Секрет Ермакова Черновик 4

Секрет Ермакова (Черновик №4)

Ромео Габашвили 27

Сначала был лагерь.

Иногда спорили. Иногда борлись. Иногда кто-то умирал.

Мы называли это «клиническое удушение».

Смысл простой: кто дольше продержится в клинической смерти и кто проснётся первым.

Дима согласился. Улыбался.

Мы учили его:

— Приседай. Дыши часто. До головокружения.

Потом налетели. Навалились на грудь. Душили.

Дима потерял сознание мгновенно. Судороги начались — долгие, настоящие. Губы почернели. Лицо посинело. Тело выгибалось под нами, как будто пыталось сбросить всю тяжесть.

— Воздух! — кто-то выдохнул.

Сняли галстук. Прижали ко рту. Стали дышать.

Володя стоял над головой. Потом присел и несколько раз сильно ударил по щекам.

Дима открыл глаза. Смотрел — но ничего не видел. Улыбнулся слабо.

— Здесь… здесь…

Володя отвёл меня в сторону.

— Я хочу побыть там. Уйти ненадолго. Есть выход.

— Какой?

— Со войны ещё. Бесплатная анестезия. Дышишь глубоко… давят на грудь… летаргия. Резали — не чувствуешь. Просыпаешься — всё уже сделано.

Потом был я.

Володя сказал тихо:

— Рома, час. Не буди сразу.

Мы навалились все. Тяжесть тел. Давление на грудь. Горло сжато. Воздуха нет.

Судороги пришли — долгие, очень долгие. Настоящие. Тело ломало само себя под нами. Я чувствовал, как оно дергается, как бьётся.

А потом мир погас.

Я проснулся через год. В больнице.

Смотрю в зеркало.

— Мам, что у меня с лицом?

Рука мамы дрожит, скользит по шраму. Слёзы текут.

— Сынок… это они… с Володей…

— Кто? — спрашиваю.

Я смотрю дальше. Лицо чужое. Шрам от глаза вниз, рваный.

Говорят, я сидел. Малолетка.

— Душил их, — шептала мама.

Я ничего не помнил. Только одно: час ещё не прошёл.

Теперь я ищу Володю. Возвращаю людей туда.

Дыхание — быстро, глубоко. Давлю на грудь. Сжимаю горло.

Судороги всегда приходят. Долгие. Настоящие.

Я шепчу в самое ухо:

— Володя… это ты?

Он откроет глаза. Скажет: «Рома… я здесь».

Но шрамы на лице начинают пульсировать. В такт сердцу. Больно. Рвано.

Внезапно мир меняется. Я слышу плеск. Тяжелый, мокрый звук.

Я лежу под ивой у озера. Вокруг камыши. Люди тянут тросы, матерятся, сапоги чавкают в грязи.

Я думаю: «Всё. Сейчас меня поднимут. Сейчас я увижу своё лицо в каплях воды. Живое лицо. Без шрама».

Спасатели вытаскивают тело. Оно обмякшее, с него ручьями стекает тёмная озерная жижа. Я смотрю в упор, ожидая узнать себя...

Но из-под слипшихся волос на меня смотрят пустые, светлые глаза.

Это Володя.

Он мертв. Он был там, на дне, весь этот год.

И тут он улыбается. Той самой улыбкой из лагеря. Его губы не шевелятся, но голос бьёт внутри черепа:

— Рома, я здесь. Я никуда не уходил. Час ещё не закончился. Продолжаем.

Тяжесть на моей груди становится невыносимой. Земля под ивой засасывает меня, она теплая и липкая, как кровь. Корни прорастают сквозь мои рёбра.

Они достали не того. Они оставили меня там, на дне, вместо него.

А Володя теперь пойдет к моей маме. Володя наденет мою одежду.

Мам… душно… тяжело… на груди…

Не могу пошевелиться.

Кто-нибудь…

Кто-нибудь!!

Кто-нибудь!!!

Помогите мне.

Разбудите меня.

ЧАС ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛСЯ.