Марина

Александр Гарцев
Марина
повесть



Пролог
Вместо эпиграфа
Варвара Григорьевна Войницкая уходила тяжело, по-северному — долго, словно река в половодье никак не могла войти в берега. Три дня и три ночи металась в жару, хватала Марину за руку сухой, горячей ладонью и шептала что-то неразборчивое — то ли молитвы, то ли наговоры, то ли просто бред.
А на исходе третьей ночи вдруг открыла глаза ясные, совсем не больные, села на постели — и Марина ахнула: перед ней сидела не старуха, измученная хворью, а прежняя бабушка, какая была еще год назад — статная, властная, с тяжелым взглядом из-под седых бровей.
— Слушай меня, девка, — голос звучал негромко, но каждое слово вколачивалось в память, как гвозди в сухую доску. — За мной скоро придут. Не те, в белых халатах, а другие. Ты их не бойся. Они добрые.
Марина хотела перекреститься, но рука не поднялась.
— Там, за окном, — бабушка кивнула в сторону темного стекла, за которым едва брезжил рассвет, — монастырь. Наши монахини. Они тебя знают, ты их с детства боялась. А они за тобой приглядывали. За правым плечом всегда стояли. Помни это.
Бабушка перевела дух, и Марина вдруг поняла, что та говорит не с ней — говорит сквозь нее, кому-то другому, невидимому, кто наполнял комнату холодом и тишиной.
— Прости меня, Господи, что учу не тому, — бабушка перекрестилась сама, но как-то странно, не по-православному, словно двумя перстами. — Но род не прервется. В сундуке, под образами, книга. Там вся наша сила. Там жизнь моя и моей бабки, и ее бабки. Бери, когда меня зароют. И помни: не для зла, а для добра. Для людей.
Она легла на подушку, повернулась лицом к стене и добавила совсем тихо, почти беззвучно:
— А если для себя… сама знаешь.
Утром Варвары Григорьевны не стало.
Глава 1 Дар древних знаний
Сорок дней после похорон пролетели как один — серый, тягучий, наполненный запахом ладана и сырой земли.
Марина почти не выходила из дома. Соседи заходили редко — кто из уважения к покойной, кто из любопытства, но все как один качали головами, глядя на молодую женщину в черном платке: «Сиротинушка, одна теперь, ни матери, ни отца, одна бабушка была — и та ушла».
Александра Васильевна, жившая через стенку, принесла кутьи и, поджав губы, оглядела комнату цепким взглядом.
— Ты это, Марина, если что — заходи. Не брезгуй. Вдруг помощь какая нужна будет.
Помощь Марине была не нужна. Внутри нее, глубоко под слоем горя, уже начинало разгораться что-то другое. То, что бабушка называла «стержнем».
На сороковой день, когда поминальный обед закончился и последние гости, шаркая ногами, разбрелись по домам, Марина осталась одна.
В доме пахло пустотой.
Она подошла к красному углу, где под старыми образами в медных окладах стоял бабушкин сундук — тяжелый, кованый, обитый почерневшим железом. Марина помнила его с детства. Бабушка никогда не позволяла в него заглядывать.
— Туда нельзя, — говорила строго. — Не время.
Марина опустилась на колени перед сундуком. Руки дрожали, но не от страха. От чего-то другого. От предчувствия.
Замок щелкнул с первого раза — ключ бабушка отдала сама, за день до смерти, вложила в ладонь вместе с последним вздохом: «На, держи. Там все».
Крышка тяжело поддалась, пахнуло старым деревом, сухими травами и еще чем-то — сладковатым, пряным, тревожным.
Сверху лежали бабушкины платки — темные, шерстяные, будничные. Под ними — расшитое цветными нитками льняное полотенце, вытертое до дыр. А под полотенцем — она.
Книга.
Точнее, это была не книга в привычном понимании. Это была стопа тетрадей, перетянутая сыромятным ремешком, — старых, новых, в коленкоровых переплетах и просто сшитых нитками листов. Самая верхняя тетрадь была знакомая: в такой бабушка записывала рецепты настоек, когда Марина еще училась в школе.
Но под ней лежало другое.
Марина развязала ремешок, и тетради рассыпались по полу веером — желтые, рассохшиеся, исписанные разными почерками. Самые старые были на плотной бумаге, с ятями и твердыми знаками, и пахли особенно сильно — ладаном и воском.
Она подняла одну, раскрыла наугад и прочла:
«Аще который муж не люб жене, али жена не люб мужу, возьми воды из трех колодцев, да наговори на ту воду слова сии тайные при ущербной луне…»
Дальше шли слова — странные, певучие, незнакомые, но отчего-то ложившиеся на язык сами собой, будто Марина знала их всю жизнь.
«Откуда ты, тоска, пришла — туда и пойди. Из белого тела, из ретивого сердца, из ясных очей…»
Она захлопнула тетрадь, и сердце забилось часто-часто, как птица в силках.
Это было оно. То, о чем бабушка никогда не говорила вслух, но что витало в воздухе всю ее жизнь. Сила.
Марина перебирала тетради, и перед ней разворачивалась история рода — не та, что рассказывают за столом, а другая, тайная.
Вот почерк корявый, полупечатный — видно, рука нетвердая, старушечья: «Снять порчу с коровы, ежели хозяин сглазил по злобе». Вот другой, изящный, с завитушками: «Наговор на любовь вечную. Делать только в полнолуние и только по большой нужде, ибо сила великая, может обернуться». Вот совсем древние листы, рассыпающиеся от ветхости, с вязью, которую едва можно разобрать.
И везде — имена. Прасковья, Акулина, Федосья, Варвара.
Ее бабушка. Ее прабабка. И дальше, вглубь веков.
Марина сидела на полу среди разбросанных тетрадей, и странное чувство охватывало ее. Горе уходило, таяло, как утренний туман над рекой. Вместо него приходило другое — жгучее, холодное, ясное.
Она вспомнила все сразу.
Как отец уходил из дома — молча, не обернувшись, мать бежала за ним по грязной дороге, а бабушка держала маленькую Марину за руку и шептала: «Не гляди, дочка, не гляди. Их Бог накажет. Не за то накажет, что уходят, а за то, что бросают».
Как в школе дразнили: «Маринка-бабкина подпевала, Маринка-травница». Как парни, что сначала заглядывались на зеленые глаза да длинную русую косу, потом шарахались, прослышав, чья она внучка.
Как любил один, жениться обещал, а потом женился на другой — городской, с достатком, с квартирой.
Как предавали подруги, за глаза шептались, а в глаза улыбались — боялись.
«Злые и коварные люди», — пронеслось в голове.
Марина поднялась с пола, подошла к окну.
За окном темнели руины монастыря — черные зубцы стен на фоне северного неба, выщербленные купола, в которых когда-то, говорят, жили монахини. Бабушка говорила: они не ушли, они там остались. Смотреть. Ждать. Беречь.
Марина всегда их боялась. А теперь вдруг посмотрела на руины и не почувствовала страха. Только холодное, спокойное любопытство.
— Ну что, — сказала она вслух, сама не зная, к кому обращается — то ли к бабушке, то ли к тем, за окном, то ли к себе самой. — Я теперь за главную.
Она вернулась к тетрадям, собрала их в стопку, перетянула ремешком.
Руки больше не дрожали.
В груди разгоралось то самое — облегчение пополам со злостью. Бабушка ушла, но оставила ей колдовство. Теперь у нее есть сила. Теперь она не одна. Теперь она сама может решать, кому помогать, а кому — нет. Кого лечить, а кого — обойти стороной.
Кто достоин добра, а кто...
Марина осеклась.
«Не для зла, а для добра. Для людей», — всплыл бабушкин голос.
— Для людей, — повторила Марина вслух и сама себе не поверила.
Она подошла к зеркалу в тяжелой деревянной раме, посмотрела на свое отражение: высокая, статная, зеленые глаза горят в полумраке, длинные волосы распущены по плечам, губы сжаты в тонкую линию.
Красивая. Молодая. Сильная.
И теперь — не просто девушка из провинциального городка, брошенная родителями, обманутая женихом, осмеянная подругами.
Теперь она — хранительница.
Теперь она — ведунья.
— Бабушка, — прошептала Марина, глядя на свое отражение, но видя за ним другое лицо — строгое, седое, любимое, — я обещаю тебе. Я буду служить людям. Я буду применять силу только во благо. Я не подведу тебя.
Слова дались легко. Слишком легко.
И только когда она легла спать в эту ночь — впервые за сорок дней одна в пустом доме, — ей показалось, что кто-то тихо вздохнул за правым плечом.
То ли ветер в старых печных трубах.
То ли те, из монастыря.
То ли сама бабушка пришла проверить, крепко ли внучка держит слово.
Глава 2 Первый успех
В то утро Марина проснулась рано — затемно, когда северное небо за окном еще не думало светлеть, а только наливалось густой синевой, предрассветной и тревожной.
Она лежала на бабушкиной кровати — высокой, с периной и горой подушек, на которой Варвара Григорьевна всегда спала полусидя, — и слушала тишину. Дом молчал по-новому. Раньше в этой тишине всегда присутствовало что-то еще: бабушкино дыхание, бабушкины шаги, бабушкино покашливание. Теперь тишина была абсолютной, и в этой абсолютности чудилось что-то враждебное.
За правым плечом было пусто.
Марина резко села, откинула одеяло и босиком прошлепала к сундуку. Тетради лежали на месте, перетянутые ремешком. Она вытащила наугад одну — ту самую, верхнюю, с ятями и твердыми знаками, — и раскрыла где попало.
«От лихоманки-трясовицы, от огневицы и от родимца. Взять травы зверобой, да травы тысячелистник, да цвет липы, да корень девясила, смешать в равных долях, настоять на кипятке в печи, дать больному испить до зари. А наговаривать так: "Выйди, хвороба, из белого тела, из красной крови, из ретивого сердца. Поди на леса темные, на болота зыбучие, там тебе место, там тебе жилье"».
Марина перечитала дважды, потом трижды. Слова ложились на язык сами собой, будто она всегда их знала, только забыла, а сейчас вспомнила.
За окном начало светать.
Первый пациент появился через три дня.
Это была старуха из соседней деревни — Марина знала ее в лицо, но имени не помнила. Бабка Кузьминична, кажется. Она приехала на попутной телеге, долго охала, кряхтела, крестилась на пороге, прежде чем войти.
— Варвара-то Григорьевна, царствие ей небесное, — запричитала старуха, усаживаясь на табурет и разматывая платок, — она меня, милая, от всего лечила. И от поясницы, и от сердца, и от сглазу. А теперь вот... — она всхлипнула и утерла глаза кончиком платка. — Ты-то, говорят, осталась заместо нее. Может, и ты можешь? А то в больнице наши не верят, таблетки одни пихают, а они не помогают.
Марина смотрела на старуху и чувствовала, как внутри поднимается что-то похожее на испуг. Она никого еще не лечила сама. При бабушке только подавала, только слушала, только запоминала.
— Что болит-то, бабушка? — спросила она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.
— Всё, милая, всё болит. Нутро печет, поясницу ломит, сплю плохо, сны страшные снятся. А внучка моя, младшенькая, совсем извелась — плачет ночами, ест плохо, худенькая стала, как тростиночка. В больнице сказали — нервы, а какие у дитя нервы? Ей пятый год всего.
— Внучку привезла?
— Да где там, — старуха махнула рукой. — Дочка не пустила. Говорит, к бабке Варваре еще можно, а к молодой — нечего дите таскать, мало ли что.
Марина стиснула зубы. Молодая. Неопытная. Не та.
Злость кольнула под ребрами — острая, быстрая.
— А сама пришла, значит, — сказала она вслух. — Рискнула.
— Так я старая, — старуха развела руками. — Мне терять нечего. Помрешь — туда и дорога. А дите жалко.
Марина вздохнула, подошла к полкам, где бабушка держала травы. Собрала в уме все, что помнила: зверобой — от хвори, пустырник — от беспокойства, ромашку — для желудка, мяту — для сна. Добавила несколько сухих ягод шиповника, подумала и положила щепотку чабреца — бабушка говорила, чабрец чистит кровь.
— Вот, — она завернула травы в бумажный кулек, перевязала ниткой. — Заваривать вечером, пить маленькими глотками перед сном. Внучке — по ложечке, если не уснет. Придешь через неделю, расскажешь.
Старуха взяла кулек дрожащими руками, долго рассматривала, потом подняла глаза на Марину.
— А деньги сколько?
— Нисколько, — отрезала Марина. — Бабушка никогда не брала за первый раз. И я не возьму.
Старуха всплакнула, полезла целоваться, но Марина отстранилась — не любила телесных нежностей, особенно от чужих. Проводила до порога, закрыла дверь и прислонилась к косяку лбом.
Руки дрожали.
Она не знала, поможет ли. Она не знала, правильно ли собрала травы. Она не знала, те ли слова наговорила про себя, пока заваривала.
Но внутри, глубоко-глубоко, билось что-то живое, горячее — будто там, за правым плечом, кто-то одобрительно кивнул.
Старуха пришла ровно через неделю.
Марина узнала ее еще из окна — бабка Кузьминична шла бодро, не ковыляла, как в прошлый раз, а почти летела, размахивая авоськой.
— Помогло! — закричала она еще с порога, вваливаясь в сени. — Милая ты моя, золотко, помогло! У меня поясницу как рукой сняло, сплю теперь как убитая, и нутро успокоилось. А внучка! Внучка моя, Катенька, третью ночь спит спокойно, кушать стала, румянец появился! Дочка-то моя теперь сама просится, говорит, мама, своди меня к той женщине, может, и мне чего даст, голова у меня, говорит, болит, замучилась совсем.
Марина слушала и чувствовала, как по телу разливается тепло. Не то, от которого слабеют, а другое — горячее, сильное, наполняющее.
— Заходи, бабушка, — сказала она, отступая вглубь дома. — Чаю попьем. Расскажешь подробно.
За чаем старуха выложила на стол гостинцы — банку меда, десяток яиц, шматок сала в марле, домашнего печенья в кульке.
— Это тебе, милая, от души. Не побрезгуй. Я хоть и бедная, а отблагодарить должна.
