос Рихтер задал, уже
понимая, в каких отношениях находится Соня Шехтер с
ведомством Олега Шустикова.
– Кем надо, – так Шустиков ответил на этот вопрос.
И впервые за все время их совместного путешествия в

его «кем надо» прозвучали нотки недовольства, нот-
ки хищника, вынужденного возиться с беззащитным

травоядным, не чувствующим своего положения ба-
рашка в загоне с волками.

– В этом здании на первом этаже, сразу как вой-
дете, первая дверь по коридору. Шехтер ведет факуль-
татив по русскому языку и литературе. Она согласилась

встретить вас именно в этом классе, мы не возражали.
Дверь с улицы вела в длинный освещенный
тусклой лампочкой проход. Рихтер постучал в первую
от входа дверь.
– Войдите.

Голос был негромким, но отчетливым, и Курт во-
шел в квадратную светлую комнату. Все выглядело как

в обыкновенном школьном классе. Парты в три ряда,

стол преподавателя и за ним на стене грифельная до-
ска, измазанная мелом. Прежде чем Рихтер посмотрел

на женщину за столом, подумалось, что дежурный не-
аккуратно вытер тряпкой написанное на доске.

Бледное лицо, туго обтянутые гладкой кожей ску-
лы. Черные глаза из-под вьющихся черных волос. Она

была красива, но настороженность во взгляде лишала
ее лицо теплоты. Соня не поднялась со своего места, не
произнесла приветственных слов, она просто указала
рукой на стул, стоящий напротив.
Курт прислонил к краю стола трость и положил к
себе на колени портфель, не решившись расположить

его на столешнице, что было бы гораздо удобней. Не ре-
шился он и начать первым разговор. Расстегнув порт-
фель, Рихтер достал завернутое в бумагу пальто и поло-
жил его перед Соней, не разворачивая. Затем извлек из

бокового кармана портрет девочки и положил его рядом
с бумажным свертком.

Только теперь Курт понял, что абсолютно не под-
готовлен к тому, чтобы начать говорить с дочкой Розы о

той страшной встрече с ее матерью. Он сидел на стуле,
потихоньку осматриваясь вокруг. Он ждал, когда Соня
закончит разворачивать бумагу хорошо упакованного

пакета. Это ее действие тянулось, как ему казалось, бес-
конечно. Бумага хрустела, открывая постепенно алую

ткань, и наконец, скомканная, упала на пол топорща-
щимся комком. Женщина провела руками по поверх-
ности пальто, ощупывая его, словно слепая, и замерла,

оставив ладони на его середине. Так она сидела неко-
торое время, уставившись взглядом куда-то поверх го-
ловы своего гостя. Затем пододвинула к себе портрет в

рамке от фотографии. Она вглядывалась в черты лица
написанного Рихтером портрета мучительно долго.

Затем провела пальцем по рамке, очерчивая нарисо-
ванный лик, будто присваивая его себе, и только тогда

посмотрела Курту в лицо. Она смотрела, не разжимая
плотно сжатых губ, не собираясь произносить слова. И
Рихтер не выдержал.
– Госпожа Шехтер, – в данной ситуации Курт не
сомневался, что обращение «госпожа» по отношению к

Соне Шехтер уместно. Так выглядела эта женщина, не-
возможно было не почувствовать, сколько достоинства

и внутренней силы источало все ее естество.

– Госпожа Шехтер, этот портрет я написал, вспо-
миная лицо вашей матери, и по этим воспоминаниям

постарался представить, какой она могла быть в детстве
и какой могла быть ее дочь, то есть вы.
Он произносил эти слова и сам ужаснулся тому,
какие ассоциации они могли вызвать. Совсем тихо Курт
добавил:
– Я встретил, вернее видел вашу мать дважды, и в
последний раз она передала это маленькое пальто для
вас. Я поклялся, что разыщу вас и выполню ее просьбу.

Соня заговорила. Ее голос был бесстрастен. Она
говорила так, словно размышляла о случившемся сама
с собой.
– Этот человек стоял рядом с моей мамой у края
могилы, куда ее, схватив за волосы, сбросил большой
немецкий солдат, сбросил на еще теплые трупы других

девочек и затем выстрелил в ее беззащитный, по-дет-
ски открытый затылок большой тяжелой пулей. Этот

человек одет в дорогой костюм, он богат, успешен, он
наслаждается жизнью. А моя мама, нежный цветок,

осталась лежать в чудовищном месте, которое нормаль-
ный человек не в состоянии описать, не сойдя с ума.

В этот момент Соня сфокусировала свой взгляд на
лице Курта.
– Курт Рихтер, у вас есть фотография в военной
форме?

Курт в замешательстве полез во внутренний кар-
ман пиджака и тут же, придя в себя, сообразил, что ни-
какой фотографии у него, конечно, нет.

– Зачем она вам? – эти слова он произнес почти
шепотом, уже представляя, что за этим последует.

– Я хочу вас ненавидеть в полную силу, и это труд-
но сделать, глядя на вас в сшитом хорошим портным

гражданском одеянии. Но я справлюсь, у меня доста-
точно развито воображение, хоть я и не художник. А вы,

как я поняла, художник, вот этими руками, – она пере-
вела взгляд на его руки, – вы рисовали портрет малень-
кой Розы, или даже мой портрет, представляя, какой

я была в детстве. А вы знаете, какими нежными были
руки моей мамы? Каждый пальчик, каждый пальчик...
Только в этот момент ее голос дрогнул, но через
секунду вновь окреп.

