Богатырские забавы. Алешкины семечки

Алешкины семечки

В богатырских казармах был праздник – провожали на побывку Ваньшу. Накануне ему вручили новый кафтан, рубаху, пояс и сапоги. Отцы-командиры, по старинной традиции РВС, помянули Ваньшу матерным словом.
Ваньша традиций не нарушил – проставился. В первую очередь непосредственному начальнику Алеше Поповичу. Затем – воеводе. Не забыл и ветеранов.
Все отметили, что Ваньша изменился в лучшую сторону. Бывший отрок, а теперь дружинник стоял с глупой улыбкой.
– Хорошего ты парня вырастил, Алеша, – хлопал по плечу Поповича пьяный воевода, – пестовал как сына.
– Ага, – только и сказал Алеша.
Дружинник Ваньша выехал со двора. Жизнь была прекрасна – ласково светило солнышко, зеленела травка, пели птички.

Проводив Ваньшу в родное село Гундосово, Алеша Попович пришел домой и впал в жуткую депрессию. Хотя и гонял он Ваньшу, но делал это не по злобе душевной, а потому как так положено.
Хотя воевода назвал отрока его сыном, своего сына Алеша никогда не знал. Правда, цыганка нагадала ему наследника. Только где этот наследник? Где искать его?
Попович начал вспоминать всех своих женщин. Выходило довольно прилично. Чтобы найти наследника. нужно было навестить каждую, значит,  объехать всю Русь и Степь. Хорошо еще, что многие женщины проживали в Киеве и его окрестностях.
Алеша твердо решил найти сына.
– Вот завтра с утра и начну, – сказал он и сам себе.
Утром он первым делом посетил киевских ткачих.
Постукивали ткацкие станки, летали челноки, ведомые нежными, но сильными женскими руками. Рабочий день был в самом разгаре.
Алеша постучал в знакомый дом. Дверь открыла огромных размеров ткачиха. Сердито взглянула на старика.
– Чего тебе, Алеша Попович?
– Здравствуй, Дарья! – сказал старик.
– Здравствуй. Чего хотел?
Алеша не стал тянуть время. Спросил напрямик:
– У нас с тобой два раза было.
– И что?
– Сын твой Федор, он не от меня?
– Я замужем, Алексей! – ткачиха захлопнула дверь.
Попович кубарем скатился с крыльца. Метнулся к другому дому. Неудача. Кинулся к третьему, четвертому, пятому – та же история. Он обежал весь квартал. Ткачихи либо были безнадежно замужем, либо имели только дочерей. Родившими от Поповича признали себя пять женщин.
С непонятным чувством Алеша вернулся домой.
«Пять дочерей, – думал он, – Пелагея, Василиса, Ждана, Ульяна, Марья. А если замуж пойдут? Я же не Кощей Бессмертный, чтоб над златом чахнуть! Пенсия   обхохочешься! Самому бы прожить! Завтра же надо сматываться…»
На следующий день Алеша сказал воеводе, что поехал на охоту. Попросил взять любимого коня Мига №29.
– А чем тебе Миг №31 плох? – спросил воевода. – Совсем молодой конь, недавно нам прислан. Говорят, что в РВС нет его быстрей.
– Миг №29 привычней, – сказал Алеша.
– Ну как знаешь. 
Выезд на охоту был всего лишь благовидным предлогом. Алеша объехал оставшуюся часть города, нашел еще одну дочь. Сцепился на базаре с двумя обманутыми мужьями – поставил пару «фонарей». Потом в торговых рядах купил еды на дорогу и в четыре часа по полудни был уже за городом.

*  *  *  *  *

Об отъезде Поповича Добрыня узнал совершенно случайно. Надо сказать, что после последнего похода старик дал зарок дальше Киева никуда не отлучаться. Однако, слух о драке на базаре лишил его покоя.
– Поддал мужикам, – с жаром рассказывала жена, – а мужики-то не маленькие. Вскочил на коня и закричал: «Где мой сын?!» Потом умчался, как вихрь. Говорят, его за городом видели.
– Ну дела, – покачал головой Добрыня.
Ночью он тихонько поднялся. Положил в сумку каравай хлеба, кусок сала. Оседлал Пушка.
– Один за всех – и все за одного, – сказал Добрыня, садясь в седло.


В окрестностях Киева Попович обнаружил еще двух дочерей, причем матерью одной была дочь церковного старосты. В селе ударили в набат. Мгновенно собрался народ. Сам староста вышел вперед и потребовал с богатыря виру за обиду.
– Ты что, староста? – Алеша был настроен недружелюбно. – Какая вира? Все полюбовно было!
– Врешь, собака! – взвизгнул староста. – Бейте его, мужики!
– За что? – мужики оказались разумнее.
– Он девок портил, баб насильничал. Я знаю. Он Меланью, Парасковью, Маремьяну и Татьяну соблазнил.
– У-у-у, змей!
В руках деревенских мигом оказались вилы, косы, а кто-то приволок пару заржавленных мечей. Дело принимало серьезный оборот. Мужики были настроены решительно, а вот Алеше предстоял непростой выбор: одно дело биться с нечистью поганой и басурманами подлыми, другое – с простыми тружениками, что в поте лица свой хлеб насущный добывают. Хотя был еще один выход – гнать коня прочь, но мужики напирали густо, окружали его со всех сторон.
Миг№29 был растерян не меньше.
«Грохнут Алешу, – думал он, –- я меня в плуг запрягут или в телегу и прощай, служба…»
– Бей! – заорал староста.
– Погодите…– начал было Попович, но было уже поздно.
Мужики ринулись в атаку. Над округой раскатился их боевой клич.
«Гвозди бы делать из этих людей, – подумал Алеша, – не было крепче бы…»
Тяжелое березовое полено ударило его по голове. В глазах потемнело.
– Больно же, блин! 
Кто-то вцепился в правую ногу. Несколько рук тянули из седла. Выл и кричал староста, брызгал слюной.
Бум! Бум! Хрясь! Хрясь!
Это Миг№29 пустил в дело подкованные копыта. Затрещали ребра.
Алешу выдернули из седла. Уже на земле он несколько раз двинул кулаком, выбил несколько зубов, свернул на бок пару сопаток, подбил один глаз.
– Бей! – голос старосты слышался, словно из-под воды. – За Меланью! За Парасковью! За Маремьяну! За Татьяну! За Светлану!
«Никакой Светланы не было…» – подумал Алеша.
На него навалилось сразу восемь человек, здоровых, крепких мужиков. Двое держали за ноги, четверо повисли на руках, один прыгнул на спину, один толкал в грудь. Дело шло к увечью.
«За Меланью! За Парасковью! За Маремьяну! За Татьяну!»
– Стойте, православные! – услышал Алеша знакомый голос.
Хватка сразу же ослабла. Тут и туман пред глазами немного рассеялся. Попович увидел Илью Муромца. В черном монашеском одеянии, величественный, монолитный Муромец грозил мужикам кулаком.
– Доколе? – вопрошал Илья. – Доколе в Отечестве нашем будут раздоры и распри напрасные? Или мы не русские? Или не одна у нас земля? Не одна вера?
Мужики начали успокаиваться. На глазах начали смирнеть. Зашмыгали носами. Опустили виноватые глаза.
Но староста (старый змей!) был не такой. Он присмотрелся к Муромцу и закричал:
– Так это же одна шайка! Он тоже разбойник! Где, тать, одеяние взял?
– Охолонь, староста! – отрезал Илья. – Я – не разбойник, не вор!
– Не верю! – закричал староста.
– Это ты зря, – спокойно сказал Илья. – Да, мужики, с вами, видать, по-хорошему не получится.
Илья поплевал на ладони, потер их, словно перед тяжелой работой. Потянулся.
– Ну, подходи, – сказал он, – кому зубы жмут или один глаз мешает. 
Мужики начали звереть снова. Забыли про Алешу, ринулись скопом на новую цель. Первым бежал плюгавый мужичонка (такие всегда до драки большие охотники). За ним два мужика покрепче и с вилами. За мужиками неслась вся толпа с криками, свистом, улюлюканьем.
Плюгавого Илья оттолкнул в полсилы, но и этого хватило. Мужичонка растянулся в пыли. Мужики с вилами пробежали по нему. Заголосила большая толстая баба, наверно, жена плюгавого.
– Убил! Точно убил! Поглядите, люди добрые, монах мужика до смерти зашиб!
Илья едва успел пригнуться – вилы пронеслись над головой.
Бах! Первый мужик присел. Бах! Второй и вовсе лег. Бах! Бух! Хрясь! Мужики посыпались горохом.
Илья бил от души, правда, старался не спровадить кого-нибудь на тот свет раньше времени.
Как гром среди ясного неба раздался голос старосты:
– Приведите Елы Палыча! Ступайте за Елы Палычем! 
Появился Елы Палыч. Встал в воротах, огромный, головой под перекладину. В плечах косая сажень, ручищи как грабли, ноги как столбы.
– Чё надо?
Толпа мужичков заволновалась. Начали пятиться к домам.
– Чё звали?
Мужики дрогнули.
Один мужичок рванул через плетни и заборы, через бурьян и огороды. Бежал, бежал. Прибежал домой, залез на печь, тулупом укрылся и проговорил тихонько: «Чего, чего? Да ничего! Вот чего!»
«Его только оглоблей, – подумал Илья Муромец. – А морда-то! Страшен, как смертный грех!»
– Елы Палыч! – закричал староста. – Оборони, заступничек!
 Елы Палыч шагнул за ворота. Земля закачалась.
«Нет, – подумал Илья, – одной оглобли будет мало!»