Марина хотела отказаться, но вспомнила бабушку: «От чистого сердца бери, не отказывай. Отказ обиднее подачки».
— Спасибо, бабушка.
Старуха ушла, унося с собой еще один кулек — на этот раз для дочки, от головной боли. И обещала привести соседку, у которой «кожей ноги пошли, вся деревня знает, а врачи только плечами пожимают».
К концу второго месяца Марина сбилась со счета, скольких людей приняла.
Шли и шли. Сначала старухи из окрестных деревень, которым бабка Варвара помогала годами. Потом потянулись те, кто раньше сторонился, — молодые матери с детьми, мужики с больными спинами, женщины с «женскими» хворями, о которых вслух не говорят. Потом пришли и те, кого принято называть «городскими» — учительница из райцентра, библиотекарша, даже жена самого начальника милиции, полковника.
Жена начальника милиции, Надежда Петровна, женщина грузная, важная, с укладкой и перстнями на пальцах, приехала на черной «Волге» с шофером. Долго мялась у калитки, оглядывала дом с пренебрежением, но вошла.
У нее болело сердце.
Марина дала настойку пустырника с боярышником, добавила туда несколько капель бабушкиной «сердечной» настойки — рецепт из тетради, где почерк был самый старый, еще прабабкин — и велела пить по двадцать капель утром и вечером.
Через неделю шофер привез благодарственное письмо и коробку конфет.
Марина конфеты съела, а письмо спрятала под образа. Пусть лежит. Для истории.
К лету про Марину знали все.
Очередь выстраивалась у калитки с раннего утра. Кто-то приезжал на автобусах из соседних городов, кто-то шел пешком за десятки километров. Деньги теперь брала — не много, по совести, но брала. Бабушка говорила: «За так сила не держится, уходит сквозь пальцы. Плата нужна, хоть копейка, но своя. Чтобы человек цену знал».
Марина завела тетрадочку — записывала имена, болезни, рецепты, исход. Тетрадочка быстро исписалась, пришлось заводить вторую, потом третью.
Дом ожил.
Впервые после бабушкиной смерти Марина почувствовала: здесь снова есть жизнь. Пахнет травами, вареньем, хлебом. В печи гудит огонь. В сенях сохнут веники и пучки. По вечерам она сидит за столом, перебирает тетради, учит новые наговоры, записывает свои — те, что приходят сами, когда работаешь с больным.
Она купила новое платье — легкое, ситцевое, в цветочек, очень ей к лицу. Потом еще одно — попроще, для дома. Потом туфли — импортные, на каблуке, таких в их городке ни у кого не было. Александра Васильевна, соседка, увидела туфли на веревке, где Марина их сушила после дождя, и целый час стояла у забора, рассматривая, завистливо поджав губы.
— Ишь ты, — бормотала она себе под нос, но так, чтобы Марина слышала, — зажила наша Мариночка. Туфли ей уже импортные подавай. А с чего, интересно? С каких таких доходов?
Марина не отвечала. Только усмехалась про себя и уходила в дом.
Там, в доме, за образами, в бабушкином сундуке, лежали деньги. Не много, но для нее — целое состояние. Столько она в руках никогда не держала.
Вечерами, перед сном, она пересчитывала их — хрустящие, новенькие, пахнущие типографской краской. Раскладывала на столе веером, перебирала, гладила пальцами.
И каждый раз, когда она это делала, ей казалось, что за правым плечом кто-то тихо вздыхает.
То ли ветер.
То ли те, из монастыря.
То ли бабушка смотрит и молчит.
Но Марина отмахивалась от этого чувства. Она же помогает людям? Помогает. Она же берет не много? Не много. Она же не отказывает никому? Почти никому.
Почти.
Потому что были и те, кому она отказывала. Те, у кого не было денег совсем. Те, кто приходил с такими болезнями, на которые уходило бы слишком много времени. Те, кто просто не нравился ей с первого взгляда.
— Приходите завтра, — говорила она таким. — Сегодня много народу.
И они уходили.
А Марина закрывала дверь и возвращалась к своим тетрадям, к своим деньгам, к своей новой жизни.
И ни разу не оглянулась на правое плечо.
Глава 3 Богатство и слава
Осень в тот год выдалась на удивление сухая и теплая — северный край словно решил напоследок побаловать людей солнцем перед долгой зимой.
Марина сидела на крыльце своего дома и смотрела, как золотые листья облепляют лужи после недавнего дождя. На коленях у нее лежала раскрытая тетрадь, но она не писала — просто держала ручку на весу и думала.
Дом за ее спиной изменился до неузнаваемости.
Новая краска на наличниках — ярко-голубая, с белым, как у всех зажиточных людей. Новые занавески на окнах — тюлевые, городские, каких в их городке ни у кого нет. Новый забор — вместо старого, покосившегося, крепкий, штакетник крашеный.
Внутри тоже все стало другим.
Она купила мебель. Настоящую, не бабушкину рухлядь, а новую — стенку польскую с хрусталем, диван-книжку с блестящей обивкой, ковер на стену, чтобы глушил звуки и создавал уют. Телевизор «Горизонт» с большим экраном — теперь можно смотреть и «Время», и художественные фильмы, не ходя к соседям.
И машина.
Серая «пятерка» стояла у калитки, прикрытая брезентом, чтобы не выгорала на солнце. Марина выучилась на права за два месяца — знакомый инструктор из автошколы взялся заниматься индивидуально, за отдельную плату, конечно. Теперь она могла сама ездить за травами в дальние леса, не клянчить попутки.
Александра Васильевна, соседка, уже не просто поджимала губы, глядя на Маринино добро. Она откровенно злобствовала.
— И откуда что берется? — шипела она в магазине, стоя в очереди за хлебом. — Варвара-то Григорьевна век прожила, а такого не нажила. А эта, молодая, за год — вон как вымахнула. Не иначе как нечистым пахнет.
Бабки согласно кивали, но в очередь к Марине все равно ходили. Потому что помогало.
А Марина слушала эти разговоры краем уха и только усмехалась. Пусть шипят. Ей не жалко. Она свое знает.
Клиентов становилось все больше.
Теперь это были не только старухи из окрестных деревень. Приезжали из райцентра, из области, даже из Ленинграда — кто-то прослышал, кто-то передал знакомым, кто-то привез родственника.
Марина принимала строго по записи. И строго по тарифу.
Она завела толстую амбарную книгу, куда записывала имя, дату, сумму. Плата выросла — теперь она брала не сколько дадут, а сколько назначит. Для бедных — одна цена, для богатых — совсем другая. Но бедных становилось все меньше в ее расписании. Они занимали много времени, а платили копейки.
— Время — деньги, — сказала она как-то вслух, перебирая тетради, и сама удивилась этим словам.
Бабушка так не говорила. Бабушка говорила: «Каждому по нужде, каждому по совести».
Но бабушка жила в другое время.
Марина вздохнула и отложила тетради. Вспоминать бабушку стало почему-то тяжело. Раньше, в первое время после смерти, она видела ее во сне почти каждую ночь. Бабушка приходила, садилась на край кровати, гладила по голове и молчала. А теперь сны ушли. И бабушка ушла.
Остались только тетради и деньги.
— Марина Геннадьевна, к вам там женщина пришла, — заглянула в комнату соседская девчонка, которую Марина наняла за небольшую плату встречать пациентов и подавать чай. — Говорит, с самого утра едет, записываться не записывалась, но очень просит.
Марина поморщилась. Она не любила, когда без записи. Порядок должен быть порядком.
— Что за женщина?
— Молодая. С ребенком. Ребенок маленький, плачет. Говорит, муж бросил, денег нет, ребенок болеет, а в больнице не помогают.
Марина замерла.
Денег нет.
— Скажи, пусть приходит завтра. Сегодня уже все расписано.
Девчонка кивнула и исчезла.
Марина подошла к окну. У калитки стояла худенькая женщина в выцветшем плаще, прижимала к себе сверток — ребенка, укутанного в одеяло. Женщина смотрела на дом — на голубые наличники, на серую «пятерку» под брезентом, на новые занавески — и в глазах у нее было что-то такое, отчего у Марины защемило под ложечкой.
Откуда ты, тоска, пришла — туда и пойди, — всплыли вдруг слова из бабушкиной тетради.
Марина резко отвернулась от окна.
Она поможет завтра. Если придет завтра. Если найдет деньги. А не найдет — что ж, не она виновата, что жизнь такая несправедливая.
Женщина постояла еще немного, потом медленно пошла прочь, не оборачиваясь.
Марина перевела дух и вернулась к своим бумагам.
Вечером приехал Кирилл.
Она знала его шаги еще до того, как он постучал. Уверенные, тяжелые, хозяйские. Так ходят люди, которые привыкли, что им везде открыто.
Кирилл Олегович Решетников появился в их городке года три назад — приехал откуда-то с юга, сколотил кооператив, открыл сначала ларьки, потом магазин, потом еще что-то. Говорили, что он в доле с самим обкомом партии, что у него все схвачено, что его не тронут, даже если он при всем народе перекрестится на церковь, что вообще-то не положено.
Марина видела его несколько раз — высокий, чуть полноватый, с быстрыми темными глазами и дорогими часами на запястье. Он всегда был одет с иголочки, пах хорошим одеколоном и смотрел на людей немного сверху вниз, будто оценивал, сколько в них денег и на что они годны.
Сейчас он стоял на пороге ее дома, держа в руках огромный букет — хризантемы, белые, пушистые, таких в их городке не купить ни за какие деньги.
— Марина Геннадьевна, — сказал он с легким поклоном, — разрешите войти? Дело есть.
Она впустила.
Кирилл прошел в горницу, оглядел новую мебель, хрусталь в стенке, ковер на стене, одобрительно кивнул.
— Хорошо у вас. Со вкусом. Сами?
— Сама, — Марина села в кресло, жестом предложила ему диван. — Слушаю.
Кирилл сел, положил букет на край стола, откинулся на спинку.
— Я к вам, Марина Геннадьевна, с предложением. Серьезным. Вы женщина умная, дело свое знаете, люди к вам валом валят. А могли бы и не валом, а потоком. Организованным. С размахом.
Он говорил складно, уверенно, цифры называл такие, от которых у Марины захватывало дух. Кооператив, филиалы, выезды на дом к состоятельным клиентам. Эксклюзивное обслуживание. Высокие цены. Процентов отчисления — ей, разумеется, львиная доля.
— Я помогу вам с оформлением, с рекламой, с клиентурой. У меня связи, Марина Геннадьевна, такие связи, что вы и не мечтали. Через год у вас будет не просто дом — особняк. Не «пятерка» — иномарка. Подумайте.
Он ушел, оставив на столе букет и визитку с телефоном.
Марина долго сидела неподвижно, глядя на хризантемы. Белые, пушистые, пахнут дорого и чуждо.
Через год — особняк. Иномарка. Связи.
А за окном темнели руины монастыря. И в голову лезло совсем другое: не для зла, а для добра. Для людей.
— Для людей, — вслух повторила Марина и усмехнулась. — А кто сказал, что богатые — не люди?
Она встала, подошла к бабушкиному сундуку, открыла крышку. Тетради лежали на месте — старые, пожелтевшие, перетянутые ремешком. Она взяла верхнюю, раскрыла наугад.
«Аще который человек возомнит о себе много, яко силен и богат, и забудет о тех, кто ниже его, — того сила покинет. Ибо сила не терпит гордыни. Она как вода: течет туда, где ниже, где нужнее».
Марина захлопнула тетрадь.
Бабушка. Вечно она со своими наставлениями. Бабушка жила в другое время, когда люди довольствовались малым. А сейчас время другое. Сейчас кто не успел — тот опоздал.
Она убрала тетрадь обратно, закрыла сундук на ключ.
Завтра она позвонит Кириллу.
Ночью ей приснился сон.
Будто стоит она на развалинах монастыря, среди битого кирпича и ржавых решеток. А вокруг — тишина, только ветер гудит в пустых оконных проемах. И вдруг из темноты выступают женщины — одна, другая, третья. В черных одеждах, лица бледные, глаза огромные, печальные. Они обступают ее кольцом, смотрят молча.
Марина хочет убежать, а ноги не двигаются, будто в землю вросли.
И тогда одна из монахинь — самая старая, с лицом, изрезанным морщинами, — протягивает руку и касается ее правого плеча.
Холод обжигает кожу.
— Ты нас не видишь, — говорит монахиня голосом, похожим на шелест сухой травы. — А мы здесь. Всегда здесь. За твоим правым плечом. И бабка твоя здесь. И мы. И помним, что она завещала. А ты помнишь ли?
Марина проснулась в холодном поту.
За окном уже светало.
Она села на кровати, обхватила плечи руками. Правое плечо горело, будто его коснулись раскаленным железом.
— Чушь, — сказала она вслух. — Сон. Просто сон.
Но до самого утра она не могла согреться, хотя в доме было тепло и под боком лежало пуховое одеяло.
Глава 4 Александрина зависть
Александра Васильевна Кашина не спала третью ночь.
Она ворочалась на скрипучей кровати, пила валерьянку, считала овец, но сон не шел — разбегался, как тараканы при свете. В голове крутилось одно и то же: Маринкины туфли, Маринкина машина, Маринкины наличники, Маринкин хрусталь в стенке.
— И откуда? — шипела Александра в подушку. — Откуда, спрашивается?
Она сама работала на хлебозаводе тридцать лет. Тридцать лет, день за днем, у печи, в жаре, в муке. Руки распухли, ноги гудели к вечеру, а пенсия — смех один, на хлеб и молоко. А эта… Эта сидит дома, травками перебирает, наговоры шепчет — и пожалуйста, вон как вымахала.
Александра ненавидела Марину той особенной, лютой ненавистью, какая бывает только у старых, уставших, обделенных жизнью женщин к молодым, красивым и удачливым.
— Ведьмой она была, Варька-то, — бормотала Александра, ворочаясь с боку на бок. — Все знали, что ведьмой. И внучку такую же вырастила. Не иначе как бесам продались.
К утру она приняла решение.