– Я ненавижу вас, Курт Рихтер, и я проклинаю вас.
Уходите немедленно. Вон!
Курт не помнил, как оказался на улице. Он стоял
на перекрестке, не слыша звона трамваев, совершавших

в этом месте разворот, шума автомобилей, гомона люд-
ского потока. Он не видел домов и деревьев раскинув-
шегося за перекрестком парка. Он стоял, наклонившись

вперед, словно сопротивляясь порывам ветра. В его гла-
зах клубились облака тумана, впереди была пропасть,

а не мостовая с машинами и трамваями. «Эта картина

в кунстхалле, это она сформировала мою судьбу, – об-
рывки мыслей проносились в голове Рихтера, мистикой

наполняя сердце. – Да, да, я словно тот странник, в оди-
ночестве стоящий у обрыва над морем тумана, и мне

предначертан путь в эту бездну».

Он вдруг осознал, что в его руке нет рукояти тро-
сти, нет привычной опоры. Сдавило в груди, стало

трудно дышать и показалось, что еще мгновение, и он
упадет на мостовую. В этот момент кто-то дернул его за

рукав. Курт обернулся, рядом стояла маленькая девоч-
ка, она держала в руке его трость.

– Мама сказала, чтобы я догнала вас и отдала эту
палочку.
Курт с трудом, опираясь на вернувшуюся опору,
опустился на левое колено. Его лицо оказалось как раз
напротив лица дочки Сони Шехтер. На него смотрела
девочка с его портрета в рамке для фотографий.
– Как тебя зовут, милая?

Девочка мотнула головой, и две черные косички, тор-
чащие в разные стороны, метнувшись, задели щеку Курта.

– Роза! – весело прокричала девочка, и уже отойдя
на несколько шагов, обернулась и еще раз крикнула: –
Роза Шехтер!

Офицеры, неожиданно оказавшиеся возле него,
помогли Курту подняться.
– Как вы? Вам плохо? – в голосе капитана
Шустикова сквозило нешуточное беспокойство.
– Я говорил, что эту бабу нужно было изолировать,
ни к чему им было встречаться, – Хрустов, обращаясь к

своему старшему, позволил себе высказаться так эмо-
ционально, интуитивно ощутив, что Рихтер не в состо-
янии воспринимать их разговор, что он находится в

шоковом состоянии.

– Давай отвезем его в госпиталь, пусть его обсле-
дуют. Мало ли что, я уже несколько раз видел, как он

хватается за грудь. Сердце может не выдержать.

Курт не протестовал, когда его, доставив на бешен-
ной скорости к Рижскому военному госпиталю, прове-
ли в кардиологическое отделение в кабинет профессора

медицины Страутиньша. После получасового осмотра
профессор вышел к ожидавшим его в приемном покое
офицерам:
– Если я правильно понял, говорить о диагнозе
мне нужно с вами. Господину Рихтеру я объяснил, его
сердце требует постоянного наблюдения у специалиста.

Вам я скажу, что сердце этого человека может дать се-
рьезный сбой в любую минуту. Он сообщил мне о том,

что его отец имел подобные проблемы на протяжении
длительного периода времени, возможно, эта патология

наследственная. Требуется постоянное медикаментоз-
ное лечение и, возможно, ему не обойтись без хирурги-
ческого вмешательства.

– Профессор, у нас лишь один вопрос: этому го-
сподину предстоит четырехчасовой перелет, может ли

это ему навредить?

– Я снабдил его необходимыми для экстренного
случая препаратами, и если он почувствует себя плохо,

то примет их. Он вполне адекватен и полет ему не про-
тивопоказан.

– Вы нас напугали, Курт Бертольдович, – Шустиков
разговаривал с Куртом, обернувшись к нему с переднего

сиденья «Волги», проносившейся по загородному шос-
се в направлении приморской гостиницы в курортной

Юрмале.

– Со мной все в порядке, – Рихтер согласился про-
вести пару дней на Рижском взморье только для того,

чтобы успокоить своих сопровождающих, а точнее, ге-
нерала Бессмертного, которому эти два парня сообщали

обо всем, что с ними происходит.
– Сергею Анатольевичу не нужно ничего говорить
о моем здоровье. Я чувствую себя достаточно хорошо,
и по этому поводу не стоит его беспокоить. И вот еще

что, я задержался у вас в гостях дольше, чем планиро-
вал, поэтому в Москве останавливаться не стану, наде-
юсь, смогу улететь сразу по прибытии в вашу столицу

обратно во Франкфурт.
Рихтер провел два дня в небольшом флигеле на

территории санатория министерства обороны, распо-
ложенного прямо на берегу Рижского залива в местеч-
ке под названием Лиелупе. Он подолгу прогуливался

по пляжу, сняв обувь и закатав брюки, у самой кромки

воды. Набегающая волна ласкала ступни ног, вода и пе-
сок пляжа были еще по-летнему теплыми. Он смотрел

в морскую даль, вдыхал смешанный с острым запахом
окаймляющих пляж сосен морской воздух, и пытался

выстроить свои мысли в какое-то логическое успокои-
тельное русло.

