перемер рассказ

                -1-

    -Вячеслав, зайди-ка,-произносит старший геолог, мужчина крепкого
    телосложения, встретившись со мною утром в геологическом отделе нашей               
    конторы глубокого бурения.
 
    - Иду,- отвечаю я и через пару-другую секунд стою в его кабинете у огромного          
    стола, безобразно заваленного какими-то бумагами, картами и диаграммами.
    -Вячеслав, как ты хорошо знаешь, на буровой у Петрова через несколько дней
    состоится вскрытие нефтегазоносного пласта, и это должно произойти на глубине
    две тысячи двадцать два метра. Сегодня же на утро, как доложил мастер, уже
    было тысяча девятьсот пятьдесят... видишь, совсем рядом, надо проверить,
    правильны ли цифры, не ошибаются ли буровики. А вот этого-то допустить никак
    нельзя... ты ведь прекрасно понимаешь, чем это грозит? Поэтому срочно выезжай
    туда, вместе с кем-нибудь из лаборантов, произведите измерение, или по-               
    нашему, перемер, бурового инструмента и если окажется, что до пласта-то еще               
    далеко, то тогда, пусть пока бурят... только позвони... понял?
    - Понял, Алексей Сергеевич,- киваю головой я. 
    - Кого думаешь взять?
    - Микулина Виктора.
    - Кого, кого? Микулина?
    Тут он приостанавливается и, несколько округлив глаза, решительным тоном
    произносит,- да ну, подожди... постой... с какой стати, это тот, небольшого
    роста, светлый такой, что недавно у нас? Нет, не надо! Давай-ка лучше Попову
    Наталью... порядочная и аккуратная женщина! Ну а самое-то главное
    исполнительная... чего уж нам тут... и не хватает, да и с опытом-то твоим
    пока еще не совсем все понятно.
    -Нет, нет, Алексей Сергеевич, согласен... я думал о ней, нормальная, только
    вот у нее в последнее время все проблемы какие-то... дети стали что-то
    болеть, да и наверняка ночью придется работать... под открытым небом... в
    непогоду, льет ведь. А если задержимся... ей-то как бы не с руки будет, ну
    и потом ей нужно будет после перемера остаться на буровой... следить за
    раствором, удельным весом...
    - Какой-то ты сердобольный... сердобольный Вячеслав,-говорит благосклонно
    улыбаясь, старший геолог и тут же, точно б по какой-то команде, как
    отрезает,- ну да ладно, бог с тобой... хорошо... смотри сам, как лучше,
    приедешь, сразу же доложи! А насчет лаборанта, подумай, бросает он во след,-
    пока не проявил он себя у нас...
    -Какой-то, да какой-то... не сердобольный вовсе, а праведный,- возмущаюсь про          
    себя я,- хочу чтоб все было нормально, по совести... а то нашли что сказать,
    ведь жалко ж, все - таки люди, такие ж как и мы,- мысленно парирую я,
    несколько воспаляясь, от, как мне кажется, несправедливо высказанного, в мой,
    адрес упрека,- а потом с Микулиным-то мы вроде как... ничего, сошлись...,
    грубоват конечно, порой как бы дурака валяет... хамит, особенно когда в обед,
    в шахматы играем... то и дело просит переходовку устроить. Но тут и моя,         
    наверное, вина есть, поддаюсь на уговоры-то...хотя, быть может, кто знает ... 
    и зря...

                -2-

 
   Зеленый и совершенно, как говорится, убитый грузовичок, так называемый,   
   зилок, груженный глинопорошком под самую, что называется, завязку, едва               
   осиливает разбитую, колеистую, да и почти что полностью залитую водой дорогу.            
   И до того местами изъезженную, что уж лучше б, так и вертится, порой, в      
   голове, взять бы, да и плюнуть, на эту, точно б, позабытую богом дорогу, с ее               
   вывертами, да причудами. Чем, как говорится, маяться, да переносить, на своей,       
   скажем так, собственной шкуре, разные там разности. А вот ежели же никаких
   препятствий, то уж тогда, все, конец мучениям. И после этого уж никакому
   ездоку не угнаться будет за нами, временами испытывающими, невесть что, в без
   конца болтающейся кабине. Где то и дело идет разговор, правда не всегда
   приятный.