Что было дальше богатыри помнили урывками, а деревенские еще хуже. Диким быком ревел Илья Муромец, гоняя Елы Палыча оглоблей по деревне. Село раскатали по бревнышку. Мужики и бабы с детишками укрылись в ближайшем овраге. Староста рванулся в церковь, но не добежал. В голову ему прилетело березовое полено…
Пожарища догорало, угли тлели, остывал пепел. Старики с новым знакомым сидели на краю оврага и пили медовуху. Проставился староста. Еще просил все забыть и отпустить душу на покаяние.
– Тебе, Елы Палыч, в дружину надо, – говорил Алеша, глотая ароматный напиток. – Такие молодцы князю нужны.
– Я бы рад, – отвечал Елы Палыч. – Только как я в Киев поеду. Я там не знаю никого!
– Я тебе грамотку дам, – пообещал Алеша, –- к воеводе. Походишь год отроком, потом в старшую дружину возьмут или в гридни. Ты только там не борзей, отцам-командирам не груби, старослужащих уважай.
– Так точно! – отчеканил Елы Палыч.
– Вот это правильно! – согласился Илья. – Служи – не тужи.

Село покинули на рассвете, как раз после третьих петухов. Восток едва только алел, ширился новым днем.
Безлошадному Илье Муромцу пришлось пересаживаться то на смирного Пушка, то на ретивого Мига.
Ехали не спешно и к вечеру, миновав пяток деревень, достигли местечка под названием «Бабий закуток».
В деревеньке было около дюжины дворов, тесно стоящих вокруг круглой площади с колодцем-журавлем. Создавалось полное впечатление какого-то вороньего гнезда.
Хотя деревня выглядела обустроенной и добротной, мужиков нигде не было, зато были бабы, старухи, девки и девчушки-соплюхи.
– Это какое-то бабье царство, – сказала Илья. – Повысовывались в окна, глазеют!
На завалинке первого дома сидели три бабы. Они не занимались делом, а лузгали семечки и рассуждали о тяжелой женской доле.
– Ранние роды, – рассуждала одна, – это роды за два месяца до свадьбы.
– Нормальные роды – это роды через два месяца после свадьбы, – говорила вторая.
– Поздние роды – это роды через девять месяцев после развода, – сообщила третья.
– Стервы, – подвел итог Алеша, – хорошо, что меня здесь никто не знает.
Но это оказалось не так. Зоркий глаз одной бабы выцелил Поповича. Губы растянула улыбка. Изо рта выполз желтый клык.
– Алеша Попович, – пополз по деревне змеиный шепоток.
Высыпали за ворота все от мало до велика. Стояли, скалились, теребили платки. Потом начали медленно двигаться, окружать богатырей.
– Чего надо? – недобро спросил Илья. С бабами воевать – последнее дело, но если нет другого выхода…
– У вас товар, у нас – купец, – сказала одна из трех стерв со скамейки.
– Какой еще товар? – не понял Илья. – Хорош говорить загадками! Скажите прямо чего вам надо.
– Алешу Поповича, – примерно этого старики и ждали.
– А «купец»? – спросил Алеша. – Я хочу знать, на ком вы меня хотите поженить. 
Бабы расступились. Богатыри увидели высокую худую женщину в белой одежде. Лицо незнакомки до самых глаз было закрыто платком.
– Я имя можно узнать? – поинтересовался Алеша. – Внешне вроде ничего.
– Знакомься, Алеша Попович, – возвестила та же баба. – Эта невеста наша – Лихо Одноглазая.
Тут и платок сполз с лица. Баба была (как бы это помягче сказать) не красивой: рыжие с проседью волосы торчали в разные стороны, глаз был всего один (левый, с красным злодейским зрачком).
– Хороша невеста, – усмехнулся Илья. – Лично я бы с такой ни за какие коврижки не согласился!
Лихо Одноглазая поглядела на Алешу и просила:
– Свадьбу будем играть?
– Ты еще про первую брачную ночь спроси! – съязвил Попович.
– Да такую бабу голой увидишь – ослепнешь! – добавил Илья.
– Так будем или нет?
– Нет.
Лихо прищурила единственный глаз и проскрипело:
– Тогда молитесь. Сейчас на Руси будет на двух мужиков меньше станет.
– Бабы, вперед! – крикнула скамеечная стерва.
Что тут началось! Весь женский пол деревни в миг вооружился. Да не какими-нибудь деревянными вилами или хлебными лопатами. Зазвенели мечи.
– Это – амазонки! – крикнул Алеша. – Я про них читал!
– Не было печали, – буркнул Илья. – Теперь вот с бабами сражаться! Как с ними сражаться?!
Женщины наступали неотвратимо. Заходили со всех сторон, тесня богатырей к колодцу.
– Кажется это уже было, – сказал Алеша Попович. – Или я с ума схожу…
Амазонки были совсем рядом. До возможного боя оставались считанные мгновения. У воительниц уже и глазки блестели, и пальчики нервно подрагивали на древках. О чем они думали в этот миг старики не знали. Может, жаль им было убивать мужиков (сгодились бы!). Может, ненависть переполняла, шла горлом, жгучей желчью в желудок, комом в горло.
– Всё, – охнула Лихо. – Девочки, начинайте.
Вдруг тишину прорезал мощный богатырский свист (Илье на миг показалось, что это воскрес Соловей-разбойник). От свиста трава пригнулась к земле, по воде рябь пошла. Вслед за свистом полетел трех- и пятиэтажный русский мат. Амазонки пороняли копья, зажали уши (известно, что женщины не переносят грубых слов).
– Вас нельзя оставить даже на день! – сказал знакомый голос.
Это был Добрыня Никитич. Он сидел в седле верного Пушка, орал, свистел, матерился.
– Хватит! – крикнула Лихо.
Он этого голоса уши заложило даже у богатырей. Пару тоненьких березок у дороги вырвало с корнем.
На шлеме Добрыни появилась вмятина как он сильного удара. Борода растрепалась.
Смирный Пушок стоял еле жив. Шерсть встала дыбом. Грива сама собой заплелась в косички.
«Да я тут вообще не причем!» – хотел сказать конь, но удила мешали.
– Хватит, – уже тише повторила Лихо. – Что орешь?
– Как не орать? – поинтересовался Добрыня. – Вы ж моих братьев-товарищей хотите смерти предать!
– И что? – одноглазая невеста была уверена в своей правоте.
– Как что? Я – против такого произвола.
– Это ваши проблемы. Можете князю пожаловаться.
– В чем, собственно, дело? – поинтересовался Добрыня.
– Он жениться не хочет, – пискнула одна из амазонок, самая молодая, прыщавая.
– Кто?
Старики не поняли, то ли Добрыню голос Лиха ошеломил, то ли Никитич просто тянул время, замыслив что-то все.
– Алеша Попович.
– На ком жениться, если не секрет?
– На мне, – чувство юмора у одноглазой отсутствовало напрочь.
– Шутите?
– Нет.
– Нет, вы все же шутите! Зачем такой милой женщине старый Алеша Попович? Вы можете выбрать себе хоть боярина, хоть князя.
– Женщины, милые, – начал Добрыня, – может, разойдемся по-хорошему?
– Никогда!
– А ведь и верно, – сказал Добрыня. – Придется тебе, Алеша, жениться.
– На ней?
– Нет, блин, на мне! На ней, конечно! С лица, говорят, воду не пить. Так она баба не плохая, даже может симпатичной показаться.
– Если в темноте, да еще лицо подушкой накрыть, – съязвил Алеша Попович.
– О, да ты и сам все знаешь. Послушай Илью, у него была жена, он ее любил…
– …она съела кусок мяса – он ее убил.
– Добрыня, ты не пьян ли часом? – упрямился Алеша Попович.
И его можно было понять, ведь Алеша никогда не был женат. К браку он не стремился, но свадьба в его представлении была чем-то исключительно торжественным. А брачная ночь тем более – интимным и загадочным.
Алеша представлял, что в клеть, где приготовлена брачная постель с мехами и зерном, он внесет на руках свою любимую. Главное, чтоб она обязательно была девственницей!
Честно признаться, 2/3 девок, с которыми он встречался, уже успели слюбиться с кем-то до него (одно время Алеша даже думал, что девственницы на Руси вымерли как мамонты).
Попович печально поглядел на Лихо и подумал, что она уж точно девственница. Никто не позарится на такую! Если только какой-нибудь Кощей Бессмертный или Лука Юдищев. Хотя можно проверить.
– Ты знаешь Луку Юдищева? – спросил Алеша.
– Лично не знаю, – ответила одноглазая, – правда, про его силу недюжую слышала.
– А Кощея Бессмертного?
– Кощей мой брат, – сообщила она, – троюродный. А что?
– Так. Ничего.
– Значит, будем свадьбу играть?
Попович глянул на братьев-товарищей, на вооруженных до зубов баб, на свою невесту (страшно-то как!) и сказал:
– Ладно.
– Тогда сдавайте оружие! – приказала Лихо.
– Это еще зачем? – поинтересовался Илья.
Разоружаться Муромцу не хотелось. Все-таки он очень был привязан к верной палице (даже в монастыре ее берег) и без нее чувствовал себя как-то не уютно.
– А если печенеги нападут? – спросил он.
– Не бойся, дедуля! – заржала одна из амазонок, огромная, грудастая, настоящая Слон-девица. – Мы сможем вас защитить.
– Девки у меня – огонь с дымом, – похвасталась Лихо. – Хазар били, печенегов били, варягов били. Сдавайте оружие, не бойтесь. Вы уже свое отвоевали.
Старики слезли с коней. Сдали оружие, остались, как голые обезьяны.
– Вот теперь – конец! – сказал Илья. – Без оружия они на нас сами женятся!
– Куда нас? – спросил Добрыня.
– Пока в сарай запрем, – сказала Лихо, – завтра решим, что с вами делать.
Слон-девица услужливо проводила их до сарая. Шла молча, думая о своем.
Сарай стоял отдельно, выбившись из круга строений. Такие сараи обычно ставили для найденных мертвых тел. Тело держали, пока кто-нибудь не хватится. А если никто не хватится, то безродных возле сарая и хоронили. Дремучая крапива и бурьян поднимались до четвертого венца, видимо, давно им не пользовались.
Слон-девица открыла дверь. Пахнуло пылью и мышами. Под самой крышей завозилась залетевшая сова.
– Во попали! – охнул Алеша Попович. – Никакого уважения к сединам!
– Молчи уж, жених, – сказал Добрыня. – Говорят, не давши – крепись, а давши – держись.
Сарай был как раз для богатырей. Его сложили из толстых бревен, которые держались плотно.
– Эге! Да тут даже нож не просунешь! – восхитился Алеша. – Умели же делать раньше.
Через час в деревне поднялся страшный шум. Бабы выли, пели, плакали.
Дверь сарая вдруг распахнулась. На пороге стояла Слон-девица, снаряженная, словно на войну, разрисованная, как папуас. Бабища пьяно икнула.
– Что у вас там? – спросил Добрыня.
– Девичник, – ответила Слон-девица, – Лихо пропиваем. Я и вам винца принесла. Посидите рядком, поговорите ладком.
С этими словами она поставила по порогу кринку медовухи и упорхнула туда, где слышались крики и смех.
– Лихо они пропивают, – проворчал Добрыня. – А мы в таких нечеловеческих условиях должны пропить друга и товарища по оружию.
– Скверные бабы, – сказал Илья.
Вино выпили молча. После в полном растительном безразличии завалились спать. Сны шли плохие…