«Эта женщина, она права, она по праву ненавидит
человека, который равнодушно наблюдал за тем, как
убивали ее мать. И для нее не имеет значения то, что
этот человек был не в силах предотвратить казнь. А для

меня какое это имеет значение? Как было бы правиль-
но, исходя из общечеловеческих понятий, библейских

понятий, вести себя в такой ситуации? Пожертвовать
собой, пытаясь спасти ее? Меня бы арестовали, а Розу
все равно расстреляли. Но я показал бы всем, что есть

немцы, соответствующие этим самым библейским цен-
ностям. Но кто эти «все»? Этот вопрос, впрочем, неуме-
стен, «всем» – это в первую очередь самому себе. Меня,

скорее всего, даже не расстреляли бы, но мне и в голо-
ву не пришло тогда, что я мог бы пытаться ее, или кого

бы то ни было, защитить. Ведь с Иваном произошло
тоже нечто, говорящее о моих человеческих качествах.

Нам нет оправдания, никому, кто хоть как-то прикос-
нулся к этому ужасу, истреблению невинных людей.

Истреблению немцами, одетыми в военную форму, в
которой можно оставаться, не превращаясь в палачей,
исключительно на поле боя, в равных с противником
условиях. На нас была военная форма, но мы убивали
детей».
В Домодедово Рихтер пожимал руки Олегу и

Вадиму с чувством искренней благодарности, и он ви-
дел, что и они непритворно, с нескрываемой симпати-
ей и, пожалуй, с некоторым сожалением расставались

с ним.

– Последняя просьба, помогите Сенцову отпра-
вить ко мне удочки, боюсь, для него это будет непросто.

Офицеры рассмеялись:

– Кто бы мог подумать, что миллионеру из
Германии понадобится в России всего лишь несколько
самодельных удилищ.
Шустиков успокоил Курта:

– Не сомневайтесь, диппочтой отправим в цело-
сти и сохранности, – и добавил, – вы все-таки наш че-
ловек.

Так они расстались.
Курт никому не сообщил о своем возвращении в
Гамбург. Из аэропорта приехал на виллу «Элизабет» на
такси поздно вечером. Он проснулся от телефонного
звонка. Звонил Леманн:
– С приездом, дорогой! Ты ко мне или я к тебе?
– А ты в Гамбурге?
– Со вчерашнего вечера, и у меня только один
день, ночью улетаю в Нью-Йорк.

Курт задумался, он не был готов к разговору, кото-
рый должен был изменить его жизнь и в котором роль

Леманна должна была стать самой важной.
– Ты надолго в Нью-Йорк?
– На несколько дней, может быть, на неделю. А
что, может, составишь мне компанию?
– Йоганн! Ты сильно обидишься, если мы отложим
встречу на эту неделю? Я страшно устал, мне нужно
прийти в себя и собраться с мыслями. Мне предстоит
сказать тебе нечто важное и...
Леманн не дал ему договорить:
– Эй, парень, мне твой тон совсем не нравится.

Будет проще, если я перенесу полет на сутки, встретим-
ся завтра.

Обычно Курт подчинялся напору своего друга, но
тут, неожиданно для Йоганна, проявил твердость:
– Из Нью-Йорка ты вернешься в Амстердам?

– Да, но я не намерен ждать неделю и мучаться

предположениями о том, что за проблему мне пригото-
вил твой поврежденный поездкой на Советскую родину

ум. Или я немедленно к тебе приеду, или оттяну экзе-
куцию до завтра.

– Черт с тобой, пусть будет завтра, только сегодня
позволь мне побыть в одиночестве.
Но уже через два часа Леманн позвонил вновь:
– Я возвращаюсь в Амстердам. Пожар в доке на

верфи в Монниккендаме. Пожар потушили, но надо вы-
яснить размеры ущерба. Это так не вовремя. Рами ждет

в Нью-Йорке, на верфи только что заложили сорокаме-
тровую яхту, и с тобой... В общем, как только выясню, в

чем там дело, позвоню, и мы назначим встречу.

Курт каждый месяц посещал могилы своих род-
ных. У надгробий Ирмы и Ангелики просто стоял,

мысленно беседуя с женой, представляя, что держит
на руках маленькую Ангелику. Такое часто случалось в

пору их жизни. Девочка прижималась к нему и внима-
тельно слушала, о чем разговаривают папа с мамой. Ей

всегда было это интересно. Если она чего-то не пони-
мала, то проводила ладошкой по его губам и просила

объяснить, что значили его слова или мамины, или по-
чему они ссорятся. И тогда, если действительно у него

с Ирмой возникали споры, переходящие в скандал,

девочка своей ладошкой, своими наивными вопроса-
ми сводила на нет остроту возникшего противоречия.

Обоим вдруг становилось ясно, что взаимные упреки
не стоят выеденного яйца, и конфликтная ситуация
чаще всего таяла в улыбках.
– Маленькая, милая моя девочка, – произносил
Курт вслух, – ты ангел, ты на небесах, ты среди своих.

Они приняли тебя с твоим именем как родную, потому

что ты – плоть от плоти святых существ, и ты бессмерт-
на.