   Вот и опять.
   -Вячеслав, а зачем нам нужен этот перемер... извини... ,долбанный,- вновь   
   слышится голос Микулина. После чего лаборант замолкает и начинает ерзать,          
   словно бы пытаясь избежать неких укусов, но вскоре опять раздается,- вот-вот
   именно этот, уже считай никому ненужный теперь... перемер. Вот ведь надо ж
   какая мура... работы много, да еще и грязной такой, а выходит-то все как бы
   зазря, ибо геофизики же есть, правда раньше их не было, но вот ныне-то сколь
   угодно. Свой прибор спустят в скважину- вот вам и глубина с цифрой. И тогда
   перемер-то наш, я бы так сказал, как козе баян получается.
   Как обычно с усмешкой в голосе, говорит Виктор, продолжая елозить на сидении.
   И это его обычная манера общения, как и у всех тех людей, у которых, похоже,
   уж слишком завышенное о себе мнение. Кто-то по-другому скажет, а он вот так,
   несколько как бы с подковыркой. Что, вообще-то, говорит само за себя, и многое
   в жизни того или иного субъекта объясняет. Я же к подобного рода вещам привык
   и на всяческие там детали издавна не обращаю никакого внимания. Само собой,
   если они и прямо, да и хотя и косвенно, не влияют на тот или иной,
   происходящий в принципиально-важный момент, процесс.
   - Допустим... проверить тех же самых геофизиков,- спокойно и невозмутимо
   отвечаю я, поглядывая в окно, при этом чувствуя себя как-то неловко,
   дискомфортно и даже вроде как глупо, от такого неожиданно выданного в мой
   адрес афористического выраженьица. Ибо с первого же абцуга не знаю как и
   поступить. И так  как бы нельзя и вот этак. Не ссориться же сейчас, тем более,   
   здесь в дороге, в преддверии такого важного и сложного предприятия.
   -Уж слишком это дело деликатное - вскрытие нефтегазоносного пласта. Ты ведь,
   наверное, и сам все это прекрасно, сейчас, понимаешь...
   - Ну да, конечно... но все-таки, ежели можно по - легче и проще, то почему же
   нельзя, а то давай... мучайся, пыхти... вы уж разберитесь, само собой
   разумеется, не ты, это я так, в принципе, просто ведь надо ж кому-то это
   сказать, мы что враги себе...
   Его, сидящего между мной и водителем, вдруг подбрасывает, да так, что он тут
   же, непонятно как, оказывается повернутым ко мне спиной. Что, естественно,
   воспринимается мною, как отсутствие у него сейчас всякого желания к
   продолжению разговора. По его мнению кажущегося слишком уж заумным, да еще и
   прижимающим  его, в каких-то особых  правах.
   Далее же приподняв, несколько необычно, и как-то по-особому, точно гусь, свою
   голову, он начинает пристально, но явно не по-настоящему, а, скорее всего,
   нарочно смотреть, сквозь стекло, вдаль. Где вообще-то, ничего такого

                -3-

   интересного вроде как и не виделось. И тем не менее все же, по ощущениям,
   стало казаться, что его взгляд был как бы специально направлен в эту самую
   даль. Тем самым подтверждая, что вот он и выразил все то, что хотел. И теперь
   уж ему ничего больше и не надо.
   - Нет, ни в коем случае... пока рано отказываться, суховато отвечаю я, и
   смотрю на часы. 
   