Утром события развивались стремительно. Амазонки переоделись, попрятали оружие, облачились в нарядные сарафаны и кокошники. Из деревни полетели явные запахи съестного.
Богатырей выпустили из сарая и попросили привести себя в порядок.
Лихо увели в один из домов. Оттуда она появилась в белом свадебным платье и кокошнике со стразами.
Алеша едва увидел ее, начал упросить у Добрыни шлем.
– Зачем? – спросил Никитич.
– Меня туда стошнит.
Добрыня, конечно, шлема не дал.
– Держи себя в руках, – посоветовал он.
– Не хочу… – шептал Попович. – Не хочу… Куда угодно, хоть на войну, хоть в монастырь…
– Хороша, – Илья поглядел на Лихо, скривился и сплюнул, – тебя, Алеша, тоже надо одеть. Что мы нищие? Свадьба все-таки.
– Подождите! – закричал вдруг Добрыня Никитич. – А приданное? Нам за жениха приданное полагается.
– Что вы хотите? – спросила Лихо Одноглазая.
Богатыри долго не думали:
– Коня боевого, для друга нашего Ильи Муромца.
Привели гнедого коня под седлом.
– Как звать? – спросил Илья.
– Рамштайн, – сказали амазонки.
– Что за имя такое чудное? – изумился Добрыня.
– Не знает. Мы его у викингов отбили.

Случалось ли вам бывать на русской свадьбе? Думаю, что случалось, поэтому вы поймете, о чем речь и со мной согласитесь, что русская свадьба – явление уникальное.
Начать с того, что свадьбы на Руси, по традиции, проводятся с поздней осени до ранней весны, то есть когда урожай убрали, пива наварили, брага укисла, можно есть и пить. Девки за лето нагуляли окорочка, щечки нарумянили. О женихах грезят и по первому снегу молят: «Покров-батюшка! Покрой землю снежком, а меня, молодую, женишком!»
Все начинается со сватовства, когда, выпив для храбрости, группа родичей отправляется по знакомому адресу, благо, тропинка протоптана. В состав группы входят: влюбленный джигит, кунаки влюбленного джигита и ханума. Пардон! В состав группы входят: парень, его друзья (любители выпить и закусить на халяву) и сваха.
Сваха – это явление особое. Как правило, характерное для славянских народов, народов Кавказа и Средней Азии. Не знаю, как выглядит сваха, на пример, в Японии или Китае. Но у нас это женщина средних лет, отличающаяся красноречием.
Итак, группа входит в дом девушки. С порога нужно объяснить цель своего визита, при этом так описать парня, чтобы «эта дура поняла», лучше его на свете нет. Пусть он хромой, глухой, рябой, горбатый, картавый, шепелявый, сопливый, толстый, худой, длинный, мелкий (нужное подчеркнуть). Готова? Замуж пойдешь? Итогом визита является назначение дня свадьбы (смотри на два абзаца выше).
Кстати, забыл упомянуть, что у всех народов свадьбы делятся на калымные, когда покупают (в прямом или переносном смысле) невесту и свадьба с приданым, когда «покупают» жениха. В приданое дается: перина – 1 штука, подушки – 2 шт., валенки – 1 пара, платок – 1 шт., сарафан – 1 штука. Опытным путем установлено, чем страшнее невеста, тем больше приданое.
Интересное явление накануне свадьбы – это девичник. На девичнике девки отрывают по полной программе: дым коромыслом, песни, пляски… Деревенские девки – кровь с молоком, деревенские парни – вино с водкой.
В последние часы перед венцом, с похмелья после девичника, невеста, по традиции, должна плакать, рыдать, реветь, выть. Это действо называется просто – «вытьё».
В день свадьбы приезжает жених с родней. Пока жених доберется до невесты (в этот момент она быстренько надевает сарафан, кокошник, пьет рассол), ему строят всякие преграды и козни. Все это называется бандитским словом «выкуп». Цель выкупа – срубить побольше денег с жениха и его товарища («дружки») и поиздеваться вдоволь.
Наконец невеста обнаружена. Что? Не та? Говоришь, что обманули? Может быть, ты ее с косметикой не видел?
Пока жених не передумал и не сбежал, родители невесты побыстрее благословляют молодых. Благословили – съезжайте к венцу. А там уже и батюшка с кадилом. Все, милый, теперь не сбежишь!
После венца, чтоб не сглазили, едут другой дорогой. Чтоб невесту не «испортили», в некоторых местностях принято невесту не заводить в ворота, а передавать через забор. Сие действо для иноземцев зело не понятно.
И после всех этих приготовлений начинается свадьба.
В доме жениха все садятся за праздничный «П»-образный стол. Не знаю от какого слова. «Помогите»?! «Приплыли…» «Писец».
У славянских народов принято на свадьбу звать колдуна. Зачем? Чтобы не испортили, а то вдруг водка прокиснет. Кроме того, на свадьбы у русских принято приглашать песенниц, которые свадьбу «опевают». Песенницы стоят у стола и поют печальные песни, пока их не изгоняют с гуляния, предварительно одарив деньгами и пряниками. После этого уносят пьяного и счастливого колдуна.
С этого момента начинает настоящее веселье. Считается, что свадьба не удалась, если ничего не разбили, не подрались.
Когда гости уже изрядно выпили, молодых уводят в «подклеть».
Подклеть – это иноземцам даже не объяснить. Обычно, амбар, сарай или кладовая, где прямо на пол бросают шубу, сено, старое постельное белье. И вот в таких антисанитарных условиях невеста должна потерять невинность (если она, конечно, имеется).
Пока выпившие молодые пытаются приладить «пестик» к «тычинке» их охраняют либо «дружка», либо мать жениха. Иногда подсказывают, что делать.
Вот перечень фраз, которые обычно вылетают из подклети:
«Ой! Какой он большой! Я боюсь…»
«Ну нет же, нет, ну не туда!»
«О, милый! А-а-и-и-и-а-а!»
«Взять в ротик? Во-первых, я так никогда не делала. Во-вторых, у меня после этого всегда изжога!»
«Только не в меня!»
«Да, конечно, ты у меня был первый…».
После этого взъерошенные, уставшие молодые возвращаются к гостям. Там уже драка, песни, половецкие пляски.
Все бросаются к жениху с вопросами. Она была девственница? Жених смущается и, даже если ничего не получилось, отвечает утвердительно. Тут на радостях начинается полный улёт. Даже не передать…
Утро второго дня свадьбы. Утро первого дня семейной жизни. Бодун.
Молодая жена с похмелья, всё болит, в спине – занозы. А ей еще, бедной, блины печь, девичью честь поминать.
Обычаи, традиции, приметы и суеверия второго дня вообще не объяснить. Как объяснить продажу ложек-вилок? А когда тащат в избу всякий хлам и сор, молодуху заставляют убирать, а сами бросают мелочь.
Второй день заканчивается. Все пьяные.
На третий день принято гулять в доме родителей невесты. Если хватит сил…
Вот такова, в общих чертах, русская свадьба.

По случаю свадьбы Алеше Поповичу притащили ярко-красную рубаху и вышитый пояс. 
Прямо на площади у колодца накрыли длинный стол. Поставили на него все, что в деревне нашлось. Начали свадебный пир.
– Как ты к невесте войдешь? – спросил захмелевший Илья.
– Думаю, что с парадного хода, – сказал Алеша.
Между тем застолье шло своим чередом. Пьяные бабы начали горланить непристойные песни. Стрелять глазками, отпускать сальные со смыслом шуточки относительно богатырей.
– Пойдем отсюда, Добрыня, – сказал Муромец. – Боюсь, что эти озабоченные бабы на нас кинуться.
Они вышли из-за стола и начали медленно отступать к знакомому сараю.
– А вы куда? – спросили сразу несколько амазонок.
– По малой нужде. Короче, в уборную.
– Ну, идете, только быстро.
– Ага, мы мигом.