К могилам Герберта и Элизабет он подходил поз-
же. Садился на скамеечку и сидел, молча прислушива-
ясь к тому, что они хотели ему сказать. А они беседова-
ли с ним, иногда неспешно, иногда горячились, стараясь

в чем-то убедить. Так ему казалось, так по-настоящему

он был в этом уверен, воспринимая собственные мыс-
ли, спорящие друг с другом, о том, как поступать в си-
туациях, ему неясных, как оценивать то, что он делает,

и то, что собирается сделать в своей жизни.
В этот раз все образы, все слова, что звучали в его
голове, имели особенный, обостренный характер. Курт
долго не уходил от потерянных родных, парящих над

ним в облачной вышине. И там, на скамеечке у скорб-
ного погоста в нем созрела уверенность в том, что он

намеревался предпринять в ближайшие дни, выстрои-
лись фразы, которые он выскажет своему другу и пар-
тнеру Йоганну Леманну. И Людвика! Эта его последняя

любовь. Он и с этим должен поступить в соответствии
с его изменившимся душевным строем, поступить не
как эгоист и собственник, а как благородный человек,
отпустить ее, как бы тяжело ему ни было принять такое
решение.

Курт сел за руль своей машины в еще полном ощу-
щении контакта со своей семьей. Но представив себе,

что через несколько минут он вернется домой, где стены
продолжат с ним говорить голосами тех, кого он только
что оставил, Рихтер изменил направление, руки сами
развернули руль в сторону офиса, проложив маршрут в
район Шпайхерштадта.

Был конец рабочего дня, и Курт остановил машину
в нескольких десятках метров от центрального входа.

Он не хотел объявлять о своем возвращении, его при-
тягивало иное...

«Чего ты хочешь на самом деле, Рихтер?» – Курт

задал себе этот вопрос, не решаясь прямо на него отве-
тить. И он увидел то, что подсказывало ему чутье, то,

что так испугало его в том вещем сне, то, что на самом

деле толкнуло его руки повернуть свою красивую чер-
ную машину к собственному офису.

Сотрудники стайками покидали свои рабочие ме-
ста, рассыпаясь по улице в поисках припаркованных

автомобилей, растекаясь ручейками в сторону метро и
остановок городского транспорта.

Рихтер изо всех сил стиснул побелевшими рука-
ми руль, когда увидел Людвику в платье с пышной, в

бело-голубую полоску, юбкой и Эшли, обнимавшего ее
за тонкую талию. Эшли что-то быстро говорил девушке

в самое ушко, и та смеялась, откидывая свою очарова-
тельную головку тем движением, которое так хорошо

было известно Курту. Только выражение ее лица в те

мгновения, о которых он подумал, было иным, мгно-
вения, в которые она откидывала свою голову на его

подушку, теряя контроль над собой от испытываемого
острого наслаждения. Все в его душе перевернулось, все
его решения, все его благородство испарилось, словно
капля воды, попавшая на раскаленную сковороду.

Сначала Людвика узнала его машину, и лишь за-
тем увидела его самого, вышедшего ей навстречу. Она

не бросилась к нему с радостным: «Ты вернулся!». Все

дальнейшее для Курта происходило в замедленном ре-
жиме. Девушка замерла, сперва глянув на своего спут-
ника, и только потом подошла к Рихтеру. Эта заминка

все ему сказала. Ей было неловко перед этим парнем,
так решил Курт, ей было неловко за меня, за человека с

сединой, покрывшей всю голову, с тростью, опорой хро-
мому человеку, в костюме, классическом и строгом, так

резко контрастирующим с тем, во что был одет Эшли.
Светлый, легкий льняной, слегка помятый пиджак и

брюки не сковывали движений, а послушно встраива-
лись в его свободную походку.

«Черт возьми, – подумал Курт, – да он неотразим!
Действительно, очень похож на деда».

Это горбоносое лицо, полное мужской притяга-
тельности, и прекрасно сложенное тело, которое не

скрыть никакой одеждой, оно проявляет себя во всех
его движениях в абсолютной гармонии силы и изящной
пластики. Если к этому добавить обаяние его улыбки,
непосредственность, без всякого намека на снобизм,
то, пожалуй, его рука на талии Людвики, в отличии от
предыдущего воздыхателя, осмелившегося коснуться
лишь ее плеча, заняла свое место по праву.
Людвика уже стояла подле него и что-то пыталась
сказать, но Курт, все еще продолжая разглядывать сына

Рами, успел похвалить себя: «Вот, что значит быть ху-
дожником, в секунду я сумел оценить человека, которо-
го вижу едва ли не впервые».

На самом деле он встречал Эшли, посещая дом
Розенштернов в Нью-Йорке, не раз, но в подростковом

возрасте. Потом тот учился в разных учебных заведени-
ях в Америке и Европе, много путешествовал и только в

последние два года вернулся под крыло отца.

– Почему ты не предупредил о том, что возвра-
щаешься? – это было первое, что он расслышал. Курт

посмотрел на нее так, что она прикрыла ладошкой рот.

– Дорогая, вы чудесная пара, вернись к Эшли, я
хочу еще раз на вас посмотреть, я непременно напишу
ваш совместный портрет.
Но Эшли сам подбежал к ним:

– Курт, я так рад вас видеть, вы же наша семей-
ная легенда. Папа просил передать вам самый горячий

привет. Мы знаем, что вы путешествовали по России, я
тоже мечтаю там побывать. Людвика мне много успела
рассказать о Москве, и в следующую ее командировку я
попробую к ней присоединиться, если, конечно, она не

возражает, – Эшли обернулся к девушке и тут же удив-
ленно воскликнул: – Проклятье, я что, что-то не то ска-
зал?

