Понимание

Лешка пришел домой с разбитой головой, на слипшихся волосах застыли бурые сгустки.
– Боже! – вскричала мать и кинулась к буфетному ящику за перекисью и битом.
Отец был более сдержан.
– Как это случилось? – поинтересовался он.
– Вадька Максимишин камнем, – ответил Лешка, шмыгнув носом.
– Надо пойти к его родителям! – возмутилась мать, наливая перекись на бинт.
– Еще чего! Никто никуда не пойдет, – решительно сказал отец.
– Правильно, папа, – согласился Лешка, морщась от боли. – Я… сам с ним… разберусь.
– Не торопись с выводами, – посоветовал отец. – Думаю, жизнь вас примирит.
– Чтобы я с этим… – фыркнул Лешка.
Прошла неделя. Как-то проходя по двору, Костин старший увидел своего отпрыска рядом с другим мальчишкой. Увидев отца, Лешка подбежал к нему.
– Папа, ты куда?
– В магазин. А кто этот парень, часом, не Максимишин?
– Ага. Мы уже помирились.
– Ну и чудесно, – улыбнулся отец и пошел дальше.
Прошло тринадцать лет. В тот вечер Лешка вернулся домой поздно. Прошел в ванную, умылся и молча плюхнулся на диван. Отец посмотрел на сумрачное лицо сына поверх газеты и спросил:
– Ты неважно выглядишь. Что-то с Леной?
По Лешкиному лицу пробежала судорога.
– С Леной все в порядке… Она теперь жена Гены Кричета… Парень уводит девушку своего лучшего друга – банальщина…
Отец отложил газету, снял очки.
– Послушай, я понимаю, что ты сейчас чувствуешь, но вспомни, что я всегда говорил в таких случаях.
– Да-да, я помню: жизнь тебя с ними примирит. Но мне нет нужды, я не желаю с ними мириться. Погоди, отец, не возражай. Они поступили со мной жестоко и подло и я не хочу об этом забывать!
– Я и не предлагаю тебе забыть. Просто подожди и посмотри, что ты будешь думать об этом через три-четыре года.
– Это я тебе и сейчас могу сказать!
– Посмотрим.
Прошло четыре года. Алексей окончил институт, начал заниматься недвижимостью. Работа занимала много времени, с отцом они виделись лишь вечером.
В тот день после работы у сына был корпоративный вечер, и Дмитрий Павлович лег, не дожидаясь сына. Проснулся он в четыре утра. Сквозь прикрытую дверь с кухни пробивалась полоска света. Дмитрий Павлович встал, прошел на кухню.
На плите одиноко горела конфорка. Алексей в пальто сидел за столом, задумчиво глядя в окно. Услышав шорох, он обернулся.
– А, папа… садись.
Дмитрий Павлович сел.
– Давно пришел? Чего не ложишься?
– Скоро лягу… Знаешь, сегодня Лену видел.
– Как она?
– Нормально. Замужем за Генкой. Наверное, им неплохо вместе, но знаешь… смотрю я на нее и не понимаю, что я в ней такого нашел? Женщина как женщина. Ну симпатичная и, пожалуй, все.
Отец улыбнулся.
– Жизнь примирила?
– Наверное. Нет, я ничего не забыл и не собираюсь поддерживать с ними отношений, но смотрю сейчас на нее и не понимаю, чего я тогда так убивался. И прежней злости нет, так сожаление. Ты оказался прав – жизнь примирила меня с ними.
Дмитрий Павлович присел на табуретку.
– То есть можно сказать, что ты понял, как нужно жить?
– Да.
Дмитрий Павлович потер переносицу.
– Посмотрим. Это все, что я пока могу тебе сказать. А сейчас – спать.
Прошло еще пять лет. Алексей к тому времени женился, у него родился сын. Он занялся недвижимостью, основал с друзьями небольшую фирму. Жил он теперь отдельно от Дмитрия Павловича, но частенько наведывал отца.
Вечером в квартире у Дмитрия Павловича раздался звонок в дверь. Недоумевая, кто это может быть, мужчина подошел открывать.
– Кто там?
– Я, папа.
Таким он сына еще не видел. Секунды, десятой доли секунды, хватило Дмитрию Павловичу, чтобы понять – у Леши горе. А раз так, то не стоит охать, трясти за плечо, спрашивать, что случилось.
Он молча впустил сына, провел на кухню, поставил чайник. Лешка долго молчал. Лишь когда отец поставил перед ним чашку, из которой густо поднимался пар, он заговорил.
– Знаешь, папа, Валик Зябликов нас с Вадькой кинул. Фирма накрылась, деньги тю-тю…
– Ты много остался должен?