В подклети по всем правилам была приготовлена брачная постель с мехами и зерном.
– Отвернись, я разденусь, – сказала Лихо.
– Хорошо, – согласился Алеша и с радостью отвернулся.
Одноглазая невеста осталась в одной рубашке.
– Можешь смотреть.
Полумрак подклети скрыл от Поповича все прелести невесты. Теперь он видел лишь белое пятно, словно привидение стояло в двух шагах от него.
– Как я тебе? – спросила Лихо.
– Нормально, – ответил Алеша.
– Может, займемся делом?
– Чем?
– Ну, ты будешь меня любить?
– Конечно. Ты начинай, а я подойду.
Все получило. Первая брачная ночь удалась. Лихо не только оказалась чиста и невинна, но и доставила Поповичу непередаваемые ощущения.
Потом она долго плакала. Под утро уснула, а Попович скоренько собрался и побежал искать друзей-товарищей.
Посреди деревни красочно громоздились остатки вчерашнего застолья. Амазонки спали на лавках, под лавками и на столе среди объедков.
Возле сарая он обнаружил несколько баб, спящих прямо на земле. Бесцеремонно перешагнув через амазонок, Алеша постучал в дверь.
Внутри было тихо.
– Эй, братья-товарищи! – спросил Попович. – Вы там живы?
– Живы, – ответил знакомый голос. – Бабы где?
– Спят.
Дверь отворилась. Перед Алешей предстали уставшие, измученные, сонные богатыри.
– Ой, не одна в стогу я ночевала, – сказал Алеша. – Хорошо ночка прошла?
– Не то слово! – ответил Добрыня. – До третьих петухов оборону держали.
– Я думаю, что бежать пора, – сказал Алеша.
– А как же молодая жена? – спросил Илья.
– На кой икона печенегам?! – осклабился Попович. – Я здесь ни на минуту не останусь.
Отыскав коней, снарядились в дорогу и скоро покинули деревню Бабий закуток.
На пути стояли вековые дремучие леса, и скоро след богатырей затерялся в чаще.

*  *  *  *  *

Кота-баюна старики обнаружили на крылечке избушки. Кот лежал, закатив глазки, расстелив хвост, всем своим видом говоря «простите, если что было не так».
Алеша подошел к животному, потрогал нос.
– Заболел котик, – сказал он, – простыл. Как лечить будем?
– Есть у меня какое-то лекарство, – сказал Добрыня, – в дорогу жена собрала. Может быть, подействует.
Он извлек из сумки два зеленых кругляшка, похожих на монетки. Сунул коту в пасть – ничего. Кот, хоть и при смерти, начал плеваться, мордой вертеть и орать на весь дремучий лес.
Илья предложил засунуть коту лекарство под хвост, а добрый Алеша Попович подсказал макнуть кругляшки в отвар валерианового корня.
– И где мы валерьянку возьмем? – спросил Илья.
– Есть и валерьянка, – сказал Добрыня, – мне жена положила.
И в самом деле он достал несколько валериановых корешков. Кот повел ушами.
– Хорошая у тебя жена, Добрыня Никитич, – сказал Алеша. – Ничего больше не положила? Мандрагору, например?
– Жена у меня хорошая, – согласился Добрыня и от ответа плавно ушел.
Добрыня, конечно, врал, но врал с умом. Жена ничего ему в дорогу не собирала, он сам впопыхах кинул в сумку разных трав. Думал, что не пригодятся… А вот пригодились.
Богатыри быстро развели костерок. Алеша принес из избушки закопченный горшок, в котором Яга когда-то варила свои отвары. Скоренько нашлась и вода, – родничок бил из земли в двадцати саженях от избушки.
Скоро лечебное варево было готово.
– Выпей отраву, тварь! – сказал Алеша. – Тьфу! Не то. Выпей отвар из трав.
Отвар поднесли к носу кота. Кот – воспрял. Вскочил. И выпил полгоршка за единый дух.
Натощак его мгновенно развезло. Кот, забыв, что он больной, стал мило улыбаться. Пошел прогуляться по лесу, напевая себе под нос пошлые песенки.
Богатыри успокоились. Зря. Через час наступило похмелье.
Кот снова закатил глазки и принялся «умирать». Сердобольный Добрыня налил ему по второй…
К концу дня в дым пьяный кот пришел в совершенно скотское состояние. Орал, не переставая, матерные песни и выл так, что кровь стыла в жилах. Закончилось всё тем, что кот начал скакать по поляне, впечатался лбом в сосну, глупо улыбнулся и вырубился…
– Не, пацаны, – сказал Илья, – он нам дорогу не покажет.


Лес внезапно закончился, и пред взорами изумленных богатырей предстало огромное озеро. Старики выехали на крутой бережок и остановились.
Ветер гнал по озеру волны. На песке у самой кромки воды мыло листья, хвоинки, дохлую мелкую рыбешку и разный лесной сор.
На яру росли три лиственницы. Под деревьями стоял столбик с табличкой «Купание запрещено! Лох-Несси!».
Илья слез с коня и принялся изучать надпись. Написано было давно, уже и краска местами облупилась, осыпалась, однако смысл надписи был угрожающим.
– Это что еще за дрянь, – поинтересовался Илья, – Лох-Несси?
– Чудище озерное, – сказал Алеша. – Лодки переворачивает, людей губит.
Илья строго поглядел на краеведа.
– Ты здесь был?
Алеша пожал плечами.
– И как оно?
– Кто оно? Чудище?
– Ну.
Видя, что общение заходит в тупик, змееборец Добрыня решил перевести разговор в другое русло.
– Когда обычно появляется чудище? – спросил он.
– Обычно после третьей кринки медовухи, – ответил Алеша.
Вода в озере вдруг забурлила. Появилась женская голова с зелеными русалочьими волосами. Дальше была длинная шея, покрытая желто-зеленой чешуей.
– Лох-Несси! – ахнул Илья.
– Сегодня, что рыбный день? – спросил Добрыня. – Вроде не четверг.
– Не знаю, – признался Алеша. – Что-то ее испугало.
– Ага! Ее испугаешь!

Чудовище подплыло к обрыву, с которого на него таращились старики. Стало видно огромное тело с плавниками и хвостом.
– Ты с ней спал? – после случая с котом Илья уже ничему не удивлялся.
– Слава Богу, нет, – ответил Алеша. – Это не мой размерчик!
– Да, Алеша, – согласился Добрыня, – маловат ты дня нее! Думаю, здесь и Лука Юдищев не сдюжит!
– Алеша, что ей надо? – спросил Илья, положив руку на верную палицу. – Если что, то я ее бить не буду. Мне Добрыня Чудо-Юдо до сих пор простить не может.
– Это реликтовое чудовище, его убивать нельзя, – согласился Добрыня. – Алеша, что ей надо?
– Соскучилась, милая, по любви, по ласке, – объяснил Попович. – Доброе слово и кошке приятно. Это ведь не кошка! Тут одного мяса более трехсот пудов!
Лох-Несси подплыла к берегу, неуклюже выбралась на песок.
– Поговорим? – спросила она, страшно коверкая русский язык.
– Ну давай, поговорим, – сказал Илья. – Только о чем?
– О любви.
– Это грандиозно! – обрадовался Добрыня. – Чудище хочет говорить о любви!
– Хочу, – отозвалась Лох-Несси. – Я ведь женщина.
– Ну это, как сказать, – тихонько сказал Илья. – Видел я страшных баб, но ты супротив них.
– Красотка?
– О, да.
– Слушай, Лох-Несси, – начал Добрыня. – Ты зверь или рыба?
Чудовища задумалось.
– Не знаю, – призналось оно через три минуты.
– Тогда давай выясним, – Добрыня при случае мог развести кого угодно. – Если ты рыба, то у тебя должна быть чешуя.
– Есть чешуя, – обрадовалось чудище. – Значит, я – рыба.
– Подожди, я еще не все сказал. У тебя должна быть чешуя и плавники.
– Есть плавники.
– А жабры есть?
– Нет, – опечалилось Лох-Несси, – жабр нет.
– Тогда ты – зверь.
– Ура! Я – зверь.
– Если ты зверь, то у тебя должен быть хвост…
– Есть хвост.
– И шея?
– Есть и шея.
– А лапы?
Лап у чудища не было, вместо них были плавники, поэтому рассуждения зашли в тупик.
– Ладно, – сказал Добрыня. – Пойдем другим путем.
– Ты теплокровное?
– Нет.
– Тогда ты – рыба.
– Икру мечешь?
– Нет.
– Значит, ты – зверь.
– Короче говоря, – подвел итог Илья, – ты не зверь, не рыба, а просто земноводное существо, неведома зверюшка.
– Сам ты… –- несмотря на внешнюю тупость, ругалось зверюга вполне нормально.
После этого обиделось и ушло на глубину.
Старики предпочли покинуть берега дикого озера. Скоро они наткнулись на поросший подорожником проселок. Прямо к березе был прибит указатель «Лохи. 1 в.»
Возле указателя сделали остановку на пару минут.
– Что еще за «лохи»? – спросил Илья.
– Деревня такая, – объяснил Алеша. – Заедем?
Деревенька в десяток дворов, словно вымерла: не лаяли собаки, не мычали коровы, не гоготали гуси. Людей нигде не было видно.
Алеша зашел в крайний дом и, выйдя оттуда сообщил, что печка теплая, на столе стынет овсяная каша в горшке.
– Здесь они, родимые. Может, в церковь ушли? Или в поле?
Однако в поле было пусто. Никто в этот день не пахал, не сеял, не боронил. Лишь жаворонок пел свою песню над жаркой нивой.
В церкви тоже никого не было, да и вообще это была не церковь, а часовенка с покосившимся крестом. Из икон имелись всего две: Флора и Лавра и Параскевы-Пятницы.
Алеша пригляделся и сказал:
– Вон они. На берегу озера сидят.
Деревенские сидели кружком. Человек пятнадцать бородатых угрюмых мужиков, немногим больше баб, пяток стариков, два младенца на руках у матерей и бесштанная ребятня, которую богатыри не стали пересчитывать.
Старики остановили коней.
– Эй, лохи! – крикнул Алеша. – Что набычились?
Повернулось несколько голов. Ответил за всех седой старик, видимо, самый умный из всех.
– Чудище ждем.
– На хрен?
– Значит, надо.
– Зачем?
– Значит, надо.
– Тьфу! – Алеша предпочел больше не спрашивать.
– Алексей Леонтьевич! – вдруг услышали старики женский голос.
Из круга выскочила тощая девка. Была она ужасно рыжей и конопатой. Простой сарафан из домотканого холста висел на костях плеч. Вместо груди было два прыщика.
Алеша с пренебрежением, даже некой брезгливостью, оглядел ее с головы до ног.
– Лохушка? Ты что ли?
Девка ощерилась от уха до уха. Старики подумали, что лучше бы она рта не раскрывала, так как зубы были кривые и редкие, цвета нечистого янтаря.
– Признали, Алексей Леонтьевич. А я уж и не ждала вас увидеть!
– Давно не виделись, – согласился Алеша. – Ты всё цветешь, всё пахнешь. Совсем не изменилась – не в коня корм. Когда последний раз виделись? Лет пять назад?
– Шесть. Шесть лет, три месяца и девятнадцать дней.
Алеша слез с коня. Девка кинулась было к нему, но натолкнулась на холодный колючий взгляд.
– Я по делу, – сообщил Попович.
Девка захлопнула щербатую пасть.
– Мы тут любились как-то. Хочу узнать, не остался ли кто после этого?
– Да, конечно, –- Лохушка обрадовалась. – Две девчонки-близняшки – Дунька и Акулька.
Из кучи ребятни выскочили два рыжих чертенка с косичками, запрыгали вокруг Алеша и Мига: «Тятька! Тятька! Тятька приехал!»
Боевой верный конь поглядел на хозяина и подумал: «Это не заразно? А то я как-то ослицу покрыл…»
Мрачный Алеша вскочил в седло и погнал коня к лесу.