Людвика стояла с замершим бледным лицом и не-
отрывно смотрела в глаза Курту. Эшли перевел взгляд

на Рихтера, затем посмотрел на свои часы:
– Господи, я же опаздываю, у меня встреча через
двадцать минут. Мы увидимся, – было неясно, кого он
имел в виду. Эшли попятился, помахав им рукой, потом

развернулся и удалился стремительной походкой в сто-
рону только что покинутого офиса.

– Я приду вечером, да? – Людвика произнесла этот
вопрос-утверждение шепотом.
– Да, конечно, –Курт взялся за ручку двери своей
машины.
– Я приду, – с какой-то отчаянной решимостью
повторила девушка.
Курт посмотрел на нее, улыбнулся и, сев за руль,
захлопнул дверь.

Он гнал свой двухсотсильный мерседес по доро-
ге, ведущей к голландской границе. Скорость пьянила,

переплавляя холодное бешенство в азарт сумасшедшей
гонки. Он с силой сжимал руль, разминаясь с летящими

навстречу грузовиками, будоражила шальная мысль

чуть крутануть его, направив машину навстречу мно-
готонному железу, чтобы все закончилось. Но он лишь

добавлял газу. Пятьсот километров до офиса Леманна в
Амстердаме Рихтер проехал за четыре часа.

Курт позвонил в апартаменты Леманнов в двенад-
цатом часу ночи. Трубку взяла Лени:

– Курт, милый, что-то случилось? Ты звонишь в
такой поздний час.
– Нет, дорогая Лени. Просто хочу договориться с
твоим мужем о завтрашней встрече. Но, если он уже
спит... – в этот момент трубку взял Йоган.
– Так к тебе или ко мне?
Курт искренне удивился:
– Как ты сообразил, что я в Амстердаме?
– Представь себе, догадался. Так ты приедешь?
– Нет, извини, что так поздно тебя тревожу. Лени
права, я веду себя по-свински.
– Прекрати, я и не собирался ложиться, а теперь
и вовсе не усну, пока мы не поговорим. Короче, где ты
остановился?
Курт замялся:
– Вообще-то моя машина припаркована у твоих
ворот.

Лени приготовила сэндвичи, разлила в чашки го-
рячий чай. Йоганн поддержал Курта, попытавшегося

отказаться от позднего ужина.

Курт, к своему удивлению, несмотря на сильней-
шее нервное потрясение, ощутил просто волчий голод

и был благодарен Леманну за то, что тот не оставил его
жующим буженину с хлебом в одиночестве. Покончив с
сэндвичами, Леманн разлил по бокалам коньяк.

– Вижу, тебе это точно не помешает, впрочем,
судя по тому, каким чудесным образом ты объявился
в Амстердаме в столь поздний час, мне перед тем, как
ты выскажешь то, ради чего гнал машину через пол

Европы, тоже стоит глотнуть этой французской амбро-
зии, универсального уравнителя и успокоителя собе-
седников.

Действительно, выпив, Рихтер почувствовал, как
с него схлынуло чрезмерное возбуждение, совершенно
неуместное для серьезного делового разговора с таким

человеком как Леманн. Курт расслабился и даже улыб-
нулся Йоганну:

– Как странно и смешно мы устроены, наш мозг,
наши мысли и чувства – все сплошная химия. Сэндвич

и рюмка коньяка способны остановить человека, кото-
рый принял решение, скажем, начать войну или сжечь

написанный им в течении нескольких лет роман.

– Или замазать белилами шедевр, созданный ве-
ликим художником Куртом Рихтером, – продолжил

развивать ассоциативный ряд Леманн, – пить на ночь

больше не хочу, так что давай выкладывай все, что при-
готовился мне сообщить.

– Йоганн, я ухожу из бизнеса. Мое место в качестве
полноценного партнера займет Людвика Вишневецкая
с семьюдесятью пятью процентами моих акций. На
оставшиеся двадцать пять процентов будет создан
благотворительный фонд. Такой расклад компанию не

обрушит. К тому же Вишневецкая в отличие от меня бу-
дет в высшей степени инициативна, эта девушка – неис-
сякаемый источник новых современных идей. Так что

такая рокировка не нанесет нашему делу вред, а напро-
тив, послужит его развитию.

;ев Клиот mРеки судеб человеческих}

Леманн смотрел на Рихтера, и к концу его спи-
ча вначале приоткрыл рот, собираясь что-то сказать,

но затем, сглотнув, словно ему не хватило воздуха из-
за скопившейся слюны, глубоко вздохнул, потянулся

к бутылке, и забыв о том, что сам себе запретил пить
на ночь, наполнил свою рюмку до краев, посмотрев на
Курта, налил и ему.
– Благотворительность! – повторил за Рихтером

Йоганн. – Ну так давай выпьем за это благородное на-
чинание. Кстати, ты не просветишь меня в том, какого

сорта благотворительностью ты намерен заняться?

– Мы будем размещать заказы на фабриках, про-
изводящих одежду для детей, и затем в качестве спон-
сорской помощи распределять ее по детским домам,

приютам и малообеспеченным семьям в странах, кото-
рые пострадали от нашей оккупации.

– Благородно, – протянул Йоганн, – благородно.