— Да вы посмотрите, посмотрите только! — Александра стояла в очереди за колбасой в гастрономе и говорила громко, чтобы все слышали. — Живет человек не по средствам. Откуда, спрашивается, у молодой женщины такие деньжищи? Нигде не работает, в колхозе не числится, на заводе не стоит. А туда же — машину купила!
Очередь заинтересованно зашевелилась.
— Кто, Сашенька? — спросила кондукторша тетя Зина, обожавшая сплетни.
— Да Варвары-покойницы внучка, Маринка. Которая в бабкином доме живет. Вы что, не видите? У нее забор новый, окна пластиковые, мебель импортная. А туфли! Я такие в журнале видела, импортные, из самой Югославии.
— Ну, она же лечит, — неуверенно заметил кто-то. — Люди говорят, помогает. Наверное, платят ей.
— Платят! — Александра всплеснула руками. — Кто платит-то? Старухи наши по рублю дают. Разве на это машину купишь? Тут что-то нечисто, девочки. Ой, нечисто!
Она понизила голос до заговорщицкого шепота:
— Я у нее в окно видела. Ночью. Свечи горят, и она перед зеркалом стоит, шепчет что-то. И тени вокруг нее… нехорошие тени.
Очередь затихла. В городке и так все знали, что дом Варвары Григорьевны стоит на месте старого монастыря. И что монахини там когда-то были — да не простые, а с даром. И что большевики их того… нехорошо поступили.
— Чертовщина, — подвела итог Александра. — Чистая чертовщина. Надо бы в милицию сообщить. Пусть проверят.
Она вышла из гастронома с чувством глубокого удовлетворения. Слухи — это семена. Посеять их, а там и всходы пойдут.
Слухи пошли.
Марина замечала это по взглядам. Раньше смотрели с уважением, даже с некоторым подобострастием. Теперь — искоса, с опаской, с затаенным страхом.
— Ты слышала, что про тебя говорят? — спросила как-то соседская девчонка, помогавшая по хозяйству. — Говорят, ты с нечистой силой знаешься.
Марина усмехнулась.
— Пусть говорят. Собака лает — ветер носит.
Но внутри что-то екнуло. Она вспомнила свой сон — монахинь в черном, холодное прикосновение к правому плечу. С тех пор она спала с включенным светом, но никому об этом не рассказывала.
Александра тем временем не унималась.
Она ходила по соседям, по знакомым, по рынку, по магазинам — и везде сеяла свои семена. История обрастала подробностями. Теперь уже говорили, что Марина не просто лечит, а привораживает мужей, насылает порчу на неугодных, делает выкидыши нежеланным беременным.
— А вы знаете, — шептала Александра на лавочке у подъезда, — Катька-то, доярка, пошла к ней с животом, а через неделю выкидыш случился. Вот и думайте.
Никто не проверял, был ли на самом деле выкидыш и ходила ли Катька к Марине. Важно было другое — слух обрастал мясом, как снежный ком, катящийся с горы.
В тот день Марина принимала пожилого мужчину из области — важного, с портфелем, приехавшего на черной «Волге». У него болела спина, врачи разводили руками, а Марина за полчаса нашла причину — защемление нерва из-за старой травмы. Составила сбор, показала упражнения, дала мазь собственного приготовления.
Мужчина уехал довольный, оставив на столе пачку денег — больше, чем Марина зарабатывала за месяц в первое время.
Она проводила его, вернулась в дом, подошла к окну.
И увидела Александру.
Соседка стояла у забора и смотрела на отъезжающую «Волгу» с такой ненавистью, что Марина невольно отшатнулась. Взгляд у Александры был тяжелый, вязкий, как болотная жижа.
Их глаза встретились.
Александра не отвела взгляд. Наоборот, усмехнулась злорадно и покачала головой, будто говоря: «Ничего, ничего, придет и твое время».
Марина задернула занавеску.
В груди поселился холодок. Раньше она не боялась Александры — так, муха надоедливая. А теперь вдруг поняла: муха может оказаться осой. И укус у нее болезненный.
Вечером того же дня к Марине пришел Сергей.
Она узнала его шаги сразу — не такие уверенные и хозяйские, как у Кирилла, а другие, твердые, но осторожные. Шаги человека, который привык все проверять и ничему не верить на слово.
Капитан милиции Сергей Николаевич Белов служил в их городке уже пять лет. Он был из местных, но давно уезжал — учился, потом работал в области, потом вернулся. Высокий, чуть сутулый, с внимательными серыми глазами и ранними морщинами у губ. Неженатый. Спокойный. Надежный.
Марина знала его давно. Иногда он заходил к бабушке — не лечиться, а так, поговорить. Бабушка его уважала: «Добрый человек, правильный. За правду стоит».
Сама Марина старалась с ним не сталкиваться. Потому что, когда он смотрел на нее своими серыми глазами, у нее внутри что-то переворачивалось. И она боялась этого чувства. После того, как ее предали, она поклялась себе: никаких мужчин. Только дело. Только сила. Только независимость.
Но Сергей смотрел — и клятва давала трещину.
Сейчас он стоял на пороге, мял в руках фуражку и явно не знал, с чего начать.
— Здравствуй, Марина, — сказал наконец.
— Здравствуй, Сергей. Заходи.
Он вошел, огляделся. Мебель, хрусталь, ковер — все это он видел, но никак не прокомментировал. Только спросил:
— Чай будешь?
— Буду, — кивнул он. — И поговорить надо.
Они сидели на кухне, пили чай с мятой, и молчали. Марина ждала. Сергей собирался с мыслями.
— Ты слухи слышала, что про тебя ходят? — спросил он наконец.
— Слышала, — усмехнулась Марина. — Александра Васильевна старается.
— Она, — кивнул Сергей. — Но не только. Письмо пришло. Анонимное. На имя начальника. Просят проверить твою деятельность. Говорят, ты незаконным врачеванием занимаешься, деньги большие берешь, а налогов не платишь.
У Марина внутри похолодело.
— И что начальник?
— Начальник велел проверить, — Сергей поднял на нее глаза. — Формально. Для галочки. Но ты сама понимаешь, Марина. Времена сейчас такие… Кооперативы эти, частники… Власть не любит, когда деньги мимо кассы идут.
— Я не частник, — тихо сказала Марина. — Я людей лечу. Как бабушка лечила. Как прабабка лечила. Это не бизнес, это дар.
— Я знаю, — вздохнул Сергей. — Я тебе верю. Но ты документы оформи. Хотя бы как народный целитель зарегистрируйся. Чтобы придраться нельзя было.
Марина молчала.
Она знала, что бабушка никогда никаких документов не оформляла. Жила — и никого не боялась. Но времена и правда менялись. Сейчас везде требовали бумажки, печати, разрешения.
— Я подумаю, — сказала она.
Сергей допил чай, поднялся.
— Ты это… — он запнулся, — будь осторожна. Кирилл этот, Решетников, который к тебе ходит… Нехороший он человек. Я про него много знаю. Темные у него дела. Не связывайся ты с ним.
Марина хотела ответить, что уже связалась, что завтра у них встреча, что Кирилл обещал такие деньги, от которых у любого голова закружится. Но промолчала.
— Спасибо, Сергей, — только и сказала.
Он ушел, а она долго сидела на кухне, глядя в темное окно. За окном чернели руины монастыря. И казалось ей, что кто-то смотрит оттуда, из темноты, и ждет.
— Чего вы ждете? — прошептала Марина. — Чего?
Ответа не было. Только ветер гулял в пустых стенах, да где-то далеко, за рекой, выли собаки.
Глава 5. Кирилл и деньги
Встреча была назначена в новом городском кафе «Встреча» — первом в их городке заведении, где подавали не просто пирожки с лимонадом, а самый настоящий кофе из кофемашины и даже коньяк «за пьющих».
Марина приехала на своей «пятерке», припарковалась аккуратно, чтобы никто не задел. В зеркале заднего вида поймала свое отражение: новое пальто — драповое, модное, с огромными пуговицами; волосы уложены в высокую прическу, как у певицы Пугачевой в последнем «Голубом огоньке»; губы накрашены импортной помадой, купленной у спекулянтов за тройную цену.
Хороша, — подумала она о себе. — Не хуже других.
В кафе было накурено, играла магнитофонная запись — что-то заграничное, томное. Кирилл сидел в углу, в отдельной кабинке, перед ним стояла бутылка коньяка и две рюмки.
— Марина Геннадьевна, — поднялся он при ее появлении, — вы сегодня просто ослепительны. Прошу.
Он подвинул ей стул, налил коньяк, пододвинул тарелку с нарезанным лимоном и шоколадными конфетами в золотых обертках.
— За встречу.
Они выпили. Марина коньяк не любила, но выпила — для статуса. Кирилл говорил, говорил, говорил. Цифры сыпались из него как горох: проценты, дивиденды, обороты, вложения.
— Я все продумал, — убеждал он, сверкая глазами. — Вы работаете только с вип-клиентами. Отбор — строжайший. Никаких бабок с деревни. Только люди с деньгами, только те, кто может платить по-настоящему. Для них — особый сервис, особые условия. Выезд на дом, консультации по телефону, эксклюзивные сборы. А тех, кто попроще, — мы направляем в обычные поликлиники. Пусть государство лечит.
— А бабушкин завет? — тихо спросила Марина. — «Для людей»?
Кирилл махнул рукой.
— Бабушка ваша жила в другое время. Сейчас другое. Сейчас или ты кушаешь, или тебя кушают. Выбирать надо, Марина Геннадьевна. И я вижу, что вы уже выбрали. Иначе бы не пришли.
Он был прав. Она пришла. Значит, уже выбрала.
— Сколько? — спросила она.
Кирилл назвал сумму.
У Марины перехватило дыхание. Это было в десять раз больше, чем она зарабатывала сейчас. В двадцать раз больше, чем она могла заработать честным трудом. Это были деньги, о которых она не смела и мечтать.
— А что от меня потребуется?
— Работать, — улыбнулся Кирилл. — Работать хорошо. И не отвлекаться на ерунду. Остальное — моя забота. Клиенты, транспорт, оформление, безопасность. У меня есть люди в нужных местах, Марина Геннадьевна. Надежные люди. Вас никто не тронет. Ни налоговая, ни милиция, ни эти… — он покрутил пальцем у виска, — сплетники местные.
Она знала, о ком он. Об Александре. О слухах. О письмах.
— Я подумаю, — сказала она, хотя уже знала ответ.
— Думайте, — легко согласился Кирилл. — Но недолго. Время — деньги. Особенно такие деньги.
Он протянул ей через стол плотный конверт.
— Аванс. Чтобы мысли быстрее шевелились.
Марина взяла конверт, не глядя, сунула в сумочку.
Они выпили еще по одной, поговорили о пустяках. Кирилл рассказал анекдот про Штирлица, Марина вежливо посмеялась. На прощание он поцеловал ей руку — руку, которая держала конверт с авансом.
Дома Марина вытряхнула деньги на стол.
Толстая пачка сотенных, новеньких, хрустящих. Она пересчитала — сумма точно соответствовала обещанной. Ни копейки меньше.
Она сидела за столом, смотрела на деньги, и в голове крутилось: Завтра же куплю дубленку. Настоящую, как в Москве продают. И сапоги импортные, на каблуке. И маме… Она осеклась. Какая мама? Та, что бросила ее в два года и не вспоминала двадцать лет? Нет у нее мамы. Есть только она сама. И бабушкины тетради. И теперь — деньги. Много денег.
В дверь постучали.
Марина вздрогнула, сгребла деньги в ящик стола, задвинула.
— Кто?
— Открой, Марина, это я.
Голос был женский, незнакомый.
Марина открыла. На пороге стояла та самая женщина — худенькая, в выцветшем плаще, с ребенком на руках. Та, которую она отправила неделю назад, сказав «приходите завтра».
— Вы меня не помните, — быстро заговорила женщина. — Я приходила, с дочкой. У нее температура была, врачи не помогали. Вы сказали — завтра. Я пришла назавтра, а мне ваша помощница сказала, что вы не принимаете, заняты. Я еще приходила. И еще. А сегодня мне сказали, что вы теперь только по записи и дорого. Очень дорого. У меня таких денег нет. А дочка… — она всхлипнула, — дочка совсем плохая. Помогите, Христа ради. Я отработаю. Я все отработаю.
Марина смотрела на ребенка. Девочка лет четырех, бледная, с темными кругами под глазами, дышала тяжело, с хрипом. Глаза у девочки были огромные, как у той монахини из сна, и смотрели прямо на Марину.
Помоги.
— Заходи, — сказала Марина и сама удивилась своему голосу.
Она уложила девочку на диван, прослушала дыхание — хрипы в легких, жесткие, нехорошие. Температура — под сорок. Если не помочь, через два дня будет воспаление, а там и до больницы недалеко, но больница в районном центре, везти далеко.
— Раздевай ее, — скомандовала матери. — Полностью.
Она смешала травы — мать-и-мачеху, ромашку, календулу. Добавила несколько капель настойки прополиса — бабушкина заначка, самая сильная. Заварила, закутала девочку в одеяло, велела поить маленькими глотками каждые полчаса.
— Сама будешь здесь. У меня переночуете. Утром посмотрим.
Женщина заплакала, полезла целовать руки. Марина отстранилась.
— Не надо. Делай, что сказано.
Всю ночь она не спала — сидела рядом с девочкой, меняла компрессы, поила отваром, шептала наговоры из бабушкиной тетради — те, что от жара, от хвори, от смерти.
К утру температура спала.
Девочка открыла глаза, посмотрела на Марину осмысленно и улыбнулась.
— Мама? — позвала она.
— Я здесь, доченька, здесь, — кинулась к ней женщина.
Марина вышла на крыльцо, вдохнула холодный утренний воздух. Руки дрожали. Не от усталости. От другого.
Она вспомнила, как бабушка говорила: «Сила — она как река. Течет туда, где нужна. А если перекрыть русло — вода застаивается, гниет. И ты вместе с ней».
Сегодня ночью она не думала о деньгах. Не думала о Кирилле, об авансе, о дубленке и сапогах. Она просто делала то, для чего родилась.
И впервые за долгое время за правым плечом не было пустоты.