– Я – нет. У Вадьки ситуация похуже – он дом в кредит взял. Я ему еще говорил: зачем шикуешь… Словом, у него инфаркт случился, я только из больницы.
– Тяжелое состояние?
– Уже нет… умер он час назад.
– И что ты думаешь делать?
– Мы так с Игорем, братом Вадика, решили, что такое спускать не стоит. Не знаю пока, как, но это ему не так не пройдет.
Дмитрий Павлович встал, подошел к раковине, умылся.
– Не о том думаешь, сын.
– Не о том?!
– Не о том. Ты сейчас думай, как жене Вадика помочь, как свое материальное положение поправить, и чем будет жить твоя семья, если ты вдруг сядешь. Вот когда ты решишь эти вопросы, мы вернемся к этому разговору.
Алексей подумал, встал.
– Наверное, ты прав. А пока я пойду.
– Счастливо. И…
– Что?.. – Алексей замер в дверном проеме.
– Можешь не верить, но со временем ты примиришься и с Валиком.
– Жизнь примирит? – с насмешкой спросил сын.
– Нет. Но все равно примирит…
Прошло двадцать семь лет. Алексей стоял на кладбище и наблюдал толпа людей в траурном одеянии. Он силился вызвать в себе то чувство ненависти к Валентину, что испытывал когда-то и не мог. Да и как ненавидеть того, кто с восковым лицом лежит сейчас в гробу, а вскоре будет засыпан метровым слоем земли?
Постояв еще немного, Алексей пошел к выходу. У ворот его ждала машина, но Алексей отпустил ее, а сам пошел пешком, благо до отцовской квартиры недалеко.
В свои семьдесят восемь лет Дмитрий Павлович был еще молодцом. Он, конечно, горбился, слегка подволакивал левую ногу, и само тело усохло и сморщилось, но ясности мысли отец не утратил, а в глаз по-прежнему светились молодым блеском.
– Ну как? – лукаво сощурился старик, глядя на сына. – Ты все еще хочешь сжечь его на костре?
– Нет, – покачал головой Алексей. – Ты оказался прав и в этом. Смотрю на траурную церемонию и сам себе удивляюсь – такая пустота, такое безразличие… Куда ушла моя злость?
– Если я чему и радуюсь, так это тому, что ты оказался послушным сыном и всегда слушался моих советов.
– В этом тоже немалая твоя заслуга. Ты настолько глубоко мыслил, что я не мог не прислушаться к твоему мнению. Мне всегда хотелось понимать суть происходящего так же масштабно и глубоко.
– Сын, сын, – Дмитрий Павлович похлопал Алексея по плечу. – Я не родился с умными мыслями, они появились после долгих годов упорных размышлений.
– Вот этого мне всегда и не хватало – упорства в размышлении.
– Просто ты совсем другой человек и выбрал активный путь развития. Сам посмотри: успешный предприниматель, две фирмы. Я же выбрал пассивный путь раздумий.
– Иногда я думаю, что тебе лучше бы было стать монахом.
– Нет-нет, это тоже активный путь. Монах должен молиться, поститься, словом, кучу хлопот. Я предпочел быть скромным клерком и минимально зависеть от жизни. Но мы отдалились от темы. Итак, ты признаешь мою правоту?
– Да. Я усвоил твои уроки и понимаю, как должен жить человек.
– Ты думаешь? – поднял брови Дмитрий Павлович.
– А разве нет? Ты сказал мне, что не стоит мстить Валику, и я понимаю, почему.
– Почему же?
– Потому что со временем моя злость ослабела, а еще через время Валентин умер, и мне некого больше ненавидеть.
Дмитрий Павлович улыбнулся:
– Боюсь, что ты не понял меня, сын. Я призывал не спешить, подождать, пока жизнь вас примирит, потому что был уверен: мы мало знаем об окружающем. А как можно действовать, не зная сути вещей?
– Но сейчас-то ты знаешь!
– Отнюдь.
– Как это?!
– Вот так. Под старость я лишь осознал Сократовскую истину: чем больше я знаю, тем меньше я знаю. Вот возьмем твое утверждение, что человека нет смысла ненавидеть, потому что он умер. А если тебе станет известно, что отцы церкви правы, что человеческая душа вечна, не умирает? И душа Валентина, поступившая гнусно и мерзко, сейчас жива и здорова?
Алексей почувствовал, что в голове у него все перемешалось.
– Так смерть не конец пути? – спросил он, чувствуя себя последним дураком.
– Я ничего не утверждаю, – мягко обнял его за плечи Дмитрий Павлович. – Все что я хочу сказать: жизнь гораздо сложнее, чем принято считать. И я никому не советую делать опрометчивых поступков, не зная ее сути. Это все, сын.