Только ты должен учитывать две вещи, страны соцлаге-
ря, по крайней мере некоторые из них, откажутся при-
нимать такую помощь, как унижающую их социалисти-
ческую гордыню. А те, в которых ее примут, эту помощь

разворуют, и продаваться она будет на рынках. Но мы
сейчас не об этом. Что тебя так перевернуло? Я полагаю,
в этом главную роль сыграла твоя встреча в Риге с этой
женщиной, дочкой той несчастной с красным пальто.
– Откуда тебе это известно? – Курт помрачнел.
– Я знаю обо всем, что происходило с тобой в
Советском Союзе, ты ведь сам как-то произнес фразу:
«Бывших штандартенфюреров СД не бывает».
– Йоганн, эта встреча потрясла меня и изменила,

абсолютно изменила. Наша жизнь, то, чем мы зани-
маемся, это мелкое копошение у подножья огромной

вершины. Над нами, над маленькими людьми с суетой

ежедневных дел высится Эверест ненависти, Эверест
нашей неизбывной вины перед человечеством. Вся моя
жизнь, все мои достижения не стоят перед этим пиком
страданий и смерти ничего.
– Извини, Курт, но я закончу свою мысль, – Леманн
не стал дожидаться дальнейшего погружения своего

друга во мрак саморазрушения от ощущения неизбыв-
ности вновь открывшейся, словно незаживающая рана,

вины.

– К этой рижской истории добавилось то, что слу-
чилось этим днем, это Эшли, который по уши влюбился

в твою женщину. Тихо, тихо, – Йоганн поймал за руку
вскочившего с места Рихтера, – это он влюбился, о ней
ничего сказать не могу. Позволь затем несколько слов
произнести по твою душу. Вот только еще по рюмочке
будет в самый раз.
Ты хочешь оставить бизнес, и это абсолютно в
твоем ключе. Курт, знаешь, почему к тебе так тянутся
женщины, и не просто тянутся, они влюбляются в тебя
в полную силу. Ирма, прости, что вспомнил бедную
прекрасную Ирму в таком разговоре. Она выбрала тебя
из очень многих вьющихся вокруг нее парней и, теперь
уж чего скрывать, я был в их числе, и получил от ворот
поворот, а я, как ты помнишь, парень был не промах, и
по моему разумению не чета тебе.
Людвика – красавица, умница, мечта! А Эшли, ты

ведь видел его, просто образчик плэйбоя. Будь я деви-
цей, сам бы, как говорится, отдался, – Йоганн хохотнул.

– Но она пока что не с ним, во всяком случае, разведка

докладывает, ситуация неопределенная. Я не стану го-
ворить об остальных твоих женщинах, но нам хватит

примера этих двух ярких звездочек. При всех твоих та-
лантах и привлекательности мужского свойства, есть в

тебе то, что заводит прекрасных дам с особенной силой.
Они не могут уяснить, глядя на тебя, где ты настоящий.
Ведь быть загадкой – это привилегия женщины, а ты –
мужчина, и ты им непонятен. В тебе, с их точки зрения,

скрыта тайна, которую они непременно желают распоз-
нать.

А тайна, дорогой Курт, заключается в том, что ты

всегда занимался не тем, что соответствовало твоей сущ-
ности. Ты не стал своим ни в окружении молодых комсо-
мольцев-ленинцев, ни среди юных нацистов, сжигавших

книги. Ты всегда был чужим в армии, несмотря на воен-
ную форму и офицерское звание. И ты так и не стал биз-
несменом. Ты никогда не был капиталистом, ты по своей

натуре – социалист. Единственное, что в тебе настоящее,

это – художник. Ты созерцатель, и ты талантлив, но и ху-
дожником в полном смысле этого слова ты не стал.

Ты хочешь быть приличным человеком, ты в веч-
ном поиске оправданий всему, что выпало на твою

долю. Твоя мятущаяся душа служит укором всем нам,
прошедшим тот же путь, и за это я люблю и ценю тебя
безмерно. Женщины любят тебя по-своему, я – как друг
и ближайший сподвижник. Признаюсь, я ждал от тебя
подобной реакции после визита в Ригу, я понимаю и
разделяю твои переживания. Людвика добавила во все

это перцу, ну тут уж ничего не поделаешь, тебе надо са-
мому решить эту проблему.

У меня такое предложение: ты уезжаешь на ме-
сяц в ваше поместье на берегу Везер. Я надеюсь, там ты

отдохнешь, придешь в себя, все еще раз обдумаешь, и
когда вернешься, мы вновь выпьем вот из этой бутылки,
которую опустошили лишь наполовину. И мы забудем о
том, что говорили сегодня. Если же твое решение станет
окончательным, я выполню все, о чем ты просишь.

В конце своего монолога Йоганн смягчил прямоту
высказываний, остановившись на вопросе о Людвике.
– Вишневецкую мы и так продвинем по службе,
она уже в этом месяце займет должность заместителя

исполнительного директора европейской группы пред-
приятий холдинга.

Курт выехал из Амстердама следующим утром. На
этот раз он не гнал машину. Ему нужно было время и
спокойствие для того, чтобы переварить все то, что в
горячке и спешке было им сказано и услышано в ответ у
Леманнов. Он остановился в небольшом городке Райне,
припарковав машину у кафе «Феретт». Он знал это кафе
с отличной итальянской кухней, но в этот раз есть не
стал, заказал только кофе и воду. Курт занял столик на

террасе, было тепло, и он пил кофе, разглядывая про-
хожих и птиц, разгуливающих по небольшой площа-
ди, выложенной брусчаткой. Его отвлек визг тормозов.