Утром пришла женщина с девочкой. Девочка уже сидела, кушала кашу, которую Марина сварила, и улыбалась.
— Спасибо вам, — женщина опять заплакала. — Век не забуду. Как я вас отблагодарю? Денег у меня нет, но я… я все сделаю. Полы вымою, белье постираю…
— Ничего не надо, — перебила Марина. — Идите домой. И девочку больше не простужайте. Я вам трав дам, будете заваривать, пока кашель не пройдет.
Она собрала кулек, вложила туда еще и баночку меда — липового, своего.
Женщина ушла, унося счастливую девочку.
Марина стояла на крыльце и смотрела им вслед. Солнце поднималось над руинами монастыря, золотило выщербленные камни. И ей вдруг показалось, что там, в развалинах, кто-то есть. Много кто. Они смотрят и улыбаются.
Она улыбнулась в ответ.
А потом вернулась в дом, открыла ящик стола и долго смотрела на пачку денег, принесенную Кириллом.
Выбор, — подумала она. — Всегда есть выбор.
Глава 6. Выбор между добром и злом
Октябрь выдался на удивление теплым, но каким-то больным — солнце светило, но не грело, небо было высоким и бледным, а по утрам над рекой стояли такие густые туманы, что в трех шагах ничего не видать.
Марина любила это время. Раньше любила.
Она сидела на крыльце, закутавшись в новый шерстяной платок — подарок благодарной пациентки из самой Москвы, настоящий павловопосадский, с кистями до пояса, — и смотрела, как туман ползет с реки, цепляется за голые ветки, обволакивает руины монастыря, делает их призрачными, нереальными, будто и нет их вовсе, а есть только белая пустота.
В руке у нее дымилась кружка с чаем — травяной сбор, собственный, успокаивающий. Но чай не помогал.
Третью неделю она металась.
Кирилл звонил каждый день. Иногда заезжал, привозил цветы, конфеты, говорил ласковые слова, но в глазах у него горел холодный деловой расчет. Он ждал ответа. Он не привык ждать.
Аванс лежал в ящике стола, нетронутый. Марина пересчитывала деньги каждый вечер — трогала пальцами хрустящие бумажки, гладила, вдыхала запах типографской краски. Но потратить не могла. Что-то останавливало.
А вчера приходила та женщина — с девочкой. Принесла пирог, домашний, еще теплый, и долго благодарила, а девочка протянула Марине рисунок — солнце, дом, дерево и две фигурки: одна большая, в платке, другая маленькая, с бантом.
— Это вы, — сказала девочка серьезно. — И я. Вы меня спасли.
Марина взяла рисунок, прижала к груди и чуть не заплакала. Сама не знала от чего. То ли от радости, то ли от стыда.
Она ведь могла не пустить их тогда. Могла отказать, как отказывала другим. И девочка эта сейчас лежала бы в больнице с воспалением легких, а может, и хуже.
Сила — она как река, — вспомнилось бабушкино.
Но река текла в две стороны. Одна — к тем, кто нуждался, кто приходил с болью и надеждой. Другая — к тем, кто платил, кто давал деньги, связи, возможности.
И Марина стояла на развилке и не знала, куда повернуть.
Вечером того же дня пришел Сергей.
Он появился в сумерках, когда туман с реки уже дополз до самого дома и укутал его белой ватой так, что фонари на столбах горели мутными желтыми пятнами.
Марина как раз топила печь — вечера стали холодными, батареи еле грели, приходилось запасаться теплом по старинке. В доме пахло дымом, сухими травами и еще чем-то уютным, домашним.
Сергей постучал, вошел, отряхнул фуражку от влаги.
— Туман — как молоко, — сказал вместо приветствия. — Ни зги не видать. Еле дошел.
— Садись к печи, грейся, — кивнула Марина. — Чай будешь?
— Буду.
Они опять сидели на кухне, пили чай с мятой, и молчали. Марина заметила, что Сергей похудел, под глазами тени, на лбу глубокая складка.
— Служба тяжелая? — спросила она.
— Служба как служба, — уклончиво ответил он. — Ты лучше скажи, как сама. Слышал, Решетников к тебе повадился.
Марина отвела взгляд.
— По делам. Деловые предложения делает.
— Знаю я его деловые предложения, — Сергей помрачнел. — Он не только тебе предлагал. В городе многим. Кто соглашался — потом жалели. Он людей использует, Марина. Как вещи. Выжмет и выбросит.
— Ты просто завидуешь, — неожиданно для себя сказала Марина. — Он делец, у него деньги, возможности. А ты…
Она осеклась, но было поздно.
Сергей посмотрел на нее долгим взглядом.
— А я что? — спросил тихо. — Я — милиционер. Жалованье маленькое, квартира служебная, перспектив никаких. Так?
Марина молчала.
— Ты права, — кивнул он. — Так и есть. Только я хоть сплю спокойно. А он — спит ли? Ты подумай.
Он допил чай, поднялся.
— Я тебе не указ, Марина. Ты взрослая женщина, сама решаешь. Но помни: дар — он не просто так дается. За него ответ держать надо. Перед людьми. Перед Богом. Перед бабкой твоей, царствие ей небесное.
Он ушел в туман, и Марина долго стояла на крыльце, глядя, как белая пелена смыкается за его спиной.
В доме остывал чай, в печи догорали дрова, а в ящике стола лежали деньги, пахнущие типографской краской.
Ночь была тревожной.
Марина ворочалась, сбивала одеяло, вставала пить воду. Луна светила в окно неровно — то пряталась за облака, то выныривала, заливая комнату мертвенным серебристым светом.
Под утро ей приснился сон.
Будто идет она по разрушенному монастырю. Луна светит ярко, каждый камень видно, каждую трещину в стене. Тишина стоит такая, что звон в ушах.
И вдруг из темноты выступают они — монахини. Много, целая процессия. Идут медленно, лица скрыты черными платами, руки сложены на груди.
Марина хочет убежать, а ноги не слушаются.
Они проходят мимо — одна, другая, третья. Молчат. И только последняя, самая старая, та, что уже приходила к ней во сне, останавливается напротив.
— Выбирай, — говорит она голосом, похожим на шелест сухих листьев.
— Что выбирать? — шепчет Марина.
— Между добром и злом. Между теми, кто нуждается, и теми, кто платит. Между рекой, что течет к людям, и болотом, что застаивается.
— А если я выберу не то? — Марина слышит свой голос будто со стороны.
Старая монахиня молчит долго, потом поднимает руку и указывает куда-то в темноту.
Марина смотрит и видит: там, в глубине развалин, стоит бабушка. Варвара Григорьевна, в своем темном платке, с клюкой. Стоит и смотрит. Глаза у бабушки печальные-печальные.
— Бабушка! — кричит Марина и хочет броситься к ней.
Но бабушка поднимает руку — стоп, не ходи — и медленно качает головой. А потом поворачивается и уходит в темноту, не оглядываясь.
— Бабушка! Не уходи!
Марина проснулась от собственного крика.
Сердце колотилось, как бешеное. Рубашка прилипла к телу. За окном уже серел рассвет, туман редел, открывая мокрые ветки и черные камни монастыря.
Она села на кровати, обхватила голову руками.
— Бабушка, — прошептала в пустоту. — Что мне делать? Научи.
Но бабушка молчала. И за правым плечом было пусто.
Утром приехал Кирилл.
Он был весел, бодр, пах хорошим одеколоном, привез коробку конфет и бутылку французского шампанского — дефицит, доставшийся по великому блату.
— Ну как, Марина Геннадьевна, надумали? — спросил он, усаживаясь за стол и закидывая ногу на ногу. — Время не ждет. Клиенты готовы, транспорт заказан, документы оформляются. Через месяц откроем первый филиал в области. А там и до Москвы рукой подать.
Он говорил, говорил, говорил. Сыпал цифрами, обещаниями, перспективами. Рисовал такие горизонты, от которых у Марины кружилась голова.
— Московская элита, Марина Геннадьевна! Артисты, писатели, партийные бонзы! Они за здоровье любые деньги отдадут. А вы им — эксклюзивное обслуживание, бабушкины рецепты, древние знания. Это же золотая жила!
Марина слушала и чувствовала, как внутри борются два голоса.
Один — бабушкин: Не для зла, а для добра. Для людей.
Другой — ее собственный, молодой, жадный до жизни: А чем я хуже других? Почему я должна прозябать в этой дыре, лечить старух за рубль, когда могу иметь все?
— А те, у кого денег нет? — спросила она вслух. — Кто их лечить будет?
Кирилл усмехнулся.
— Марина Геннадьевна, вы не в богадельне работаете. Государство для бедных есть. Поликлиники, больницы, скорая помощь. Пусть они и лечат. А мы будем работать с теми, кто ценит качество и готов за него платить. Это же справедливо. Каждому свое.
Каждому свое.
Марина вспомнила девочку с рисунком. Вспомнила ее огромные глаза, улыбку, тонкие ручки, сжимающие листок с солнцем.
А потом вспомнила дубленку. Сапоги на каблуке. Хрусталь в стенке. Машину под брезентом. И деньги в ящике стола — много денег, которые можно умножить во много раз.
— Я согласна, — сказала она.
Кирилл просиял.
— Умница! Я знал, что вы умная женщина. Завтра же начинаем. Первый клиент — через три дня. Очень важный человек из области. Сделаете все как надо — и пойдет, поехало.
Он уехал, оставив на столе шампанское и коробку конфет.
Марина долго сидела неподвижно, глядя в одну точку.
Потом встала, подошла к окну.
Солнце пробивало туман, золотило руины монастыря. Камни казались теплыми, живыми. И ей вдруг почудилось, что там, среди развалин, стоят они монахини в черном. Стоят и смотрят.
— Простите меня, — прошептала Марина. — Я не могу иначе. Я хочу жить. Хорошо жить. Бабушка бы поняла.
Никто не ответил.
Только ветер прошелестел в голых ветках, да где-то далеко каркнула ворона.
За правым плечом было пусто.
Марина отошла от окна, открыла ящик стола, достала деньги, пересчитала. Потом подошла к зеркалу, посмотрела на себя — красивую, молодую, богатую.
— Ты все правильно делаешь, — сказала она своему отражению.
Отражение молчало.
Но в глубине зеркала, за ее спиной, на мгновение мелькнула тень — худая, сгорбленная, с клюкой.
Марина резко обернулась.
Никого.
Только половица скрипнула — то ли от ветра, то ли от старческой поступи.
Глава 7. Угроза наказания
Ноябрь в тот год пришел рано — с первыми заморозками, с колючим ветром, с низким серым небом, которое давило на плечи тяжелой ватной тишиной.
Марина сидела в своей горнице, у окна, и смотрела, как первые снежинки падают на землю и тут же тают, превращаясь в грязь. За окном было серо, мокро, неуютно. В доме — тепло, сухо, пахло травами и печным дымом.
Но уюта не было.
Она чувствовала это каждой клеточкой тела — уют ушел. Вместе с ним ушли покой и уверенность. Осталась только тяжесть, которая росла внутри, как опухоль, давила на сердце, мешала дышать.
Последний месяц она работала как заведенная.
Кирилл сдержал обещание: клиенты потекли рекой. Важные, богатые, со связями. Приезжали на черных «Волгах», на «жигулях» с тонированными стеклами, один раз даже на настоящей «Вольво» с иностранными номерами. Марина принимала их в отдельной комнате, которую специально оборудовала для вип-клиентов: мягкая мебель, ковры, хрусталь, дорогая посуда.
Цены она подняла в пять раз. Потом еще в пять. Клиенты платили, не моргнув глазом — для них деньги не имели значения, имело значение только здоровье и возможность его купить.
А те, кто приходил просто так, с болью и надеждой, — они оставались за дверью.
Марина сначала мучилась. Стояла у окна, смотрела, как у калитки толпятся старухи в выцветших платках, как жмутся друг к другу, как с надеждой заглядывают в окна. Помощница — новая, строгая, взятая Кириллом — выходила к ним и говорила ровным голосом: «Марина Геннадьевна больше не принимает. Запись закрыта на месяц. Приходите, когда объявим».
Они уходили, волоча ноги, и Марина отворачивалась от окна.
Первую неделю ей снились кошмары. Снились лица — изможденные, больные, с надеждой в глазах. Они смотрели на нее и молчали. Только смотрели, и от этого взгляда хотелось завыть.
Потом сны ушли.
Вместе с ними ушел сон вообще.
— Вы плохо выглядите, Марина Геннадьевна, — сказал Кирилл при очередном визите. — Бледная, круги под глазами. Отдыхать надо. Поехали в санаторий, я все устрою. Минеральные воды, массажи, чистый воздух.
— Некогда отдыхать, — отрезала Марина. — Работы много.
— Работа не волк, в лес не убежит, — усмехнулся Кирилл, но в глазах у него мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Вы мне нужны здоровой. Вы — мой основной актив.
Актив, — подумала Марина. — Он сказал — актив. Как станок или машина.
Кирилл уехал, а она долго сидела неподвижно, глядя в стену.
Здоровье действительно уходило.
Сначала просто усталость — подумаешь, с кем не бывает. Потом появилась бессонница — ночи напролет она лежала с открытыми глазами, глядя в темноту и слушая, как тикают часы. Потом начались головные боли — тупые, давящие, от которых не помогали никакие травы.
А вчера она увидела в зеркале то, от чего замерло сердце.
На левой руке, чуть выше запястья, появилось пятно. Маленькое, бурое, похожее на пигментное. Марина терла его, пыталась смыть — бесполезно. Оно не чесалось, не болело, просто было — напоминание о том, что внутри что-то пошло не так.
Сегодня пятен было уже три.
Она сидела у окна, смотрела на мокрый снег и трогала пальцем левую руку. Пятна горели под кожей, будто кто-то поставил метки.
— Ерунда, — сказала она вслух. — Просто авитаминоз. Надо пить витамины.
Но внутри уже поселился холодный страх.
Вечером пришла старуха.
Марина увидела ее из окна — маленькая, сгорбленная, в черном платке, она стояла у калитки и не уходила, несмотря на мокрый снег. Помощница уже ушла домой, калитка была заперта, но старуха стояла и ждала.