   На предприятии Микулин совсем недавно. Но меньше, чем я. Я работаю около года,
   после окончания техникума, а он и того меньше. Причем, поступил он сюда, как
   ни странно, из редакции. Поменяв свою, вообще-то говоря, умственного труда
   работу, на работу, по сути дела, самого настоящего рабочего-лаборанта
   буровых растворов. Что, конечно же, на мой взгляд, да и не только на мой,
   выглядело как-то не совсем уж и обычно, а может даже и нормально. Ибо, шутка
   ли, скажем так, уйти на буровую, с такого, явно, тепленького местечка, где
   главным орудием-то труда всегда считалась и считается самая обыкновенная
   канцелярская ручка. В то время как на буровой, вообще-то, надо будет, что
   называется, пахать. То есть круглосуточно наблюдать и регулировать качество
   бурового раствора, поступающего из скважины, приготовленного из глины, воды,
   да и других материалов. При этом лаборант, должен все время находится на
   открытом воздухе, в окружении загрязненного оборудования, да и, увы, постоянно
   измазанных в грязи буровиков. Не каждый отважиться на такое. При чем за это ж
   надо будет поплатится чем-то, принадлежащим, только ему. Что, в свою очередь,   
   означало, что ему, как бывшему тогда работнику умственного труда, в этом
   случае придется поступиться и собственной честью и достоинством и средой, где
   он какое-то время назад, имел местом своего пребывания, и где чувствовал себя
   вроде как своим. А к тому же еще эта его новая  предстоящая деятельность, уже
   тогда в момент поступления, давала ему понять, насколько ж он тяжела и опасна,
   и в какой мере потребует к себе того или иного отношения. Ибо с несоблюдением 
   некоторых определенных условий, может случиться, все что угодно,  вплоть до
   самого ужасного.
   Так, например, если буровой раствор окажется слишком уж легким, то может
   произойти выброс его из скважины. В результате чего произойдет сильный взрыв,
   а там и страшный пожар. Что приведет к разрушению буровой, ну и, конечно же,
   к  несчастным случаям.
   И тем не менее, несмотря ни на какие там, настораживающие обстоятельства,
   могущие преподнести, какие-либо, так называемые сюрпризы, Микулин решился
   прийти к нам. Чем удивил многих, тут же предположивших, что поводом-то для
   такого, скажем так, непростого решения, послужило некое своеобразие его
   характера.

   В разговорах на эту тему приводилось всякое, иной раз казавшееся мне не совсем
   понятным. Так, например, в обсуждениях о его способностях то и дело говорилось
   о случае, связанном, и не с чем-нибудь там необычном, а, как ни странно, с
   обыкновенной бутылкой коньяка. Якобы, оказавшегося в руках Виктора, после
   того как, он как-то раз, пытаясь доказать что-то, взял да и, поступил на спор
   в университет. И что, удивительно, сразу же после окончания школы. И пускай
   учиться в нем он не стал, но тем не менее, заявил о себе как, вообще-то, не
   глупом, если так можно выразится, человеке. Вместе с тем некоторое время назад
   стала доступной и другая его история. Иначе говоря, супруга его - такая
   приятная и ухоженная собою женщина, будто бы дама некого элитного сообщества


                -4-

   и, пожалуй, вполне возможно, даже как бы настоящая красавица, как-то раз,
   начав стирку, обратилась за помощью к Виктору, лежащему тогда на диване с
   кучей книг и журналов.
   И вот, надо же, тот даже не пошевелился. Никакого внимания. Хотя, сразу же,
   как только услышал ее упреки, бросился оправдываться:
   -Да ну, не могет быть, не слышал.
   И сразу же захохотал.