Голубой кабриолет со значком BMW на никеле радиа-
торной решетки почти вплотную подкатил к столи-
кам кафе. «Это машина Людвики», – успел сообразить

Рихтер. Еще он успел подняться и взять в руки трость

до того, как оказался в жарких, тесных и таких слад-
ких объятиях его женщины. Он вдыхал аромат ее духов,

прижимая лицо к ее щеке, целуя в шею и с ужасом по-
нимая, что даже если она изменит ему с десятком Эшли

и после этого так обнимет, так прижмется, заставив его
прервать дыхание от восторга обладания ею, он и тогда
не сможет от нее оторваться.
Поместье на излучине реки Везер в стиле

«Везерского ренессанса», из красного кирпича с бо-
гато украшенными фронтонами, с обилием эркеров

и множеством других каменных украшений, постро-
енный в восемнадцатом веке богатым саксонским

купцом, Герберт купил в начале двадцатых и затем

несколько раз реконструировал, оснащая дом совре-
менными удобствами, создавая уют, привычный жите-
лям городов нового времени. Поместье окружал парк,

спускавшийся аллеей к речной пристани. В это тихое,

удаленное от крупных городов и промышленных цен-
тров место, Герберт должен был, спасаясь от воздушных

атак, перевезти всю семью. Курт так и не мог понять,

почему этого не было сделано задолго до того роково-
го дня, какое стечение обстоятельств могло заставить

такого человека как его дед отложить переезд. На эти

вопросы не было ответа, разве что считать это предна-
чертаниями небес, объединенными единым понятием

судьба.
Рихтер уже неделю обживал дом, в котором не
был несколько лет. Гюнтер и Марта Вебер управляли
поместьем с незапамятных времен. Во всяком случае,
в тридцать третьем году Курт уже знал их по именам.

Они были старше его лет на десять, но выглядели, по-
жалуй, моложе. Герберт, касаясь темы поместья, всегда

улыбался.
– Я выбираюсь в это райское место один, иногда
два раза в год, а веселая парочка, Марта с Гюнтером,

наслаждаются садом и рекой, чистым воздухом, рыбал-
кой и дневным сном круглый год. Так кто кому должен

завидовать?
Но эта парочка заслужила свое место. Идеальный
порядок в помещениях и саду, и ежемесячный отчет о
расходах и состоянии дел, ни разу не нарушенный даже

в годы войны. Радушный, искренний прием хозяев и аб-
солютный, созданный ими уют заслуживали уважения

и благодарности. Первое, чем порадовали Курта Веберы,
это – посылка из России. Четыре удочки, снабженные

заботливым Семеном снастью с запасом поплавков, гру-
зил, крючков, лески и блесен. Курт дал адрес поместья

капитану Шустикову уже тогда, собираясь порыбачить
на Везер.

У пристани были пришвартованы два быстро-
ходных катера, один из которых был специально обо-
рудован для рыбалки. Подставки для удочек, держате-
ли спиннингов, место для хранения снастей и улова.

Но Курту хотелось иметь и простую весельную лодку,
плоскодонку, такую, на которой они с Иваном ловили

плотву и окуня на Волге. Гюнтер очень удивился жела-
нию владельца огромных верфей иметь такое утлое су-
денышко, но уже через неделю нашел, поторговавшись,

в деревушке чуть выше по течению такую лодку. Он сам
оборудовал ее всем необходимым для рыбалки и вместе

с Куртом несколько раз опробовал приобретение, зава-
лив Марту нежданным уловом.

– Холст и кисти.

«Йоганн прав, я не сделался настоящим художни-
ком, не оставил все дела, в которых так и не стал своим.

Это должно было случиться раньше, много лет назад,
но я и в этом, в том, чтобы посвятить рисованию всю
свою жизнь, не был уверен. Он прав, я всегда, во всех
своих ипостасях был с краю, словно боялся центра, того
места, в котором кипела настоящая жизнь. Но может
быть, сейчас, сейчас еще не поздно сделать своим окном
в мир мольберт».

Он начал рисовать Людвику. Странно, что пре-
жде ему это не приходило в голову. Он наносил краску

на холст, и воспоминания последних дней водили его

рукой. Они оставили ее машину у кафе и вернулись в

Гамбург на его мерседесе. Всю дорогу почти не разгова-
ривали. Оба опасались сложных тем, словно непроизне-
сенные слова заполнили собой разделявшее их минное

поле. Он молчал еще и потому, что, страстно желая ее,

боялся какой-нибудь неудачной фразой сделать невоз-
можными вожделенные объятия.

«Да, пусть десяток Эшли встанут между нами, –

повторял он про себя запомнившуюся мысль, уже ока-
завшись в спальне виллы «Элизабет». – Ее лицо, в иссту-
плении мечущееся по белой простыне, – сатисфакция

всему».
Он ласкал ее после того, как оба успокоились,

словно выказывая благодарность за терпение, кото-
рое Людвика проявила в ответ на его гнев. Но когда она

прижалась к его виску губами и произнесла:
– Я люблю тебя. – Он вдруг спросил:
– А что же Эшли? – спросил и тут же проклял себя
за вопрос, на который боялся получить ответ. Пауза
была долгой, и Курт с облегчением подумал, что она
его не услышала. Но Людвига снова прижалась к нему
губами и в самое ушко прошептала:
– Ты мне его простишь.