Марина хотела не открывать. Хотела задернуть занавеску и уйти вглубь дома, к своим деньгам, к своим травам, к своему теплу.
Но что-то заставило ее выйти.
Она накинула платок, вышла на крыльцо.
— Чего вам, бабушка?
Старуха подняла голову, и Марина узнала ее. Это была та самая женщина, которой она отказала месяц назад — с внучкой, с девочкой, что болела. Только теперь старуха выглядела еще худее, еще бледнее, глаза провалились глубоко, и в них стояла такая тоска, что у Марины защемило сердце.
— Внучка моя померла, — сказала старуха просто, без слез, будто сообщала о погоде. — В больницу повезли, а там поздно было. Воспаление легких, сказали. Не спасли.
Марина схватилась за косяк.
— Я пришла не ругаться, — продолжала старуха. — Я пришла сказать. Ты, дочка, хорошая была. Травница. Бабку твою знала, царствие ей небесное. Она никогда не отказывала. Никому. А ты отказала. Моей Катеньке отказала. Она теперь на небесах, ангелочком. А ты здесь, с деньгами своими.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.
Марина стояла на крыльце, и снег таял на ее лице, смешиваясь со слезами.
— Я не знала, — прошептала она в спину старухе. — Я не знала...
Но старуха уже скрылась в темноте, и только снег кружился над пустой дорогой.
В ту ночь Марина не спала совсем.
Она сидела за столом, перед ней лежали бабушкины тетради. Она перечитывала страницы, которые знала наизусть, искала ответ, искала спасение, искала хоть что-то, что могло бы снять эту тяжесть с души.
«Не для зла, а для добра. Для людей».
«Сила не терпит гордыни. Она как вода: течет туда, где ниже, где нужнее».
«Аще который человек возомнит о себе много и забудет о тех, кто ниже его, — того сила покинет».
Она захлопнула тетрадь и зарыдала.
Плевать на деньги. Плевать на машину, на дубленку, на хрусталь в стенке. Девочка умерла. Маленькая девочка с огромными глазами, которая рисовала солнце и говорила: «Вы меня спасли».
А она не спасла. Отказала. Выбрала деньги.
За правым плечом кто-то вздохнул.
Марина резко обернулась. Никого. Только тени пляшут на стене от свечи.
Но она знала — они здесь. Монахини. Бабушка. И та девочка.
Все здесь. Все смотрят.
Утром она не встала с постели.
Тело горело, голова раскалывалась, руки и ноги были ватными. Она попыталась подняться — и не смогла. Только упала обратно на подушку и закрыла глаза.
В комнату кто-то вошел. Марина услышала шаги, но не могла открыть глаза.
— Марина Геннадьевна, вы меня слышите? — голос помощницы, встревоженный, далекий. — Вам плохо? Вызвать врача?
Марина хотела сказать «не надо», но язык не слушался.
Помощница убежала.
А Марина провалилась в темноту, из которой не хотелось возвращаться.
Там, в темноте, было тихо и спокойно. Никаких денег, никаких клиентов, никаких мертвых девочек. Только бабушкин голос, далекий, как эхо: «Вернись, глупая. Рано тебе. Вернись и исправляй».
Очнулась она через три дня.
В комнате пахло лекарствами, на стуле дремала какая-то женщина в белом халате — медсестра, нанятая Кириллом. Увидев, что Марина открыла глаза, женщина всплеснула руками и убежала.
Пришел Кирилл. Бледный, взволнованный, с кругами под глазами.
— Марина, слава богу! Вы нас так напугали. Врачи говорят — истощение нервное, сердце пошаливает, давление скачет. Вам надо лечиться. Я устрою вас в лучшую клинику, в Москву, там такие профессора...
— Нет, — перебила Марина. Голос был хриплым, чужим. — Никуда я не поеду.
— Но вы...
— Я сказала — нет.
Она закрыла глаза, давая понять, что разговор окончен.
Кирилл постоял, потоптался и вышел.
А Марина лежала и смотрела в потолок. Сквозь занавески пробивался бледный свет. Снег за окном, наверное, уже лег — первый, настоящий.
Она подняла левую руку и посмотрела на запястье.
Пятен было семь.
Она не удивилась. Она знала — это плата. За каждую отказ, за каждую закрытую дверь, за каждую слезу тех, кому она предпочла деньги.
Семь пятен — семь отказов. Или больше? Она сбилась со счета.
— Господи, — прошептала она в пустоту. — Прости меня. Я дура. Я все поняла.
Но легче не стало.
Потому что понимание — это только начало. Впереди было самое страшное — расплата.
Глава 8. Обвинения и клевета
Зима в тот год вступила в свои права внезапно — после болезни Марины ударили такие морозы, каких старожилы не припомнили. Столбик термометра опускался до сорока, деревья трещали, птицы замерзали на лету, и над городком целыми днями стоял густой дым от печных труб — люди жгли уголь и дрова, спасаясь от холода.
Марина поправлялась медленно.
Она поти не выходила из дома — сил хватало только дойти от кровати до кухни и обратно. Помощница приходила каждый день, приносила продукты, топила печь, варила супы. Кирилл звонил, но Марина не брала трубку. Клиентам было сказано: Марина Геннадьевна тяжело больна, прием отменяется на неопределенный срок.
Она лежала в постели, смотрела на заиндевевшее окно и думала.
О девочке, которая умерла. О старухе, что пришла в снегопад. О бабушке, которая предупреждала. О себе — какой она была год назад и какой стала теперь.
Руки исхудали, стали почти прозрачными, пятна на запястье не проходили — наоборот, темнели, разрастались, теперь их было уже больше десяти. Марина научилась не смотреть на них. Все равно ничего не изменить.
Но оказалось, что можно сделать еще хуже.
В середине декабря, когда морозы чуть спали, в дверь постучали.
Марина открыла — на пороге стояли двое. Мужчина в штатском, с холодными глазами и портфелем, и участковый — молоденький лейтенант, которого она знала в лицо.
— Марина Геннадьевна Воронина? — спросил штатский.
— Да.
— Следователь прокуратуры Касаткин. У меня ордер на обыск. Пройдемте в дом.
Она отступила, пропуская их. Внутри все оборвалось.
Они обыскивали долго, тщательно, профессионально. Перетряхнули бабушкин сундук, перебрали тетради, изъяли амбарную книгу с записями клиентов и сумм, нашли деньги — все, что лежали в ящике стола, и те, что были спрятаны под половицей.
Следователь Касаткин сидел за столом, листал тетради, задавал вопросы.
— Вы занимаетесь врачеванием без лицензии?
— Я травница. Как бабушка.
— Бабушка ваша умерла. А вы будете отвечать по закону. Лекрственные средства изготавливаете без разрешения?
— Это травы. Их любой собрать может.
— Любой может, а вы продаете. И деньги берете. И налоги не платите. Имеете машину, дорогую мебель, а государству — ни копейки.
Он говорил ровно, без эмоций, но каждое слово било наотмашь.
Марина молчала. Что она могла сказать?
Участковый стоял у двери, отводил глаза — ему было стыдно, но он ничего не мог поделать.
К вечеру обыск закончили. Изъяли тетради, деньги, амбарную книгу, даже бабушкины иконы — «для экспертизы, может, представляют историческую ценность».
— Подписку о невыезде, — сказал Касаткин на прощание. — В прокуратуру вызовут.
Они ушли, оставив дверь открытой. Холод ворвался в дом, заметался по комнатам, завыл в печной трубе.
Марина сидела за пустым столом и смотрела на место, где еще утром лежали бабушкины тетради.
Теперь там было пусто.
За правым плечом кто-то тихо заплакал.
На следующее утро пришла Александра.
Она не стала стучаться — вошла без спроса, прошла в горницу, оглядела разгром, оставшийся после обыска, и удовлетворенно хмыкнула.
— Что, допрыгалась? — спросила она сладким голосом. — Я же говорила — добром не кончится. Варька твоя хоть по-честному жила, а ты — вон как. Машины, хрустали... За все платить надо, Мариночка. За все.
Марина сидела неподвижно, глядя в стену.
— Ты что молчишь? — Александра подошла ближе. — Гордая? А я тебе вот что скажу: это я письма писала. И в прокуратуру, и в милицию, и в обком. Пусть знают, какие тут ведьмы развелись. Людей морят, деньги дерут, а государству — фигушки.
Марина медленно повернула голову и посмотрела на соседку.
Взгляд у нее был такой, что Александра попятилась.
— Ты чего? — зачастила она. — Ты на меня не смотри так. Я по закону. Ты преступница, а я честная советская женщина. Мне бояться нечего.
— Уйди, — тихо сказала Марина.
— Что?
— Уйди, пока я тебя не прокляла.
Александра побелела, попятилась к двери, наткнулась на косяк и выскочила вон.
Марина осталась одна.
— Не прокляну, — прошептала она в пустоту. — Не имею права. Бабушка не велела.
Но внутри все кипело. Злость — справедливая, лютая, выстраданная — поднималась из глубины, требовала выхода, требовала мести.
Она с трудом поднялась, подошла к окну. За стеклом — снег, мороз, руины монастыря. Там, в развалинах, кто-то стоял. Черная фигура на белом снегу.
Марина пригляделась — никого. Только ветер кружит поземку.
Но она знала — они здесь. Всегда здесь. Смотрят. Ждут.
— Что мне делать? — прошептала она. — Научите.
Молчание.
Только ветер, только снег, только холод.
Через неделю ее вызвали в суд.
Заседание было закрытым — «в связи с особой спецификой дела», как объяснил следователь. Марина сидела на деревянной скамье, слушала обвинения: незаконное врачевание, изготовление лекарственных средств без разрешения, сокрытие доходов, мошенничество.
Свидетелей было много. Александра выступала первой — говорила складно, со слезой в голосе, живописала, как Марина «людей морила», как у нее «по ночам огни горят и тени пляшут», как она «нечистую силу призывает».
Потом были другие. Те, кому Марина отказала. Те, кто завидовал. Те, кто просто хотел выслужиться.
Потом был Кирилл. Он пришел в суд сам, давал показания, открещивался от Марины, как черт от ладана.
— Я всего лишь помогал оформить документы, — говорил он, глядя прямо в глаза судье. — А о том, что она без лицензии работает, я не знал. Она меня обманула. Я потерпевший, можно сказать. Деньги ей давал в долг, а она не вернула.
Марина смотрела на него и не верила своим ушам. Тот самый человек, который обещал ей золотые горы, который клялся в дружбе, который называл ее «основным активом», теперь поливал ее грязью, лишь бы спасти свою шкуру.
Сергей тоже давал показания. Он говорил коротко, по-военному:
— Гражданку Воронину знаю давно. Ее бабушка, Варвара Григорьевна, пользовалась заслуженным уважением, лечила людей, никого не обманывала. Внучка поначалу шла по ее стопам. Но потом... — он запнулся, покосился на Марину, — потом связалась с Решетниковым, стала брать большие деньги, отказывать простым людям. Лично я считаю, что она заблуждалась, но злого умысла не имела.
Судья кивнул, что-то записал.
Марина смотрела на Сергея и чувствовала, как к горлу подступает комок. Единственный, кто сказал о ней хоть одно доброе слово. Единственный, кто не предал.
Потом спросили ее.
— Гражданка Воронина, признаете ли вы свою вину?
Марина встала. В зале было душно, пахло казенной бумагой и чужими бедами.
— Признаю, — сказала она тихо. — Признаю, что брала деньги. Признаю, что отказывала людям. Признаю, что забыла бабушкин наказ. Но я не мошенница. Я правда умею лечить. Я правда помогала. Просто... просто я запуталась.
Голос ее дрогнул.
— Там девочка умерла, — сказала она, глядя прямо на судью. — Маленькая девочка, которой я отказала. Я могла ее спасти, а не спасла. Это страшнее любого приговора. Делайте со мной что хотите.
В зале стало тихо.
Судья покашлял в кулак, поправил очки.
— Суд удаляется для вынесения приговора.
Приговор огласили через час.
Крупный штраф, конфискация незаконно полученных доходов и запрет на врачебную деятельность сроком на три года.
Машину забрали. Мебель оставили — «как не представляющую ценности для государства». Деньги, что нашли при обыске, изъяли полностью.
Кирилл вышел из зала суда довольный, даже не взглянув в ее сторону.
Александра стояла у дверей, сияла, принимала поздравления от таких же, как она, завистливых старух.
Марина вышла на улицу.
Был холодный декабрьский вечер. Солнце уже село, небо наливалось синевой, над городком зажигались первые фонари. Снег хрустел под ногами, как битое стекло.
Она стояла одна на крыльце суда, и никто не подходил к ней.
Никто, кроме Сергея.
— Подвезти? — спросил он тихо.
Марина покачала головой.
— Я пешком. Мне недалеко.
Он кивнул, помялся, потом снял с себя казенную милицейскую шапку и нахлобучил ей на голову.
— Замерзнешь. Иди. И не убивайся так. Жизнь длинная, все поправить можно.
Он ушел, а Марина медленно побрела по заснеженной улице к своему дому.
Над руинами монастыря стояла огромная луна — холодная, белая, равнодушная. И ей вдруг показалось, что там, среди развалин, стоят они монахини в черном, бабушка с клюкой, и та девочка с рисунком.
Стоят и молчат.
— Простите меня, — прошептала Марина в морозный воздух. — Я все исправлю. Клянусь.
Никто не ответил.
Только луна светила, да снег скрипел под ногами, да впереди горел одинокий огонек в окне ее дома.
Глава 9. Суд и наказание
Приговор она слушала стоя, и каждое слово падало в душу раскаленным свинцом.
— …штраф в размере трех тысяч рублей… конфискация имущества, нажитого преступным путем… запрет на занятие врачебной деятельностью сроком на три года…
Марина смотрела на судью и видела не его лицо, а расплывчатое пятно. В ушах шумело, к горлу подступала тошнота, ноги сделались ватными, чужими, будто не ее вовсе.
Три года. Три года без дела. Три года без смысла.