   Человек он так, как, казалось бы, толковый, но с определенными понятиями и
   взглядами, иной раз совершенно не такими, каковые приняты в нашем обществе за
   правило.
   На вид вроде как компанейский, но это на первый взгляд. Поскольку ж
   компанейский он, лишь только для своего круга лиц. Для всех же остальных, как
   бы не свой, не нашенский, да и при том еще, и кичлив и заносчив.
   Вместе с тем в числе тех же самых своих, он как всегда, и весельчак и
   утешник, то есть, не кто иной, как душа компании.
   В то же самое время его почему-то всегда, прельщает внутренний мир того или
   иного человека, в душе которого он так бы и копался, да копался, выискивая
   для себя что-то такое, без чего ему, надо полагать, было б не обойтись. И при
   этом, найдя это самое что-то, тут же принимался рассуждать, да и давать по
   этому самому поводу разного там рода советы. И тогда, к примеру, не просто
   как какому-то незнакомцу , а уже как бы своему знакомому. Причем приставал
   он к нему с этими самыми советами так навязчиво и настырно, что вначале тем
   все это воспринималось как-то настороженно и даже вроде как враждебно, из-за
   своей, как он представлял это себе, двусмысленности, да еще какой-то там
   бестактности, в самой манере дачи советов.
   Однако уже потом, оказавшись бессильным перед напористостью своего советчика,
   соглашался с ним, правда, в большинстве случаев, как потом выяснялось, зря.
   Но если уж, у нашего героя вдруг обнаруживался какой-нибудь особый интерес.
   То уж тогда все, держись. Ибо сразу же бросался он, с тем, чтоб, так сказать,
   не упустить своего.
   И вот при такой-то степени своего развития и образа поведения, взял он как-то
   раз, да и накатал со своими приятелями, записку. О том, что, мол, тут-то, у
   такой-то редакции, между прочим, к которой он был, с некоторых пор, в
   претензии, ели, пили и развлекались такие-то неадекватные девицы. Хотя нет, не
   правда. Ибо, сказать по чести,- просто бывшие студентки медицинского колледжа,
   с которыми и он и его дружки, попытались было, поразвлечься. Но напрасно.
   Слишком уж, видно, привередливыми оказались. Хотя, в целом-то, все правильно
   произошло. Ибо, бог, как говорится видит, кто кого обидит. Так как, не
   следовало бы этим самым дружкам, к примеру, рукам своим волю давать. И тем не
   менее, как бы то ни было, а написанная Микулиным записка, будучи еще вложенной
   бутылку, уже вскоре загуляла по кабинетам городской администрации.
   И вроде как хотел он над одними подшутить, а над другими позлорадствовать, как
   бы в отместку за старое, но получилось, как говорится, как всегда. Хотел было
   одно, а вышло совсем другое. Отчего, так называемым, бедным девчатам, словно
   бы, на радостях приехавшим в больницу, чуть было не дали отворот-поворот. А
   вот насчет редакции-то, и сказать как бы нечего. Ибо та тут совершенно не при
   чем оказалась.
   И все же, несмотря на все эти, в некотором роде, странноватые и неприятные
   истории, взятые из его жизни, он, в новую для себя работу, кажись,
   включился. Может и не совсем как надо бы. Но в любом случае, с возложенными на
   него обязанностями, пока вроде как справлялся.

                -5-
 
   А между тем везущий нас автомобиль, тряская и не переставая вывертываться от
   всевозможных преград и препятствий, словно б как из кожи, как говорится, лезет
   с тем чтобы успеть к сроку.
   И мы, разумеется, желая себе того же, также, не сидим сложа руки. И хотя
   испытываем на себе, всяческие там, стеснения и неудобства, а другой раз и что-
   то несусветное. И тем не менее, не только, не чураемся, временами непростого и
   неприятного, относительно предстоящей работы, разговора, а даже наоборот, все
   более и более втягиваемся во все его перипетии, и, подчас, так остро и
   основательно,  что совершенно не замечаем всего того, что творится с нашими,
   головами, все чаще и чаще бьющимися о потолок.