Он ждал ее к вечеру последней субботы сентя-
бря. Они договорились, что она приедет на машине, и

они проведут вместе уикенд. Впервые у Рихтера было
светло на душе. Он принял решение уйти из дела,
посвятить себя живописи и остаться с Людвикой.
Благотворительность станет их общим делом. Людвика

сможет уделять этому внимание, несмотря на то, что за-
ймет один из высших руководящих постов в холдинге.

Курт решил приготовить к ее приезду уху, настоящую
русскую уху со всеми надлежащими ингредиентами.

Марту и Гюнтера он отпустил на эти два дня к род-
не. Хотелось побыть с девушкой наедине.

Вечерняя рыбалка уступает утренней, но много
рыбы и не требовалось, зато река к вечеру затихает,

судоходство прекращается, и солнце, клонящееся к за-
кату, дает возможность впитать в себя все великолепие

осеннего убранства необыкновенно живописных бере-
гов в излучине Везера.

Курт вывел лодку чуть ближе к середине реки,
оставляя заводь в тылу, рассчитывая занять место на
перекрестке рыбных маршрутов. Так учил его Гюнтер,
рыбак авторитетный. К вечеру становилось прохладно,
и он взял с собой теплую куртку. Пока устанавливал
якоря, убедился в том, что она ему понадобится. Еще
светили последние лучи солнца, а в садке уже было два
карпа и несколько окуней.
Курт взял с собой две удочки из тех зеленых, что
прислал ему Сенцов, и спиннинг, на который попалась
средних размеров щучка. На одном из удилищ резко
под воду ушел поплавок, и Курт приготовил подсачек,
предполагая, что рыба достаточно крупная.
Он встал для того, чтобы вынуть удочку из
трубчатой подставки, и в это время из-за поворота
реки на большой скорости вылетела моторная лодка.
Плоскодонку набежавшей волной чуть не перевернуло,
и Рихтер, потеряв равновесие, упал всей массой тела на
правую руку, преградой которой стала металлическая
уключина лодочного борта.

Курт очнулся в полной темноте. Попытался по-
шевелиться, и его тут же пронзила острая боль. Обе

лучевые кости его правого предплечья были сломаны,
и одна из них, разорвав ткани, вышла наружу. Рукав

куртки пропитался кровью, и Рихтер понял, что если
вновь потеряет сознание, то уже не придет в себя.
Он полежал, приноравливаясь к боли, стараясь
обрести спокойствие. Грести он не сможет, и не сможет
одной рукой вытащить якоря. А если ему это и удастся,
лодку отнесет дальше по течению, и у него не останется
шансов добраться до помощи, до какого-нибудь жилья.
«Я хороший пловец, до берега метров сто-сто
пятьдесят. Доплыву», – решил Курт. Надо только снять

обувь и куртку. Каждое движение причиняло ему невы-
носимую боль, и он тратил все свои силы на то, чтобы

не свалиться в обморок.
Освободившись от одежды, Рихтер несколько раз

глубоко вздохнул и, напрягая последние силы, сосколь-
знул за борт. Холод ударил сквозь свитер, затмив боль

в сломанной руке. Но затем неожиданно Курт ощутил
прилив сил.

Он поплыл к берегу кролем, выгребая левой ру-
кой, но через несколько движений снова почувство-
вал сильную боль в незакрепленной сломанной руке.

Перевернувшись на спину, Рихтер испытал некоторое
облегчение, но холод все плотнее сковывал тело, его

начало трясти, сказывалась потеря крови. «Ну, что, па-
рень? Пожалуй, тебе не выбраться. Как там полковник

Кантуэлл у Хемингуэя, он умирает, возвращаясь с охо-
ты, а я, получается, с рыбалки». Рихтер готов был рас-
смеяться, но как-то по-особенному страшно сдавило в

груди.
И вдруг ему стало легко плыть, и даже сломанная

рука перестала болеть. Он вновь перевернулся на жи-
вот, с удивлением сознавая, что гребет обеими руками.

Стало светло, наверное, луна вышла из-за туч.
Все переменилось, он почувствовал, как мышцы

наполнились юношеской силой. «Конечно, ведь все, что

было со мной, это лишь сон! Вот и Иван плывет впере-
ди, он смеется, оборачиваясь ко мне. Теперь стало по-
нятно, почему я никак не мог с ним по-настоящему по-
прощаться, потому что знал, мы вновь встретимся. Как

жаль, что нет рядом Йоганна, он бы увидел, каков я на-
стоящий, ведь я всегда оставался шестнадцатилетним

парнем. Он бы увидел, как хорошо я плаваю, какое силь-
ное и ловкое у меня тело, как мне такому, настоящему,

хорошо. Никогда в жизни мне не было так хорошо, как у
того берега на Волге. Может быть, мы с Иваном плывем
к нему, и я снова увижу Ангелину?»

Но через мгновение он вновь был один, и он не
пытался достичь берега, пересекая реку, он плыл по те-
чению, и это была уже иная река – река судеб челове-
ческих.

               
                Конец
                22 апреля 2019