Она хотела закричать: «Да что вы знаете? Что вы знаете о даре, о силе, о том, как это — чувствовать чужую боль и мочь ее облегчить? Как это — видеть болезнь, как открытую книгу, и знать, какой травой, каким наговором ее снять?»
Но не закричала. Только стояла, вцепившись пальцами в спинку скамьи, и молчала.
Где-то сзади, за спиной, кто-то всхлипнул. Марина обернулась — в последнем ряду сидела та самая старуха, чья внучка умерла. Сидела и плакала. Но не злыми слезами — жалостливыми.
— Господи, — шептала старуха, глядя на Марину, — Господи, прости ты ее, дуру молодую. Не со зла она, не со зла…
Марина хотела подойти к ней, хотела упасть на колени, хотела вымолить прощение, но конвой уже взял ее под руки и повел к выходу.
На крыльце суда она остановилась, вдохнула морозный воздух полной грудью, и вдруг поняла, что плачет. Слезы текли по щекам, замерзали на ветру, превращались в ледяные дорожки, но она не вытирала их. Пусть. Все равно никто не видит.
Кроме него.
Сергей стоял у крыльца, прислонившись к милицейскому «уазику», курил, хотя обычно не курил. Увидев ее, он бросил папиросу в снег, затоптал и шагнул навстречу.
— Марина…
Она подняла на него глаза — красные, опухшие, с потеками туши, и Сергей осекся. Таким лицо он у нее видел впервые. Не гордое, не красивое, не таинственное — просто человеческое, страдающее, беззащитное.
— Не надо, — сказала она тихо. — Не надо меня жалеть. Я сама виновата. Во всем сама.
— Я не жалеть, — он шагнул ближе. — Я помочь. Чем смогу.
— А чем тут поможешь? — горько усмехнулась Марина. — Деньги забрали. Тетради забрали. Дело мое забрали. Что осталось? Стены голые да совесть нечистая.
— Тетради вернут, — уверенно сказал Сергей. — Экспертиза покажет, что нет в них ничего запрещенного. Травы — они и есть травы. Не наркотики же. Вернут, вот увидишь.
Марина покачала головой.
— Не в тетрадях дело, Сережа. Дело во мне. В том, что я внутри себя сломала. Бабушка говорила: сила — она как птица. На цепи не удержишь, в клетке не запрешь. Она или свободно летает, или умирает. А я ее в клетку посадила. За деньги продала. Вот она и умерла.
Она замолчала, и в этом молчании было столько боли, что Сергей не выдержал — шагнул, обнял ее прямо на крыльце суда, прижал к себе, заслонил от ветра.
— Тише, — шепнул он в ее макушку. — Тише, родная. Всё наладится. Всё образуется. Ты сильная. Ты бабкина внучка. Ты справишься.
Марина замерла в его руках, боялась пошевелиться, боялась спугнуть это тепло, которое вдруг разлилось по телу, прогоняя ледяной холод.
Впервые за долгие годы — может, с самого детства, с тех пор как бабушка обнимала ее по ночам, когда снились страшные сны, — она почувствовала себя защищенной.
— Сережа, — прошептала она в его шинель, пахнущую табаком и морозом, — я такая дура…
— Знаю, — усмехнулся он. — Но это не лечится.
Она всхлипнула, засмеялась сквозь слезы, отстранилась, посмотрела на него.
— Ты чего? Ты же меня утешать должен, а сам смеешься.
— А я и утешаю, — он улыбнулся, и улыбка у него была теплая, добрая, совсем не милицейская. — Слезами горю не поможешь. А смехом — иногда можно.
Марина вытерла лицо рукавом, поправила платок.
— Иди уже, — сказала она. — Служба у тебя. А я домой пойду. Разгребать то, что натворила.
— Проводить?
— Не надо. Сама дойду. Мне побыть надо. Одной.
Он кивнул, понимающе, без обид.
— Тогда до вечера. Я зайду, проверю, как ты.
— Заходи.
Она пошла по заснеженной улице, и он смотрел ей вслед, пока она не скрылась за поворотом.
А в душе у Марины, несмотря на весь ужас прошедшего дня, несмотря на приговор, на потерю, на позор, вдруг затеплился маленький огонек. Теплый, живой, настоящий.
Огонек надежды.
Дома было пусто и холодно.
Марина не стала затапливать печь — сил не было. Сняла пальто, прошла в горницу, села на пол посреди комнаты, прямо на голые доски.
Вокруг — разгром. Ящики выдвинуты, вещи разбросаны, книги валяются на полу. Иконы сняли — увезли на экспертизу. Бабушкин сундук стоит открытый, пустой, только на дне какой-то лоскуток валяется — от старого бабушкиного платка, наверное.
Марина подползла к сундуку, достала этот лоскуток, прижала к лицу.
Ткань пахла бабушкой. Тем самым родным запахом — травами, печным дымом, чистой старостью, лаской.
И тут Марину прорвало.
Она зарыдала в голос, как не рыдала никогда в жизни. Ни в детстве, когда родители уехали и не вернулись. Ни в юности, когда жених предал. Ни потом, когда хоронила бабушку. Все эти годы она держалась, была сильной, не позволяла себе слабости.
А теперь сидела на полу в пустом разоренном доме, прижимала к лицу бабушкин платок и выла, как раненая волчица.
— Бабушка! — кричала она в пустоту. — Бабушка, прости меня! Я не справилась! Я все испортила! Я предала тебя! Я предала наш дар! Я предала всех, кто в меня верил!
Голос срывался, захлебывался слезами, переходил в хрип.
— Девочка эта… Катенька… Она же могла жить! Если бы я не отказала, если бы не погналась за деньгами… Она бы жила! Рисовала бы свое солнышко, радовалась бы… А теперь ее нет! Из-за меня!
Она билась головой о край сундука, не чувствуя боли, только хотела заглушить ту, другую боль — внутри, которая жгла огнем, не давала дышать.
— Я не хотела! Я не знала, что так будет! Я думала — успею, думала — потом, думала — они подождут… А они не ждали! Они умирали, пока я считала свои проклятые деньги!
Сколько она так просидела — час, два, три? — Марина не знала. За окном стемнело, луна взошла над монастырем, залила комнату мертвенным светом.
И вдруг среди тишины раздался голос.
Тихий, старческий, но до боли знакомый.
— Встань, девка. Хватит выть. Не поможет.
Марина замерла. Подняла голову.
В углу комнаты, там, где раньше висели иконы, стояла бабушка.
Такая, какой Марина запомнила ее в последний год — седая, сгорбленная, в темном платке, с клюкой. Только глаза светились не старческим светом, а молодым, сильным, пронзительным.
— Бабушка? — прошептала Марина. — Ты… ты пришла?
— А ты думала, брошу тебя? — бабушка усмехнулась. — Я ж тебя растила, вынянчила, душу в тебя вложила. И сейчас, думаешь, отвернусь?
— Но ты… умерла… я же на кладбище ходила…
— Мало ли кто где лежит, — бабушка махнула рукой. — Ты душой живи, а не телом. Тело — оно тлен. А душа — вечна. Моя душа сейчас здесь, с тобой. И те, из монастыря, тоже здесь. И девочка та… Катенька… тоже здесь.
Марина обернулась — и ахнула.
Вся комната была полна тихими светлыми тенями. Монахини в черном стояли вдоль стен, сложив руки на груди. А впереди, самая маленькая, с огромными глазами, стояла та самая девочка — Катенька. Живая, здоровая, с рисунком в руках.
— Ты… ты не умерла? — прошептала Марина.
— Умерла, — тихо сказала девочка голосом, похожим на звон колокольчика. — Но я не обижаюсь. Вы не хотели. Вы просто ошиблись.
Марина протянула к ней руки, хотела коснуться, но ладони прошли сквозь воздух.
— Не надо, — бабушка коснулась ее плеча — на этот раз по-настоящему, тепло, ощутимо. — Не надо трогать. Они уже не здесь. Они в другом месте. А ты здесь. И тебе жить дальше.
— Как жить? — Марина подняла на бабушку заплаканные глаза. — Зачем жить? Все отняли. Все разрушили. Дар ушел. Сила ушла. Я пустая внутри.
— Пустая, говоришь? — бабушка пристально посмотрела на нее. — А это что?
Она коснулась пальцем груди Марины, туда, где сердце.
И вдруг Марина почувствовала — там, внутри, не пусто. Там бьется что-то живое. Маленькое, слабое, но живое. То самое, что затеплилось, когда Сергей обнял ее на крыльце суда. То самое, что не дало ей умереть, когда она валялась в горячке. То самое, что заставляло ее вставать по утрам и жить дальше, даже когда не хотелось.
— Любовь, — сказала бабушка. — Она осталась. К людям. К жизни. Ко мне. К нему, к Сергею-то. Она всегда была, только ты ее деньгами завалила, славой затоптала. А она жива. Потому что любовь — она бессмертная. Ее ни деньгами не купишь, ни тюрьмой не убьешь.
Марина смотрела на бабушку, и слезы текли по щекам, но это были уже не те слезы — горькие, безнадежные. Другие. Светлые.
— Что мне делать, бабушка? — спросила она. — Как мне теперь жить?
— А ты подумай, — бабушка улыбнулась. — Ты ж умная у меня, всегда была. Подумай — и поймешь. А мы поможем. Всегда поможем. За правым плечом.
Она начала таять, становиться прозрачной, как утренний туман над рекой.
— Бабушка, не уходи! — крикнула Марина.
— Не уйду, — донеслось уже из пустоты. — Я всегда с тобой. И они все с тобой. Помни.
Комната опустела.
Только лунный свет лился в окно, да на полу валялся бабушкин платок, который Марина все еще сжимала в руке.
Она поднялась с колен, подошла к окну.
Луна висела над монастырем огромная, ясная, и руины не казались больше страшными — они светились тихим серебряным светом, будто внутри них горели тысячи свечей.
— Спасибо, — прошептала Марина. — Спасибо вам всем. Я поняла. Я все поняла.
Утром она встала рано, затопила печь, сварила кашу, вымыла полы, разобрала вещи.
Потом оделась потеплее и пошла на кладбище.
На бабушкиной могиле лежал свежий снег. Марина расчистила его руками, поставила свечку в маленьком фонарике — чтобы ветер не задул — и долго стояла, глядя на фотографию под стеклом.
— Ты не сердись на меня, бабушка, — сказала она тихо. — Я все исправлю. Я еще не знаю как, но исправлю. Обещаю.
Потом пошла на другую могилу — свежую, маленькую, с деревянным крестиком и фотографией девочки с бантом.
— Катенька, — прошептала Марина, — прости меня, дуру. Я буду за твоей бабушкой присматривать. Чем смогу — помогу. А ты там, на небе, не плачь. Я все исправлю.
Она положила на могилу рисунок — тот самый, с солнышком, который девочка нарисовала для нее. Слезы капали на снег, прожигали в нем маленькие дырочки.
— Это твое, — сказала Марина. — Пусть у тебя будет. И солнышко пусть светит. Даже там.
Она вернулась домой уже в сумерках.
У калитки стоял Сергей, притопывал замерзшими ногами, дышал на руки.
— Ты где была? — спросил встревоженно. — Я уж обыскивать собрался.

— На кладбище, — просто ответила Марина. — К бабушке ходила. И к девочке одной.
Сергей посмотрел на нее внимательно, заметил красные глаза, но ничего не сказал. Только спросил:
— Чаем напоишь?
— Напою. Заходи.
Они пили чай на кухне, и Марина впервые за долгие месяцы чувствовала покой. Не тот, мертвый, когда ничего не чувствуешь, а живой, теплый, когда знаешь — все будет хорошо. Не сразу, не легко, но будет.
— Ты это… — Сергей мялся, вертел в руках кружку. — Я насчет тетрадей узнавал. Экспертиза почти закончена. Ничего криминального не нашли. Скоро вернут.
Марина кивнула.
— Спасибо.

— И ее… — он откашлялся. — Ты прости, что я тогда на суде говорил. Про Решетникова, про то, что ты заблуждалась… Я не со зла. Я правду сказал.
— Я знаю, — Марина улыбнулась. — Ты всегда правду говоришь. За это я тебя… за это я тебя уважаю.
Она чуть не сказала другое слово. «Люблю». Вовремя прикусила язык. Рано еще. Страшно.
Но Сергей, кажется, понял. Глаза у него потеплели, морщины у губ разгладились.
— Я завтра зайду, — сказал он, поднимаясь. — Если надо чего — скажи. Я все сделаю.
— Заходи, — кивнула Марина. — Я буду рада.
Он ушел, а она долго сидела у окна, глядя, как снег падает на землю крупными хлопьями, укрывает белым все вокруг — и старые дома, и новые заборы, и руины монастыря, и следы на дороге, ведущие прочь.
— Спасибо тебе, Господи, — прошептала Марина. — За все спасибо. И за боль — спасибо. И за потери — спасибо. И за то, что жива. И за то, что есть кому чай наливать вечерами.
За правым плечом кто-то тихо, ласково вздохнул.
Марина улыбнулась и пошла ставить новую заварку.
Глава 10. Понимание
Декабрь тянулся бесконечно долго — темный, морозный, снежный.
Марина просыпалась затемно, долго лежала в постели, глядя, как за окном медленно светлеет небо, как первые лучи солнца касаются заиндевевших стекол, как просыпается городок — где-то лает собака, где-то хлопает дверь, где-то заводится машина, кашляет на морозе, никак не хочет заводиться.
Раньше она вскакивала чуть свет — травы собирать, настои готовить, пациентов ждать. Теперь вставать было некуда. И не для кого.
Прием закрыт. Тетради в прокуратуре. Телефон молчит — Кирилл, узнав о приговоре, исчез, даже не попрощался. Помощница уволилась — сказала, что ей такие проблемы не нужны.
Марина осталась одна.
Совсем одна, если не считать тех, кто за правым плечом.
А они были. Она чувствовала их постоянно. Особенно по вечерам, когда за окнами темнело и луна поднималась над монастырем. Тогда комната наполнялась тихим присутствием — будто кто-то невидимый дышал в такт с ней, слушал ее мысли, следил за каждым движением.
Сначала было страшно. Потом привыкла. Потом стала разговаривать с ними.