   Однако, как ни говори, а когда-то всему приходит конец.
   И как только, перед нами вырастает, вначале высоченная сорокаметровая вышка, з
   затем и полностью вся буровая, может показаться, собранная, как бы из разного
   там хлама и металлолома, местами гнутого, замасленного, да и ржавого. Так
   сразу же и вырывается из груди: "Ну и Слава богу... приехали!".
   Хотя в целом-то, радоваться как бы и нечему. И тем не менее картина сия не то
   чтоб неприятна, а даже наоборот, я, целиком и полностью, так сказать, за нее.   
   И больше, мне даже не зазорно, пустить слезу при виде всего этого.
   Впрочем,, как бы то ни было, а вскоре окончившаяся выгрузка глинопорошка, из
   чего, как известно, готовят буровой раствор, выносящий с забоя скважины,
   вначале по трубам, а потом и желобам на поверхность все то, что оказывается на
   пути бура, дает нам вместе с бурильщиком возможность определиться. Что и как
   делать с поднимаемым, из скважины инструментом. состоящим из, так называемых,
   свечей, в свою очередь, собранных из свинченных между собою трех труб каждая.
   Да и долота, находящегося в самом низу этой самой, так называемой, буровой
   колонны, длиною, почти что целых, два километра.
   И пока решаем, чувствуем, как вместе с подступающей темнотой, на нас вдруг
   как бы наваливается освежительная прохлада, которая уже после, вкупе с
   несколько изменившейся в благоприятную сторону обстановкой, дает нам
   возможность ощутить и удовольствие и некоторое облегчение, а чуть позднее, и   
   вовсе склоняет нас к отдыху к отдыху. Этим самым, побуждая и меня и лаборанта,
   к неким ответным действиям, благо, что до, собственно, самого перемера еще
   далеко. На что мы, естественно, и реагируем, и, разумеется, каждый по-своему,
   то есть просто-напросто, отправляемся к будке мастера. Где через пару минут,
   встретившая там на атмосфера, заодно с несущимся с буровой, дорогим для
   сердца, ровным и убаюкивающим гулом, уже, определенно, настраивают на сон.
   И действительно, через какой-то, правда, не очень-то уж и продолжительный
   промежуток времени, один из нас засыпает. Я же, как бы исходя из чувства
   ответственности за возложенные на меня обязанности, специально смотрю в окно,
   чтобы как-то противостоять и сну и разным там беспокоящим меня мыслям, дабы не
   упустить самое начало порученного мне дела. Однако, как говорится, без
   надобности. Ибо лента-то для измерения свечей подготовлена давно, а вот что и

                -6-
   
   как делать каждому из нас оговорено еще задолго до, собственно говоря, нашего
   перемера. Мне измерять, совместно с верховым, а Микулину - вписывать
   результаты измерений в блокнот по моей команде.

   И все же, как ни поверни, а природу не обманешь. Потому как раз и вдруг что-
   то непонятное происходит со мной, руки и ноги становятся какими-то ватными,
   появляется зевота, а там и глаза мои начинают потихоньку смыкаться.

   Ослепляющие и жгучие солнечные лучи, словно бы желая выхвастнуться, чего они,
   как говорится, стоят, то и дело выхватывают из окружающей среды все то, что
   им кажется необычным и поразительным и тут же выставляют все это как бы
   напоказ. Этим самым как бы говоря-дескать, вон... полюбуйтесь-ка...насколько
   ж ярко и выразительно выглядит крыша того или иного домика, или макушка той
   вон отдаленной церквушки. В то же время почему-то игнорируя другие строения,
   или , как угодно, композиции, не менее живые и красочные и внешне и, в
   особенности, внутренне, согласно своему виду.
   А между тем те же самые горячие и высокомерные лучи как бы обливают и меня.
   Как ни странно, стоящего посреди огромного и безбрежного поля, по которому,
   как по морю, бегут почему-то разноцветные волны. За моей же спиной буровая. И
   она точно также как и, какая-то уточка, плывет, покачиваясь, из стороны в
   сторону, со своею вышкой и гудящими дизелями, дымящимися, как у паровоза,
   трубами, выбрасывающими снопы искр и клубы черного и едкого дыма. А с ними
   еще и шумящими насосами, перекачивающими с забоя скважины на поверхность к
   желобам буровой глинистый раствор. Где, странное дело, ни с того ни  сего, и
   точно б по какой-то команде, начинают заводится какие-то фитюльки, навроде
   неких морских организмов. Тех самых, давно отживших, хотя и далеко не
   единственных, из числа многих других созданий, из чего, как известно, и
   образуется, так называемое, черное золото. Но отчего-то вокруг них, как ни
   странно,, видимо-невидимо каких-то маленьких, малюсеньких, намного меньше
   спичечной головки пузырьков, то и дело лопающихся и тут же вновь, бурно
   нарождающихся, и быстро плывущих в сторону насосов. Число их непрерывно 
   увеличивается, и не просто увеличивается, а множится, умножается, да еще так
   стремительно, что уж вот-вот и заполонит собою все вокруг. При этом
   распространяя какой-то поразительно знакомый запах.
   И вдруг волосы мои как бы встают дыбом. Словно б отзываясь, на эту странным
   образом разворачивающуюся передо мной, картину, и хотя представляющую собой
   что-то очень уж близкое, чуть ли не родное со времен учебы, однако, боже
   упаси, от такого зрелища, могущего завершиться, даже страшно сказать, весьма и
   весьма печально.
   И действительно, правда, что есть-то есть.
   - Так то ж, тот самый, злополучный нефтяной газ,- мелькает в моей голове,
   чего мы так упорно и мучительно долго ищем и который, увы, не только
   благодатен, принося много чего хорошего, но и очень уж опасен в силу своей
   природы.
   И тут я отчаянно кричу:" Лаборант... смотри, что делается на твоих-то желобах,
   ты где? Срочно сюда... раствор меряй... готовь, утяжеляй...".
   И просыпаясь, вижу. Передо мной в выжидательной позе, чуть наклонившись над
   лавкой, стоит и смотрит, не моргая, то на меня, то на лаборанта, нетерпеливо
   переминаясь с ноги на ногу, старший смены-бурильщик Иванов, на вид несколько
   мужиковатый и, похоже, уже много повидавший на своем веку.