Старики обнаружили Поповича в чаще леса, на поляне. В великой печали Алеша палил костер и жарил над огнем подосиновики.
– Ты так быстро угнал, – сказал Добрыня, – я даже подробности не выяснил.
– Какие, блин, подробности! Было всего один раз и то по пьяни!
– И как?
Алеша стал еще мрачней, словно лес погрузился в бесконечную осень.
– Вшей поймал, – сообщил он, глядя себе под ноги.
– Каких?
– Да уж не платяных! Потом все брить пришлось…
Илья хотел хохотнуть, но вовремя подавил смех.
– Ужас, – только и сказал он.
Вечер прошел в молчании, ночь в беспокойном ворочанье с боку на бок. Утром Добрыня не выдержал:
– Алеша, хватит грузиться! Всякое бывает.
– Да я не гружусь, –- ответил Попович, – просто, как вспомню, у меня делается сердцебиение. А ведь она не одна была такая.
– Бывает хуже, – отозвался Илья, – но реже.
Позавтракали, размышляя о том, какие бывают женщины. Собрались в дорогу, поехали, но вредная тема вновь и вновь всплывала в разговоре.
– Я люблю женщин стройных, таких подтянутых, – признался Добрыня, – с маленькой грудью, чтоб в ладони умещалась.
– Мне нравятся большие, – сказал Илья, – лежишь на ней, как на перине.
– А мне все нравятся, – сказал Алеша, – и большие, и маленькие.
– Слушай, мартовский кот! – усмехнулся Илья. – Сколько ты будешь пить всё, что горит, и любить всё, что шевелится?
Алеша пожал плечами.

*  *  *  *  *

Великие болота раскинулись перед стариками. Не было тем болотам ни конца, ни края. Сколько хватало глаз лежала гиблая топь, с редкими островками, на которых росли чахлые березки и карликовые сосенки.
– И чего мы сюда приехали? – спросил Илья. – Комаров кормить?
Комары летали над болотом огромные, какие-то рыжие, размерами с воробьев.
– А зори здесь тихие, – сказал Алеша Попович, – а комары тут дикие!
Он прошелся по краю болота, раздвигая дремучую осоку, в раздумье сбивая кривой палкой верхушки камышей.
– Зачем приехали? – переспросил Илья.
Комары уже заметили его, и старик взялся за палицу, чтобы отогнать наиболее назойливых насекомых.
– Алеша! Не томи! – Добрыня уже убил несколько кровососов.
– Здесь должна быть избушка, – наконец ответил Попович.
– Валерьянки больше нет, – напомнил Добрыня. – Даже, если бы была – не дал. Хватит всяких котов лечить! Мы и сами не железные. По нашим годам самим иногда по пять капель принять можно.
– Да ладно тебе, Никитич, – отмахнулся Алеша. – Вернемся домой – принесу тебе целый пучок корешков. Вон там избушка. Пошли в гости.
Кормить комаров не было желания ни у кого, поэтому поспешили по указанному направлению.
Избушка (точное, землянка) стояла в пятидесяти саженях от болота. Было этому строению в обед сто лет. 
На пороге женщина в грязных лохмотьях большим кривым ножом потрошила рыбу. Непоротую рыбу доставала из деревянного ведра, потрошенную – бросала в корыто. Вокруг нее вились мухи.
– Здравствуй, Анни! – сказал Алеша Попович.
Женщина повернула к нему круглое лицо с узкими глазками. Глаза мгновенно стали большими.
– Алеша Попович! – сказала она грубым голосом и захохотала. – Так-то ты сходил за хворостом!
Алеша пожал плечами, мол, прости, любимая, так получилось.
– Заплутал маленько, – сказал он виноватым голосом.
– Маленько? – женщина махнула рукой. Нож со свистом пронесся над головой Попович и воткнулся в дерево. – Пятнадцать лет прошло.
– Неужто? – искренно удивился Попович. – А ты совсем не изменилась, честное слово! Всё такая же красивая.
Анни немного оттаяла. Вытерла руки о подол юбки.
– Ну что ж, пойдемте, я вас с дороги попотчую.
– Да некогда нам, – сказал Алеша, – срочно спешим по делу государственной важности.
– Нам бы тропинку через болото, – подсказал Добрыня Никитич, – или гать какую.
– А я бы хотел видеть сына, – попросил Алеша.
– Сына? – переспросила Анни. – Это можно. Сейчас позову. Олеся, дочка, иди ко мне! Твой отец вернулся!
«Встречай, приехали…», – подумал Алеша.
Из леса бежала девушка в лохмотьях. Длинные иссиня-черные волосы развевались за спиной. На славянско-угорском лице была счастливая улыбка.

Встречу дочери и отца по старинному обычаю отметили, брагой из лесных ягод. На закуску Анни нажарила рыбы, а когда хмельного не хватило, выставила настойку из мухоморов.
От настойки у богатырей приключились видения. Хорошо, что ни чертей, ни печенегов им не привиделось. Все было как в сказке. Добрыня видел голубых и розовых лошадок. Илья узрел зеленую собачку, которая, махая лапками летела на север.
Видения Алеши Попович были не такие яркие. Дикая и грязная Анни ему вдруг показалось сказочно прекрасной, и он пригласил ее прогуляться по лесу.

Добрыня Никитич проснулся оттого, что его укусил муравей, забравшийся в бороду. Старик поймал агрессивное насекомое, раздавил меж пальцев и только потом открыл глаза.
В это время солнце только вставало над лесом, над болотом клубился молочно-белый туман.
На краю болота сидел печальный Илья Муромец. Глядя на небо, он думал, почему люди не летают.
Добрыня добрел до товарища, присел рядом.
Илья, даже не взглянув на Никитича, спросил:
– Почему люди не летают как птицы? Даже собаки и те умеют летать, я вчера сам видел…
Скоро пришел Алеша Попович, перепачканный сосновой смолой, с хвоей и листьями в волосах.
– Хорошая настойка, – сказал он, – после нее даже кривая и горбатая королевой покажется.
– Слушай, Алеша, – сказал Илья. – Ты вчера зеленую собачку видел?
– Вчера – нет, – ответил Алеша, – но вообще приходилось. Правда, прикольная?
– Где Анни? – спросил Добрыня.
– Не знаю, – честно признался Попович. – Мы вчера сделали это на муравейнике.
– Опасное это занятие – любовь на муравейнике, – сказал Илья, продолжая глядеть на небо.
– Наверно, её муравьи съели? – предположил Алеша.
Однако Анни скоро отыскалась сама. Она прибежала к землянке, веселая и довольная. Черты лица стали нежнее, приятнее. На голове дикарки красовался венок из лесных цветов.
– Ты там еще одну девку не заделал, народный умелец? – спросил Добрыня.
– Как спалось, родимые? – радостно окликнула стариков Анни.
– Прекрасно, – ответил Добрыня. – Может, нальешь нам в дорогу своей настойки? Я ее в Киеве буду по каплям продавать.
Дикарка улыбнулась и сообщила:
– Мне Алеша вчера на муравейнике рассказал, как вы к Кощею ездили за молодильными яблоками.
– Трепло, – сказал Илья Муромец.
– Так вот, что я вам скажу, – дикарка набрала в грудь побольше воздуха и выпалила. – Достаточно яблоко в руках подержать, сразу на несколько лет помолодеешь.
– Точно, – согласился Добрыня. – Я-то думаю, что мы как молодые уже который месяц прыгаем!
– Дорогу покажешь? – попросил Илья. – Нам ехать надо.
Дикарка согласилась. Молча подошла к одинокому сухому дереву на краю болота, потянула сук. Тут же раздался шум. Поверхность болота всколыхнулась, выползла гать – в виде веревки, палок и хвороста.
– Однако… – только и сказал Добрыня.
– Это не опасно? – спросил Алеша.
– Не опасно. Только коней в поводу придется вести, – сказала Анни. – Давайте – оправляйтесь. У меня еще много работы не сделано.
Богатыри быстро собрались.
– Прощай, Анни, – сказал Алеша Попович, – прости, если что не так…
– Прощай, Алеша Попович.