— Бабушка, ты здесь? — шептала она в пустоту.
Пустота молчала. Но Марина знала — здесь. Всегда здесь.
Как-то утром, в середине декабря, она проснулась от странного чувства. Что-то изменилось. Что-то было не так.
Она села на кровати, прислушалась. В доме тихо, только печка потрескивает — она теперь топила ее каждый день, одной-то много не надо, но без огня совсем тоскливо.
И вдруг поняла — тишина была другой. Не пустой, а живой, наполненной.
Она встала, накинула халат, вышла в горницу.
На столе, покрытом чистой скатертью, лежали бабушкины тетради.
Марина замерла на пороге, боялась дышать, боялась, что это мираж, что морок, что сейчас они исчезнут, как исчезают сны по утрам.
Она подошла медленно, протянула руку, коснулась верхней обложки.
Кожаная, потертая на сгибах, с выцветшими буквами — «Травникъ». Настоящая. Живая. Теплая от печного тепла.
— Вернули, — прошептала Марина. — Вернули...
Она опустилась на стул, прижала тетради к груди, закрыла глаза. И долго сидела так, чувствуя, как по щекам текут слезы — легкие, освобождающие, благодарные.
Потом открыла верхнюю тетрадь, ту самую, с ятями, и принялась читать.
«Первое правило врачевателя: не ищи выгоды, ищи правды. Ибо правда лечит, а выгода калечит».
«Второе правило: не отказывай страждущему, даже если пришел он в неурочный час. Ибо болезнь не знает расписания и приходит, когда захочет».
«Третье правило: помни, что сила дается не для возвышения над людьми, а для служения им. Возомнишь о себе много — и сила уйдет, как вода сквозь пальцы».
Марина читала и плакала. Каждая строчка отзывалась болью в сердце. Это же бабушка ей говорила сотни раз. С детства внушала. А она — забыла. Продала. Предала.
«Четвертое правило: не бери больше, чем человек может дать без ущерба для себя. Ибо жадность — грех, а в деле врачевания — грех смертный».
Она вспомнила свои цены. Вспомнила, как заламывала их все выше и выше, как радовалась, когда богатые клиенты платили не глядя. Вспомнила старух, которые уходили от ее калитки, опустив головы, потому что не могли заплатить.
«Пятое правило: если ошибся — признай ошибку и исправляй, пока не поздно. Ибо нет греха не прощаемого, кроме греха нераскаянного».
Марина закрыла тетрадь, положила голову на руки и долго сидела неподвижно.
— Я все поняла, бабушка, — прошептала она наконец. — Все до капельки. Только как исправить? Как вернуть тех, кто ушел? Как оживить мертвых?
Ответа не было.
Только ветер гудел в трубе, да снег сыпал за окном, да тихо плакали монахини за правым плечом.
В тот же день пришла Александра.
Марина увидела ее в окно — соседка кралась вдоль забора, укутанная в несколько платков, озиралась, будто шла на преступление. Марина хотела не открывать, но потом подумала и отворила дверь сама.
— Чего тебе, Александра Васильевна?
Александра вздрогнула, отшатнулась, но потом собралась с духом и затараторила:
— Я это... не подумай ничего... Я по делу. У меня нога болит. Распухла, не хожу почти, врачи говорят — операция нужна. А я боюсь. Может, ты травками какими... Ты же умеешь...
Марина смотрела на нее и видела не врага, не доносчицу, не ту, что сломала ей жизнь. Видела просто старую, больную, перепуганную женщину, которой больно и страшно.
— Заходи, — сказала она коротко.
Александра вошла, озираясь, будто в логово зверя. Села на краешек стула, протянула ногу.
Марина осмотрела — варикоз, запущенный, с тромбофлебитом. Плохо. Очень плохо. Надо было раньше лечить, а она запустила.
— Раздевайся, — велела Марина. — Буду мазь делать.
Александра засуетилась, стянула чулок, и Марина увидела ногу — сине-багровую, вздутую, с блестящей натянутой кожей.
— Долго терпела?
— Дак боялась... Думала, пройдет... А оно не проходит, хуже делается.
Марина смешала мазь — конский каштан, донник, арника, чуть-чуть бабушкиного запаса, что еще остался. Наложила повязку, объяснила, как менять, какие травы пить внутрь.
Александра сидела тихо, не дыша, боялась слово сказать.
— Ты это... — начала она, когда Марина закончила. — Ты не думай... Я тогда... погорячилась. Наслушалась людей, вот и... А ты не злодейка, я вижу. Ты лечить умеешь. Прости меня, Христа ради.
Марина долго молчала. Потом сказала:
— Иди, Александра Васильевна. Придешь через три дня, повязку поменяем.
Александра поднялась, дошла до двери, остановилась.
— Марин, а денег-то сколько?
— Нисколько. Иди уже.
Александра всхлипнула и выскочила вон.
Марина подошла к окну, посмотрела ей вслед. Соседка ковыляла по снегу, припадая на больную ногу, и все время оглядывалась, будто боялась, что ее окликнут и вернут.
— Простила? — спросила Марина у пустоты.
За правым плечом кто-то вздохнул. То ли одобрительно, то ли с сомнением.
— А что мне делать? — горько усмехнулась Марина. — Я сама не лучше. Я тоже грешница. Кто я такая, чтобы судить?
Вечером пришел Сергей.
Он теперь заходил почти каждый день — проведать, принести продукты, проверить, не замерзла ли, не заболела ли. И каждый раз находил повод остаться подольше — то чай попить, то дрова помочь поколоть, то просто поговорить.
Сегодня он принес тетради — официально вернули, с подписью и печатью.
— Держи. Все целы, ничего не пропало. Экспертиза подтвердила — народное творчество, никакой крамолы.
Марина взяла тетради, прижала к груди.
— Спасибо, Сережа.
— Да не за что... — он замялся, потом выпалил: — Слушай, Марин, а поехали со мной завтра?
— Куда?
— В паломничество. У нас в области, говорят, источники есть. Целебные. Монастырь там восстанавливают, батюшка хороший. Я хотел съездить, да одному скучно. А вдвоем веселее.
Марина посмотрела на него удивленно.
— Ты же вроде неверующий? Милиционер, коммунист...
— Коммунист, — усмехнулся Сергей. — Только партия уже того... рассыпается помаленьку. А душа, она, знаешь, у каждого есть. И у милиционера тоже.
Марина молчала, переваривая.
— Далеко ехать-то?
— Километров двести. На выходные обернемся. Машина у меня своя, «Нива», проедет везде.
— А если метель?
— А если метель, — Сергей улыбнулся, — значит, вместе застрянем. Не страшно?
Марина посмотрела на него долгим взглядом. На морщинки у глаз, на седину в висках, на добрые, усталые глаза.
— Не страшно, — сказала она тихо. — С тобой не страшно.
Всю ночь она не спала — собиралась, думала, молилась.
Впервые за много лет она встала на колени перед иконами — теми, что вернули вместе с тетрадями, — и долго шептала слова, которые помнила с детства. Бабушкины слова. Старые, как мир, простые, как дыхание.
— Господи, прости меня, грешную. Научи, как жить дальше. Дай сил исправить то, что можно исправить. И прими души тех, кому я не помогла, кого обидела, кому отказала. Особенно Катеньку. Пусть ей там хорошо будет, пусть ангелы поют, пусть солнышко светит вечно.
Она била поклоны, и слезы текли по щекам, и на душе становилось легче, будто камень с души падал.
Утром, чуть свет, заехал Сергей.
Марина вышла на крыльцо в старом бабушкином платке, с котомкой за плечами. Мороз пощипывал щеки, снег скрипел под ногами, небо было ясное, высокое, обещало хорошую дорогу.
— Готова? — спросил Сергей.
— Готова, — кивнула Марина.
Она обернулась на свой дом, на руины монастыря за ним, на заснеженные крыши городка.
— Я вернусь, — сказала она тихо, не то дому, не то монахиням, не то себе самой. — Я обязательно вернусь. Другой.
И села в машину.
«Нива» фыркнула, чихнула и покатила по заснеженной дороге прочь из городка, в неизвестность, в метели, в новый год, в новую жизнь.
За правым плечом кто-то тихо, ласково улыбнулся.
Глава 11. Паломничество
Дорога заняла больше времени, чем рассчитывали.
«Нива» Сергея бодро бежала по расчищенному шоссе, но за райцентром начались такие снежные заносы, что пришлось ползти еле-еле, буксуя, проваливаясь, выбираясь и снова проваливаясь. Сергей ругался сквозь зубы, крутил баранку, Марина молчала, вцепившись в сиденье, и смотрела в окно.
За окном была Россия.
Настоящая, северная, заснеженная, бескрайняя. Леса стояли вдоль дороги темной стеной, тяжелые ветви гнулись под шапками снега. Иногда попадались деревни — несколько изб, заметенных по самые крыши, редкий дымок над трубой, одинокий фонарь у колодца. Потом снова лес, снова снег, снова пустота.
Марина думала о бабушке.
О том, как они ездили вместе — давно, когда Марина была еще девчонкой. Бабушка собирала травы, ходила по деревням, лечила людей, а Марина сидела на печи, слушала разговоры, запоминала. Тогда все казалось простым и понятным. Есть добро и есть зло. Есть те, кто помогает, и есть те, кто мешает. Бабушка — добрая, значит, все, что она делает, — правильно.
А теперь...
— Ты чего молчишь? — спросил Сергей, покосившись на нее. — Замерзла?
— Нет. Думаю.
— О чем?
Марина помолчала, собираясь с мыслями.
— О бабушке. О том, как она жила. Она никогда не сомневалась, Сережа. Никогда. Знала точно: это можно, это нельзя. Вот эта трава — от кашля, эта — от сердца, этот наговор — от сглаза, а этот — ни в коем случае, потому что сила в нем темная. А я... я запуталась. Границы стерлись. Добро и зло перемешались. Я перестала понимать, где одно, а где другое.
Сергей слушал, не перебивал, только сбавил скорость, чтобы лучше слышать.
— А сейчас? — спросил он. — Сейчас понимаешь?
— Сейчас — да. Понимаю. Потому что дна достигла. Дна, ниже которого некуда. Когда девочка умерла из-за тебя — это дно. Когда на скамье подсудимых сидишь — это дно. Когда понимаешь, что все, во что ты верила, ты же и разрушила, — это дно. А на дне, говорят, есть одна хорошая вещь.
— Какая?
— Отталкиваться можно только со дна. Выше уже не упадешь. Можно только подниматься.
Сергей улыбнулся, тронул ее за плечо.
— Умная ты, Марина. Я всегда это знал.
— Умная, — горько усмехнулась она. — Умная, а жизнь себе и другим сломала. Хороша умная.
— Не сломала, — серьезно сказал Сергей. — Погнула. А гнутое выправить можно. Не вещь — душу.
Марина посмотрела на него с благодарностью и вдруг впервые за долгое время почувствовала — рядом есть кто-то, на кого можно опереться. Кто не осудит, не отвернется, не предаст. Кто просто будет рядом, что бы ни случилось.
— Спасибо, Сережа, — тихо сказала она.
— За что?
— За то, что ты есть.
Он смутился, отвернулся к окну, зачем-то протер запотевшее стекло.
— Ладно тебе... Ехать надо. Вон, кажется, поворот.
В монастырь они приехали уже в сумерках.
Он стоял на высоком берегу реки, окруженный старыми соснами, и казался вырастающим прямо из снега. Белые стены, золотые купола, синее вечернее небо над головой — все это было так красиво, что у Марины перехватило дыхание.
— Нравится? — спросил Сергей.
— Очень. Я никогда не была в таких местах. Бабушка в церковь ходила, но далеко, в район. А здесь...
— Здесь особое место, — кивнул Сергей. — Говорят, монахини здесь жили святые. При советской власти разогнали, кого убили, кого в лагеря. А теперь потихоньку восстанавливают. Из разных мест сестры съезжаются.
Они вышли из машины и пошли к воротам. Снег скрипел под ногами, мороз пощипывал щеки, а на душе было тепло и спокойно.
Их встретила монахиня — молодая, с ясными глазами, в черном апостольнике. Поклонилась, пригласила в трапезную, накормила ужином — простым, постным, но таким вкусным, что Марина съела две тарелки.
— Вы надолго к нам? — спросила монахиня.
— До воскресенья, — ответил Сергей. — Если можно.
— Можно. Места есть. Матушка игуменья благословит. А вы, — она посмотрела на Марину внимательно, — вы, наверное, не просто так приехали. У вас душа болит.
Марина вздрогнула.
— Откуда вы знаете?
— Вижу, — просто сказала монахиня. — У нас здесь все видят. Душа — она как свеча. У одних горит ярко, у других — коптит, у третьих — вот-вот погаснет. У вас, я чувствую, была буря. А теперь — затишье. Перед новой жизнью.
Она ушла, а Марина долго сидела неподвижно, глядя ей вслед.
— Что она имела в виду? — спросила у Сергея.
— То и имела. Что ты на правильном пути. Что здесь тебе помогут.
Ночью Марина не спала.
Она лежала в маленькой келье, на жесткой кровати, слушала, как за окном воет ветер, и думала. Думала о многом. О бабушке, о Катеньке, о себе, о Сергее, о монахинях за правым плечом, о тех, настоящих, что жили здесь когда-то.
Под утро она задремала и увидела сон.
Будто идет она по монастырскому двору. Лето, трава зеленая, цветы цветут, солнце светит. А навстречу ей идут монахини — много, целая процессия. И среди них — бабушка. Молодая, красивая, без клюки, в светлом платье, как на старой фотографии, что висела дома.
— Бабушка! — крикнула Марина и бросилась к ней.
Бабушка остановилась, обняла ее, прижала к себе.
— Ну вот ты и пришла, — сказала она ласково. — Я ждала.
— Бабушка, прости меня...
— Тсс, — бабушка прижала палец к губам. — Не надо. Я знаю. Я всегда знала. Ты ошибалась, но ты нашла дорогу назад. Это главное.
— А что мне делать? Как жить дальше?
— Живи, — просто сказала бабушка. — Живи и помогай. Не за деньги, не за славу — за просто так. Потому что можешь. Потому что дар у тебя. Потому что сила — она не твоя, она через тебя идет. А ты только проводник. Поняла?
— Поняла, — прошептала Марина.
— Ну и хорошо, — бабушка улыбнулась. — А теперь просыпайся. Тебя ждут.
Марина открыла глаза.
В келье было светло, за окном сияло солнце, на стуле сидел Сергей и смотрел на нее.
— Ты плакала во сне, — сказал он тихо. — Всё хорошо?
— Всё хорошо, — Марина улыбнулась сквозь слезы. — Всё очень хорошо. Я бабушку видела. Она сказала, что я на правильном пути.
Сергей облегченно вздохнул.
— Ну и славно. Вставай, завтракать пойдем. А потом к источнику пойдем, окунаться. Матушка благословила.
Источник был в лесу, в получасе ходьбы от монастыря.
Они шли по тропинке, протоптанной в снегу, и Марина вдыхала морозный воздух, слушала, как снег скрипит под ногами, и чувствовала себя почти счастливой.
У источника уже стояла деревянная купальня, и несколько паломников — видно, приехали раньше — ждали своей очереди.
— Не боишься? — спросил Сергей. — Вода ледяная.
— Не боюсь, — ответила Марина. — Хуже того, что я пережила, уже не будет.
Она разделась в маленькой кабинке, надела длинную рубаху, которую дали в монастыре, и вышла к купели.
Вода была черной, как зеркало, и пар поднимался над ней.
Марина перекрестилась, прошептала: «Господи, благослови» — и шагнула вниз.
Холод обжег тело, перехватил дыхание, заставил сердце биться часто-часто. Она окунулась с головой, вынырнула, выдохнула — и вдруг почувствовала, как что-то уходит. Какая-то тяжесть, которая давила на плечи все эти месяцы, вдруг поднялась и улетела, как птица.
Она вышла из купели, и Сергей накинул на нее огромное махровое полотенце, закутал, прижал к себе.
— Ну как ты?
— Хорошо, — выдохнула Марина, и зубы у нее стучали, но внутри было жарко, как в печке. — Очень хорошо. Я будто заново родилась.
Они пошли обратно в монастырь, и Марина все время оглядывалась на купель, от которой поднимался пар, и на лес, и на небо — ясное, синее, бесконечное.
— Спасибо тебе, — сказала она Сергею. — За то, что привез. За то, что рядом. За все.
— Не за что, — ответил он. — Я для себя старался. Чтобы ты была рядом.
Она остановилась, посмотрела на него.
Он стоял перед ней — высокий, сутулый, в простом тулупе, с обветренным лицом и добрыми глазами. Простой мужик. Милиционер из провинциального городка. Ни денег, ни связей, ни особых талантов.
Самый лучший человек на земле.
— Сережа, — сказала она тихо, — я тебя люблю.
Он замер, не поверил своим ушам.
— Что?
— Люблю, — повторила Марина. — Дура такая, поздно поняла. Но лучше поздно, чем никогда. Если ты еще не разлюбил меня после всего...
Он не дал ей договорить. Шагнул, обнял, прижал к себе так крепко, что у нее косточки хрустнули.
— Глупая, — прошептал он в ее макушку. — Да я тебя с первого дня люблю. Как увидел тогда, у бабки твоей, так и пропал. А ты все мимо, мимо... Думал, не судьба.
— Судьба, — ответила Марина. — Просто нам пришлось через многое пройти, чтобы друг друга найти.
Над ними сияло зимнее солнце, вокруг стоял заснеженный лес, а за правым плечом кто-то тихо, счастливо заплакал.
Глава 12. Возвращение к людям
В родной городок они вернулись под вечер воскресенья.
Марина смотрела в окно машины на знакомые улицы, на дома, на людей, идущих по своим делам, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Она вернулась. И вернулась не той, что уезжала.
— Останови здесь, — попросила она Сергея, когда они въехали в центр.
— Зачем?
— Мне кой-куда зайти надо. Ты езжай, я пешком дойду.
Сергей посмотрел на нее с сомнением, но спорить не стал. Только спросил:
— Вечером зайти?
— Заходи. Чай пить будем.
Она вышла, хлопнула дверцей, и «Нива» укатила в сторону его дома.
А Марина пошла пешком по знакомой улице, мимо магазинов, мимо гастронома, где когда-то Александра травила на нее сплетни, мимо старого парка, где они гуляли с бабушкой, мимо школы, где ее дразнили «ведьминой внучкой».
Она шла и улыбалась.
Потому что знала теперь точно: все, что было, — не зря. И боль, и потери, и падения — все это привело ее туда, где она должна была быть.
Она подошла к маленькому домику на окраине, постучала.
Дверь открыла та самая старуха — бабушка Катеньки. Увидела Марину, всплеснула руками, попятилась.
— Ты? Зачем пришла?
— Здравствуйте, — сказала Марина. — Я к вам. Помочь.
— Чем помочь? — старуха всхлипнула. — Дочка моя, Катенька, не нуждается уже в помощи. Ей там хорошо.
— А вы нуждаетесь. Я знаю, у вас сердце болит. И руки. И спина по ночам не дает спать. Я помогу. Бесплатно. Просто так. Потому что должна.
Старуха долго смотрела на нее, потом отступила, пропуская в дом.
— Заходи, — сказала тихо. — Заходи, коли так.
С этого дня жизнь Марины изменилась.
Она вставала затемно, топила печь, готовила травы и шла по людям. Пешком, потому что машины больше не было. В любую погоду — в мороз, в метель, в слякоть. К тем, кто не мог прийти сам. К лежачим больным, к одиноким старухам, к детям, которых не к кому было вести в больницу.
Она не брала денег.
Совсем.
Когда ей пытались сунуть рубль или продуктовый кулек, она отказывалась. Говорила: «Потом, когда поправитесь. Тогда и решим». А когда поправлялись — забывала взять. Или говорила: «Передайте другому, кто нуждается».
Сначала люди не верили. Думали, притворяется, что-то задумала. Потом привыкли. Потом пошла молва: «Марина-то наша, Варвариной внучка, совсем другой человек стала. Ни денег не берет, ни отказу не знает. Иди к ней, не бойся».
И шли.
Старухи, которых она когда-то отвергла. Мужики с больными спинами. Молодые матери с младенцами. Даже те, кто писал на нее доносы, — и те приходили, пряча глаза, и Марина принимала всех, никому не отказывала.
Александра Васильевна пришла через месяц — нога у нее зажила, но душа болела.
— Ты это... — мямлила она, стоя на пороге. — Я прощения пришла просить. За все. За сплетни, за письма, за суд. Прости, Христа ради.
Марина смотрела на нее долго, потом вздохнула.
— Заходи, Александра Васильевна. Чай будешь?
— Буду, — старуха всхлипнула. — Буду, Мариночка. И прости, если можешь.
— Прощаю, — просто сказала Марина. — Я сама много чего такого натворила, что мне теперь только прощать и просить прощения. Садись к столу.
Они пили чай, и Марина слушала Александру — про ее жизнь, про мужа, который пил и помер, про детей, которые разъехались и не пишут, про одиночество, от которого ночами выть хочется.
— Ты приходи, если что, — сказала Марина на прощание. — Помогу чем смогу. И просто так приходи — чай пить. Одной-то тяжело.
Александра ушла, утирая слезы, а Марина долго сидела на кухне и думала о том, как все странно устроено. Враг оказался не врагом, а просто несчастной одинокой женщиной. А настоящие враги — те, кто улыбался в лицо, а за спиной продавали, — они просто исчезли. Как Кирилл. Как те богатые клиенты, которые клялись в вечной благодарности, а когда случилась беда, даже не позвонили.
— Люди, — сказала она пустоте. — Странные они, люди. Но хорошие. В основном хорошие. Просто запутанные.
За правым плечом кто-то согласно вздохнул.
Весна пришла в тот год ранняя.
Уже в марте закапало с крыш, зазвенели ручьи, показались первые проталины. Марина шла по городу, дышала весенним воздухом и чувствовала, как внутри тоже все тает, оттаивает, оживает.
Она зашла на кладбище.
Сначала к бабушке. Постояла, поправила крест, положила свежие цветы — первые подснежники, которые насобирала в лесу.
— Здравствуй, бабушка, — сказала она тихо. — Я живу теперь по-новому. Как ты велела. Ни денег не беру, никому не отказываю. И знаешь — легко стало. Будто гора с плеч. И сила вернулась. Не та, прежняя, а другая — светлая, спокойная. Спасибо тебе за все.
Потом пошла к Катеньке.
Маленькая могилка была ухожена — видно, бабушка приходила. Марина положила цветы, присела на скамеечку.
— Здравствуй, девочка, — шепнула она. — Я к тебе. Спасибо тебе. Если бы не ты, если бы не твоя смерть, я бы так и осталась слепой. Ты меня спасла. Ценой своей жизни. Прости меня, что так вышло. Я теперь бабушку твою не брошу. До конца с ней буду. И тебя помнить всегда.
Солнце светило сквозь голые ветки, птицы пели где-то вдалеке, и Марине вдруг показалось, что она слышит детский смех — легкий, звонкий, счастливый.
Она улыбнулась, встала и пошла домой.
Сергей ждал ее у калитки.
Он теперь заходил каждый вечер — чай пить, дрова колоть, просто сидеть рядом. Они не говорили о любви — слова были не нужны. Она просто знала, что он есть. И это было главное.
Сегодня он был какой-то странный — мялся, отводил глаза, крутил в руках фуражку.
— Ты чего? — спросила Марина.
— Марин, я это... — он запнулся, потом выпалил: — Выходи за меня замуж.
Она замерла.
— Что?
— Замуж, говорю, выходи. Я понимаю, у меня ничего нет — ни квартиры, ни денег, ни связей. Но я тебя люблю. И всегда любил. И буду любить. И если ты согласишься, я... я счастливее человека на земле не будет.
Марина смотрела на него и чувствовала, как к глазам подступают слезы.
— Глупый, — сказала она тихо. — Ты что, не понимаешь? Ты у меня есть — это уже все богатство. Ничего другого не надо.
— Так согласна?
— Согласна, — она шагнула к нему, обняла. — Конечно, согласна. Дурачок ты мой хороший.
Он подхватил ее на руки, закружил по двору, и они смеялись оба, как дети, и солнце светило, и снег таял под ногами, и жизнь начиналась заново.
За правым плечом кто-то тихо, счастливо заплакал и засмеялся одновременно.
Свадьбу сыграли в мае.
Скромно, без гостей — только расписались в загсе да посидели вечером вдвоем на кухне с бутылкой шампанского.
А наутро Марина пошла к людям.
Она теперь лечила всех подряд — и старух, и детей, и мужиков, и даже тех, кто когда-то был против нее. Очередь к ее дому выстраивалась с утра, но она не отказывала никому, даже если приходилось работать до ночи.
Денег не брала. Совсем. Жили на Сергееву зарплату да на то, что люди приносили в благодарность — кто хлеба, кто молока, кто дров на зиму.
И Марина была счастлива.
По-настоящему. Впервые в жизни.
Потому что знала теперь: счастье — это не в деньгах. Не в машинах, не в хрустале, не в дубленках. Счастье — это когда ты делаешь то, для чего родился. Когда помогаешь тем, кто нуждается. Когда рядом есть человек, который любит тебя просто так, без всяких условий.
И когда за правым плечом — не пустота.
А тихое, ласковое дыхание тех, кто ушел, но не ушел совсем. Кто всегда рядом. Кто ждет. Кто верит. Кто любит.
В конце мая, в один из теплых вечеров, Марина сидела на крыльце своего дома и смотрела на закат.
Солнце садилось за руины монастыря, золотило камни, делало их живыми, теплыми. Где-то пели птицы, пахло молодой зеленью и первой сиренью.
Сергей возился в огороде — сажал картошку, кряхтел, ругался на проволочника.
А Марина сидела и думала о том, как все странно устроено. Сколько всего пришлось пережить, чтобы прийти к простой истине: главное — это любовь. К людям. К жизни. К тому, что делаешь. К тем, кто рядом.
За правым плечом кто-то тронул ее за плечо.
Марина обернулась.
Никого.
Только ветерок шевелил занавеску на окне.
Но она знала — они здесь. Бабушка. Монахини. Катенька. Все, кто ушел, но не ушел совсем. Все, кто ждал, пока она очнется, пока поймет, пока вернется.
— Я вернулась, — прошептала Марина. — Я дома. Спасибо вам.
И ей показалось, что в ответ ветер принес тихий, ласковый шепот:
«Мы знаем. Мы всегда знали. Живи, девочка. Живи и помогай. Мы с тобой. Всегда. За правым плечом»
Эпилог
Прошло три года.
Марина и Сергей жили в том же доме, только теперь он был отремонтирован — Сергей своими руками перекрыл крышу, поставил новые окна, пристроил веранду, где Марина принимала пациентов.
Пациентов стало еще больше. Теперь к ней приезжали не только из области — из других городов, даже из Москвы. Но она по-прежнему не брала денег. Только то, что люди сами приносили в благодарность.
Александра Васильевна стала своей — приходила почти каждый день, помогала по хозяйству, нянчилась с соседскими детьми, и они с Мариной подолгу сидели на кухне, пили чай и разговаривали о жизни.
Кирилла Решетникова Марина больше никогда не видела. Говорили, что его кооператив разорился, что он уехал куда-то на юг и пропал. Марина не желала ему зла. Просто вычеркнула из памяти, как плохой сон.
А Сергей... Сергей был рядом. Каждый день. Каждую ночь. Каждую минуту. И Марина просыпалась по утрам с улыбкой, потому что знала — он здесь, он дышит рядом, он любит.
Иногда, в тихие вечера, когда солнце садилось за монастырь, она выходила на крыльцо и долго смотрела на руины. Они уже не пугали ее. Они стали частью ее души.
За правым плечом всегда кто-то был.
То ли бабушка. То ли монахини. То ли Катенька. То ли просто ветер.
Но Марина знала — они здесь. Они ждали. Они дождались.
И она жила.
Жила так, как завещала бабушка.
Для людей.