Дорога через болота была долгая и утомительная. К полудню устали и кони, и люди. Еще и погода испортилась. Небо затянуло серыми тучами. Начал капать дождик.
Местность на глазах скучнела. Дождь смывал яркие краски. Болото стало казаться огромным морем воды и грязи.
– Пропади всё пропадом! – ругнулся Илья.
Дождь пошел сильней.
– Гори оно все синим пламенем! – сказал Муромец громче.
Дождь пошел как из ведра. Огромные капли пробивали непробиваемую броню. Скоро старики промокни насквозь, хоть исподнее выжимай.
– Плохи наши дела, – сказал Добрыня. – Если не выйдем на какой-нибудь остров или гриву, то потонем на хрен!
Тут же ноги коснулись твердой почвы.
– Остров! – крикнул Алеша. – Точно остров!
На самом деле это был не остров, а так клочок суши, островок.
Дождь кончился так же быстро, как и начался. На закате солнышко не появилось. Просто рыхлые рваные тучи потемнели, и весь промокший мир вдруг исчез.
В густой влажной темноте, богатыри расселись по кочкам. Илья без результата несколько раз чиркнул кремнем по железке. Слабый огонек прожил не больше минуты, – всё было сырым.
– Видимо, нам сегодня не поесть горячего, – сказал Добрыня.
– Сколько человек может прожить без горячего? – спросил Алеша.
– Неделю, –- сказал Илья.
– А потом?
– А потом всё, каюк. Тебе что спросить больше не о чем?
– Да я просто так, чтобы разговор поддержать. Спать будем?
Однако спать в эту ночь не пришлось. В глухую полночь, когда лишь ведьмы летают на метлах своих, из трясины пришел нежданный гость.
Богатыри уже дремали.
Болото вдруг осветилось нездешним зеленым светом, кони испуганно заржали. На островок вылез какой-то старичок в тине и водорослях.
Тут уж стало не до сна. Испугались все.
– Ты того… этого… не шути так… – начал было Алеша Попович.
– Чё, не спится? – весело сказал старичок.
– Уснешь тут, – проворчал Илья, – когда будят всякие водяные!
– Я – не водяной! – заухал старичок, видимо, смеялся.
– А кто ты такой?
– Болотник я. Хозяин болотный.
– Понятно, – Илья спросонья был сердит. – А к нам зачем?
– Познакомиться, поговорить. Я ведь не часто с живыми людьми общаюсь. Всё больше с утопленниками. Да и те всё реже попадаются. Может для знакомства накатим по маленькой?
– Болотной водицы? – съязвил Алеша.
– Обижаешь. Вещь убойная. Брагу «Черная топь» никогда не пробовал?
– Нет, не доводилось.
– Сейчас попробуешь.
Болотник хлопнул в ладоши.
– Эй, девки, несите мне брагу в бочонке!
Из трясины высунулась пара голов, с зелеными волосами и острыми ушами.
– Звал, дедушка? – спросила одна.
– Звал, звал. Брага укисла?
– Укисла.
– Ну, давай сюда.
Болотницы вытащили облепленный тиной бочонок. Старики прикинули, что в него могло войти с полведра.
Болотный дедок схватил бочонок лапами. Выбил пробку.
– На чем поставлена? – поинтересовался Илья со знанием дела. – На корешках болотных?
– Здесь масса всяких ингредиентов, – сообщил болотник, – дурман-трава, волчье лыко, аир-корень, корни камыша, горец змеиный, мята перечная. Приправлено все это натуральной нефтью и метаном.
– Чем? – не поняли богатыри.
– Болотным газом. Вам понравится.
Болотницы нырнули и появились с глиняными плошками.
Болотный дед разлил брагу. От «Черной топи» исходил пар и убойный запах.
Илья принюхался и спросил:
– От этого зеленая собачка появляется?
– Бывает, – сообщил болотник и первым влил в себя убойную дозу.
Старики последовали его примеру. Внутри разлилось тепло. В нос ударил запах газа.
– Еще рюмочку? – спросил болотник.
– Тьфу, чертово семя! – ругнулся Илья и махнул рукой. – Наливай.
Опьяневший болотник наконец поведал о цели своего визита.
– Слышал я, что вы путешествуете, – начал он. – По городам, по весям. Что ищете? Хотя можете и не отвечать! Я знаю, что Алеша Попович собирает своих баб, как грибы в лукошко.
– Молодец! – выдохнул Алеша. – Соображаешь…А к нам зачем?
– У меня есть парочка, – ответил болотник.
– Что за «парочка»?
– Утопленницы. Марина и Арина. Одна в трясину провалилась. Другая девка тащить ее кинулась В итоге обе утонули. Позвать их?
– Не надо, – сказал Алеша.
Но сказал он это, видимо, слишком поздно. Темная вода расплескалась. Показалось синеватое распухшее женское лицо. На щеках сидели пиявки. В волосах запутались водоросли.
– Это что еще за явление?! – Илья взялся за палицу. – Я, конечно, не борец с нечистой силой, но пару покойников могу добить.
– Я буду участвовать, – пообещал Добрыня.
– Погодите, – остановил их рвения болотник. – Может быть, они чего сказать хотят. Или попросить о чем-нибудь.
В это время утопленницы уже выбрались на островок. Тяжесть земли была для них непереносима. Ноги подломились и покойницы распластались, словно тюлени.
– Алеша, – хрипло сказала одна, – где ты? Я тебя не вижу.
– Не отвечай, – шепнул Добрыня.
Тут же глаза утопленницы повернулись в его сторону.
– Ты не Алеша, – сообщила утопленница. – Где Алеша Попович?
– Да здесь я! – не выдержал пожилой сын ростовского попа. – Это ты, Марина?
– Я – Арина, – прохрипела нечисть. – Меня так звали.
– Чего пришла? – Попович не был настроен на сентиментальный лад. – На меня посмотреть? Или себя показать?
– Печальная сцена, – сказал Добрыня. – Ты хоть их любил?
– Угу, – отозвался Алеша Попович. Нервы у него были просто стальные. – Обоих сразу и по одиночке. Непередаваемое ощущение! Ничего не бывает лучше женщины! Только две женщины сразу!
– Ты всегда был свиньей! – неожиданно резко отозвался второй труп. – Из-за тебя я здесь мучаюсь!
– Мне не понятно, –- сказал Алеша, – на кой ты вообще сюда попёрлась? За пятнадцать верст от деревни!
– Тебя искала.
– Ну вот нашла, что дальше?
Возникала ссора. Конечно, если бы дело дошло до драки, то две покойницы для одного богатыря – не помеха. Но здесь на болоте старики чувствовали себя отвратительно – нет ничего хуже, чем битва на чужой территории. Тут еще болотный дед что-то темнит. Начнись заварушка, он все болото позовет.
– Нам бы святой воды, – шепнул Добрыня Муромцу, – вверх ногами поставили бы всю нечисть!
– Да, водица не помешала бы.
– Не собираетесь же вы мне мстить? – сказал меж тем Алеша Попович. – Что было, то было.
– Скажи еще, что быльем поросло! – захрипела Арина.
– По всем приметам, – добавила утопленница Марина, – тебе надо быть с нами на дне трясины.
– Как-нибудь в другой раз, – Алеша проявил себя как настоящий кавалер. – Когда я буду умирать, то велю, чтобы меня отвезли на это болото.
– Врешь! – прохрипели сразу обе утопленницы.
– Могу клятву дать, – не моргнув глазом ответил Попович.
– Поклянись!
– Клянусь!
– Не так. Клянись по-настоящему!
– Клянусь по-настоящему. Чтоб мне пусто было.
– Верим, – прошептали покойницы и начали отползать в топь.
Когда они с тихим плеском погрузились в темную воду, Алеша спохватился, что не спросил о наследника.
– А дети? – крикнул он.
Ему никто не ответил.
– Не повезло, – подвел итог болотный дед. – Что выпьем третью?
Старики не ответили, и довольный болотник разлил брагу по плошкам.
– За любовь! – возвестил он.
– Ты хоть не подкалывай! – мрачно сказал Алеша. – Вот где мне теперь сына искать?
Болотник зыкнул на него и сообщил:
– В таком случае Маринка с Аринкой тебе не подходят. Хотя у Арины дочь-сиротка осталась. Верой зовут. Съездил бы, папаша, навестил.
– Обязательно.
– Будем пить четвертую? – спросил Добрыня. – Скоро утро.
– Это верно, – согласился болотник.
Выпили четвертую. Потом пятую, шестую, седьмую… Орали песни. Им подпевал целый хор болотниц, голых и обольстительно прекрасных. Веселые бесенята плясали на кочках.
Всё продолжалось до рассвета, до третьих петухов.

Утро после браги «Черная топь» было тяжелым. Но оставаться на островке не хотелось ни минуты. Пошлепали дальше.
Мимо проскакала лягушка. В ее боку торчала стрела.
– Что за ерунда? – спросил Илья. – Кто это на лягушек охотится?
– Это мне Иван-царевич предложение сделал, – лягушка улыбнулась от уха до уха.

Наконец впереди показалась зеленая полоска леса. У самой кромки болота еще торчали кусты, вперемешку с ивами. Зато дальше между кочками росли березки, повыше их шумели сосны.
– Прогулочка вышла, – проворчал Илья, – врагу не пожелаешь.
Когда богатыри оказались в лесу, Алеша пригляделся и сообщил, что знает эти места. Гулял тут когда-то с барышней. Собирали грибы-ягоды, цветочки рвали, веночки плели, о любви говорили.
– Хорошая была девушка, – мечтательно произнес Попович, – Василисой звали… Настоящая русская женщина.
– Эге, земляк! – изумился Илья. – А те что? Не русские что ли?
– Русские, конечно. Но она – самая русская.
Вот здесь нужно сделать в повествовании маленькую паузу, чтобы пофилософствовать, поразмышлять, кто такая «русская женщина». 
Красота простой деревенской девушки скромна, нет в ней такого модельного эталона, что глядит с обложки модного журнала и нравится всем. Ни всякому под силу такую взять, ни каждый ей пара. Но уж, если выберет она кого, то такая любовь избранника захлестнет, такая страсть, куда там итальянкам с испанками! Верной подругой и любящей женой станет. С такой и в городе, и в деревне не пропадешь. Не стыдно и на люди выйти: и спляшет, и споет. А любовь ее никогда не иссякнет – для детей и внуков будет сохранена.
– Ну вот те, здрасте! – услышали вдруг друзья. – Богатыри явились!
Неподалеку от них, прислоняясь к березке, стояла женщина в красном сарафане, с золотистой косой до пояса.
– Хороша, – залюбовался Илья. – Брови соболиные, глаза – самоцветы, губки – алые, щечки – румяные.
– Василиса Прекрасная! – ахнул Алеша Попович. – Краса ненаглядная!
Он проворно соскочил с коня.
– Алеша! – Василиса кинулась навстречу. – Сокол мой ясный!
Они обнялись.
– Уф, – облегченно выдохнул Добрыня. – Кажись, странствиям нашим конец. Эта точно может наследника родить и даже не одного.
– Почему тебя так долго не было? – меж тем начала Василиса. – Раньше не мог приехать?
– Служба, – объяснил Алеша.
– Значит, служба тебе дороже, чем я?
– Конечно, нет. Ты для меня – всё!
– А где соболиная шуба? – продолжала выступать Василиса. – Ты мне шубу обещал…
– Я много чего обещал, – признался Попович. – И не только тебе…
– А коралловые бусы привез? А перстенек с самоцветным камнем?
– Что-то ты, брат, много наобещал, – сказал Добрыня.
– Да он просто подлец! – слова Никитича возымели обратный эффект, Василиса пришла в ярость.
Довершила все звонкая пощечина.
– Ты просто очередной камень на моем жизненном пути, – сообщила Василиса. – Но я обойду тебя и буду жить дальше.
Она резко повернулась, чтоб уйти.
– Последний вопрос можно? – спросил Алеша.
– Ну, – ответила Василиса, но оборачиваться не стала.
– Как наш сын?
– Негодяй и мерзавец! Чтоб тебя телегой переехало! – заругалась Василиса. – У нас - дочь.
– Как звать?
– Милка.
– Чтоб ты провалилась! – ответил Алеша. – Назвала дочь кошачьим именем. Ты б её еще Муркой назвала!
Василиса заплакала и убежала. Лишь мелькнул среди деревьев ее сарафан.
– Дура набитая, – ворчал Попович.
– Зато красивая, – пытался успокоить его Добрыня.
– Видел бы ты ее сестру, – продолжал Алеша.
– Тоже красавица?
- Куда там! Страшная. Поэтому и прозывается Премудрой.
– Говорят, не родись красивой, – сказал Илья.
– Она то счастливая: богатый муж Ждан Иванович, пятеро детей, дом и хозяйство.
– Одно радует, – сообщил Добрыня. – Осталось найти всего восемнадцать дочерей и одного сына. Куда поедем? В Великую Степь или в Византию?
В ответ Алеша Попович лишь плюнул.

*  *  *  *  *

Солнышко медленно садилось в ковыль. Стрекотали кузнечики. Пахло травой, лошадьми, дымком.
Расторопные слуги подавали ужин. Сам хозяин наливал в изящную пиалу кумыс и угощал гостей. Тонкостенная пиала была привезена из далекого Китая. Помнится, хан заплатил за нее приличную цену.
– За что я уважаю тебя, Калган, – говорил Алеша Попович, – что всегда ты был хорошим гостеприимным хозяином.
Хан Калган слушал и улыбался. Он был доволен. Давно у печенегов не было удачи, в последнее время били их все кому не лень. Видать, время прошло. Старики всё чаще твердили, что нужно податься куда-нибудь в чужие края, на Кавказ или к морю. Тем более, что в степи уже появились какие-то новые люди. «Кипчак» что-то? Калган плохо помнил название нового народа. Да и народ ли это был?! Кучка безродных оборванцев, что от родных кочевий отбились! Дела шли плохо, отвратительно шли. А третьего дня вдруг сами собой нагрянули русские богатыри. Удивительно, что не воевать, а дружить и кумыс пить.
– Хорошо сказал, – одобрил Калган-хан признание Алеша Поповича.
И пусть убитый богатырем Тугарин приходился хану родственником, Калган никогда его не любил. Когда же Алеша Попович лишил родича жизни, то он взял трех жен Тугарина, скот и казну.
Выпили кумыс. Немного отпустило. Немного, потому что многодневный переход по степям уже сидел в печенках. Надо было слушать Илью, который предлагал ехать к грекам. Но Алеша психанул и сказал, что поедет к печенегам один. Лишаться друга старикам не хотелось, поэтому погнали коней следом.
Пресловутый хан Калган кочевал в низовьях Волги. Не понятно, как он уживался с булгарами и прочими людьми с горячей кровью. Войска у хана было мало, зато было много скота, сокровищ и женщин. Именно это ценилось в степи больше всего (после чистой воды, конечно).
Почти три недели старики ехали от кочевья к кочевью. Одни степняки их принимали, другие – хотели сделать «секир башка». Несколько раз пришлось подраться, срубить с десяток отчаянных голов. Но это больше для уважения, чтобы знали с кем связываться.
Скоро опротивело всё: травы, небо, каменные бабы на курганах, коршуны. Муромец откровенно дал понять, что дальше не поедет. И тут же (чудеса!) впереди возникло кочевье Калган-хана.
Насытившись, Алеша набрался наглости поведать о цели своего неожиданного визита.
– Помнишь, хан Калган, – начал он, – гостил я у тебя года четыре назад?
– Помню, батыр Алеша, – ответил хан.
– А помнишь ты мне двух девиц приводил?
– Одна – хромая, другая – горбатая?
– Точно.
– У горбатой родинка на заднице, а у хромой – бородавка на щеке?
– Ага.
– Нет, помню.
Попович молча проглотил ответ и начал снова:
– Помнишь, Калган-хан, – начал он, – гостил я у тебя четыре года назад?
– Помню, Алеша-батыр.
– А помнишь ты у меня денег занимал?
– Арабскими монетами?
– Точно.
– В холщовом мешке с заплаткой?
– Ага.
– Не… – начал было хан, но кликнул слуг и велел подать свой меч.
– Помню, – обреченно выдал хан. – Так ты за деньгами приехал?
– Долг я тебе прощаю…
– Ай, молодец, батыр Алеша! – Калган даже вскочил, заскакал по юрте.
Когда его восторг немного утих, степняк задумался. Работа мысли проявилась на лбу в виде маленьких капелек пота.
– Не за деньгами, – тихо проговорил он, – тогда за чем?
– А помнишь ты мне двух девиц приводил? – повторил Алеша.
– Тебе их опять привести? – спросил Калган. – Не надо, батыр. У одной под носом, вай-вай, усы выросли! У другой, вах, целый борода!
Илья и Добрыня едва не покатились со смеху.
– Успокойся, хан, – сказал Алеша. – Я просто хочу узнать, нет ли у меня сыновей.
– Светлое небо тебя пощадило, – ответил Калган, – у тебя две дочери. От хромой – Алга, от горбатой – Билязек.
– Да, – сказал Илья, – хорошие имена…
Таков был результат странствия по степи. На завтра же богатыри собрались и направились в обратный путь.
В положенное время степи сменили поля с березовыми и осиновыми рощами. Затем лес стал гуще, и скоро старики выехали к знаменитой избушке Бабы Яги.

*   *  *  *  *

На крылечке избушки сидел кот-баюн. Он был явно не в себе. Кроме того, кот рассказывал сказки. Его увлеченно слушали две белки, ежик, барсук и сойка.
– Жили-были дед и … хм… не дед. И была у них курочка РябА, то есть РЯба. Снесли курочка… хм… яйцо. Не простое, блин, золотое. Дед пил – не пропил. Баба пила… хм… та же хрень… Мышка бежала… бежала… Хвостиком, собака, махнула. Яйцо – хрясь! Остались, короче, старики без средств к существованию. А мышка говорит: не плачьте, дед и баба, я снесу вам новое яйцо.
– Или другая сказка, – сказал обдолбанный кот. – Было у царя три раза. Вот он состарился и послал всех на… в общем, далеко. Пойдите, говорит, слуги, поищите моего сына-наследника. Слуги вернулись. И сказали, что наследников полно, только сына нет…
Так у него путались все сказки.
Из-за ближайшего дерева выскочили два бурундука. Бодро доложили, что валериановые корешки сварились.
– Сейчас пойдем догоняться, – сказал кот. – Вопросы по сказке есть?
– Есть, – сказал барсук. – А где же курочка?
– Какая курочка? – не понял кот.
– Эта… которая… косая, – подсказал еж.
– Сам ты косой! – крикнули белки.   А курочка – рябая!
– Курочка, –- сказал кот, – она того… где надо.
Кот увидел подъезжающих богатырей. Отмахнулся лапкой как от видения.
– Уйдите от меня, большие серые пятна, – сказал он.
– Ах ты, хомяк крашенный! – заругался Алеша Попович.
– Ты это кого крашенным назвал?! – кот не прочь был подраться. – Я – натуральный! Самый натуральный! Нет. Я – самый натуральный, натуральнее самого натурального!
– Поехали отсюда, – сказал Добрыня. – Чего доброго в лицо вцепится!
– Я как-нибудь сюда вернусь, – пообещал Илья. – Заберу котика в монастырь. Там ему валерьянки не дадут.

К четырем часам по полудни друзья выехали к развилке дорог и встретили незнакомого богатыря. Незнакомец сидел на коне, пригорюнившись, видимо, он маялся.
– Ты кто, мил человек? – спросил Илья.
– Я – витязь на распутье, – ответил богатырь уклончиво.
– Не знаешь, куда ехать? – понял по-своему Алеша Попович. – А в чем заковыка?
– Да вот нашелся шутник, – объяснил витязь. – Понаписал тут всякого: «Налево пойти – богатому быть, направо пойти – женатому быть, прямо пойти – убитому быть». Лично мне ни одно предложение не подходит.
– Даже богатому быть? – спросил Добрыня.
– Дадут мешок золота и два мешка серебра, – предположил витязь, – таскайся потом с ним!
– Ты только налево не езди, – сказал Алеша. – Там Лихо Одноглазая…
– Выходит, нужно ехать прямо, – просиял витязь. – Благодарю за помощь!
И он уехал.
– Всегда рады помочь! – крикнул Алеша. – Хороший человек, жаль имя его так и не узнали.
– Да, – согласился Илья, – безымянный витязь. Ну, а нам куда ехать?
– Домой. В Киев.

Лето подходило к концу. Добряк-серпень пришел тихо, крадучись. Хоть и хорош ты, серпень, но ты последний месяц лета, видно, как тебя торопит, выживает осень. По речной глади нет-нет проплывает желтый лист. Днем еще жарко, но ночи холодные. Звезды сверкают холодно и остро, падают в речной омут. На краю обрыва к воде ива клонится.
Серпень – месяц щедрый, заживный. Всё вызрело, всё поспело. Нивы золотятся. Спелый колос к земле клонится.
Вот такими золотыми нивами и ехали богатыри, на исходе лета поворотив назад к Киеву. Столько верст отмахали, а все зря.
– Ну, Алеша, ты и миротворец, – ворчал Илья.
– Это еще почему? – не понимал Попович.
– Так пацаны к войне рождаются.

*  *  *  *  *

Осень началась дождями. Долгими и нудными дождями, когда с утра до вечера с неба каплет неприятная влага. Земля напиталась водой. Подмокли доски тротуаров. Город погрузился в безысходную тоску.
В дождливые осенние ночи Алеше не спалось. Словно зверь в клетке он мерил шагами комнату. Старик думал, размышлял.
«Жизнь проходит, – думал Алеша. – Денег я не скопил, дом не построил, сына не родил. Хотя, есть где-то сын. Да только где он?»
Через пару дней старик совсем затосковал. Ему даже стало казаться, что он умирает. Или медленно сходит с ума.
«Кажется, я умираю, – думал Алеша. – Как-то тоскливо, не весело. Как рак-отшельник. Или волк-одиночка. Вот чего не хочется, так это умирать в Киеве, в казенном доме…»
На утро Алеша пошел к воеводе.
Воевода боролся с бодуном. Правда, без особого успеха.
– Здорово, воевода, – сказал Попович. – Как здоровье?
– Хреново, Леонтьич, – ответил воевода, – еще и рассол закончился.
– Греческие мудрецы говорили: лечи подобное подобным.
– Брага тоже закончилась. И медовуха…
– Уезжаю я.
– Далёко?
– Домой, на родину, в Ростов. Там я родился, там хочу умереть.
– Коня возьми, какого хочешь, – расщедрился воевода, – я потом князю все объясню.
– Мига можно?
Воевода поглядел на богатыря слезящимися глазками и махнул рукой:
– Забирай.
Попович попрощался с воеводой. После зашел к дружиннику Ваньше.
Ваньша гонял новобранцев.
– Бегом марш! – летел над казармами его звучный голос. – Давай, духи бесплотные! Растрясем мамкины пирожки!
– Здорово, Ваньша! – с такими словами старик вышел из-за угла.
Ваньша привычно вытянулся по струнке. «Бесплотные духи» налетели друг на дружку.
– Здравия желаю, Алексей Леонтьевич! – отрапортовал дружинник. – Провожу занятия с новым призывом.
Попович внимательно оглядел новобранцев. Были здесь представители многих славянских племен (по орнаменту на рубахах это определялось очень точно), кроме этого, два чудина и мерянин. Один «дух» отличался огромным телосложением.
Алеша присмотрелся к нему внимательнее.
– Елы Палыч? – спросил он.
– Я, – ответил знакомый голос. – Пришел в дружину, как вы сказали.
– Молодец!
Попович повернулся к Ваньше и сообщил:
– Уезжаю я, Ваньша.
– Далёко?
– На родину, в Ростов. Не держи зла. Прости, если чем обидел.
– Вы надолго?
– Боюсь, что навсегда.
Тут Ваньша едва не прослезился. Все-таки отходчив русский человек! 
– Все, прощай, – сказал Попович и пошел в конюшню, седлать Мига №29.
Пожитков у старика оказалось совсем не много, поэтому собираться долго не пришлось. Через час он выехал со двора.
Шел дождь. Крупные капли падали на доски тротуара, булькали в лужах, колотили по тесовым кровлям.
– Хорошая примета дождь, – сказал сам себе Алеша Попович.

*  *  *  *  *

Погода совсем испортилась. С утра похолодало так, что застыли лужи, а трава покрылась серебряным колючим инеем.
В это время Алеша достиг родного города. Ростов встретил его скромно. Много воды утекло с той поры, когда сын соборного попа отправился искать счастья в далеком Киеве. Уже мало кто помнил Алешу. Когда он ехал по улице, то горожане останавливались и изумленно глядели на незнакомого богатыря.
Родственников Попович искать не пошел, а направился на кладбище, где под елкой уже десять лет спали его родители.
Алеша посидел, помянул стариков и прочую родню, отошедшую в мир иной. На погосте было тихо, лишь две белки и черный ворон наблюдали за ним.
Попович пригляделся к ворону.
– Это ты, Елисей?
Ворон проделал крылом странное движение, словно хотел повертеть им у виска и улетел.
Алеша посидел немного и начал собираться. Нужно было куда-то становиться на постой. Хотя родительский дом остался в целости и сохранности, идти туда Поповичу не хотелось.
Но все же Алеше не смог отказать себе хотя бы издали, увидеть отчий дом. Он остановил коня за три дома. Отсюда родное гнездо было хорошо видно.
За долгие годы дом накренился на один угол. Щербатым ртом стоял забор. Однако возле дома были идеальная чистота и порядок.
Алеша приметил, как из ворот вышла женщина. Принялась звать корову (пастухи как раз гнали стадо по городу).
Попович пригляделся. Что-то до боли знакомое было в облике этой женщины. Неужели…
– Любава! – крикнул Алеша.
Женщина повернулась на крик. Замерла, разглядывая незнакомого богатыря.
Старик поддал Мигу под бока и подъехал ближе.
– Алеша, – теперь и Любава признала его.
Богатырь соскочил на землю. Молча, без слов и слез, старики обнялись. 
– Пошли в дом, – сказала Любава. – С дороги надо отдохнуть. Можно баньку истопить.
– Можно и баньку, – согласился Алеша.
– Васька! – крикнула Любава. – Затопляй баню!
– Васька это кто? – осторожно спросил Попович. – Слуга твой?
– Я не боярыня, чтобы слуг держать! Это мой сын.
Что-то неприятно царапнуло Алешу по душе.
В этот момент в воротах появился квадратного вида малый, головой под перекладину.
– Звали, матушка? – поинтересовался он.
– Истопи-ка, Вася, баню, – сказала Любава, – да пожарче. Попарим гостя дорогого.
– Исполню, матушка.
Квадратный Вася удалился.
Алеша Попович завел коня в ворота, привязал возле амбара. После этого вслед за Любавой прошел в дом.
В доме была идеальная чистота. Стол без скатерти был до золотистого блеска выскоблен ножом. Такими же чистыми стояли лавки. И образа были не засижены мухами.
Хозяйка усадила гостя за стол, сама пошла в подпол за солеными грибами и мочеными яблоками. Нашла и ковш браги.
– Ну, со свиданьицем!
Старик выпил и поел немного. Наедаться перед баней смысла не было. Зато после жаркой бани Алеша Попович наелся до отвала. Выпил с Васей бражки.
– Благодарствую, хозяюшка! Сто лет я не ел домашнего, а казенные хлеба приелись. Они у меня вот где!
Богатырь провел ладонью у горла, показывая до какой степени накормила его княжеская служба калачами и кашей.
– Пойдите, Алексей Леонтьевич, на постель мягкую, на перину пуховую, – ласково пропела Любава. – Вася вас проводит.
Сытый и пьяный Алеша Попович едва дошел до постели, как провалился в глубокий сон.
Любава поглядела на него. Вздохнула и пошла убирать со стола.
«Вот приехал Алеша, – думала она, – надолго ли? Может, завтра уедет. Может, погостит денек. Как ему сказать, что Вася его сын? Не поверит! Ведь у нас всего один раз было… Эх, доля бабская!»

На этом можно было бы поставить точку в рассказе об Алешкиных «семечках», но…

P.S.
– Эй, Иче! Что ты там делаешь, однако? Айда нарту чинить!
– Иду…
– Ты – не ненэй неннэче! Ты ленивый, как белый человек! Недаром говорят, что твой отец был урус!