                -7-

   - Вячеслав, минут через десять начнется подъем инструмента... вставайте!
   - Хорошо,- едва слышно бормочу я , с трудом поднимаясь с лавки, при этом
   находясь под впечатлениями чего-то такого непонятного, туманного и тем самым
   пугающего, от чего мне как -то не по себе. Вместе с тем уж никаких сил нет как      
   тянет на сон, тем более, что и времени-то уже без малого час ночи.
   Бросаю взгляд на Микулина. Но тот, ровно б ничего не замечая,  все также , как               
   и прежде, спокойно лежит, запрокинув голову набок и поджав под себя ноги.
   - Виктор, подъем, вначале тихо, а затем все смелее и решительнее повторяю я.
   Но, увы, как говорится, даром. Тогда я трясу его. Однако и на этот раз,      
   ничего, и только спустя секунду-две, едва слышу:" Сейчас... подожди... постой!
   Внезапно мигает свет и тут же на буровой разражается грохочущий дребезг
   лебедки, как видно, уже полностью приготовленной к подъему инструмента.
   - Вставай, вставай... быстрей!- поторапливая лаборанта, кричу конец я, и
   бросаюсь, с какой-то внезапно охватившей меня смутной тревогой, в темноту
   ночи, где, как оказывается, совершенно не ко времени дует холодный и
   пронзительный ветер и моросит мелкий и противный дождь.
   И уже в скором времени разбираюсь с вытащенной из-за подсвечника мерной
   лентой, достаю карандаш, блокнот для записей и, краем глаза с нетерпением
   выглядываю лаборанта. Однако, напрасно, его как не было, так и нет.
   И тем не менее, несмотря ни на что, мы вместе с бурильщиком снова и снова
   беремся объяснять верховому, приемы обращения с лентой, в который раз
   показывая как и каким образом определять длину свечи. И как только по его
   внешнему виду становиться понятным, что до него, мы все ж таки, как бы
   достучались, отправляем его на верх. Где вскоре и наблюдаем, как его ладная и
   ловкая фигура, легко и свободно управляется с возложенными на нее
   обязанностями.
   А тем временем барабан лебедки, все более и более разгоняясь, наматывает на
   себя толстый стальной трос, потрескивающий, как дрова в печи, от громадной
   тяжести инструмента.
   И как только первая свеча оказывается полностью поднятой, барабан
   останавливается, верховой набрасывает на ее верхний конец клюшку с лентой, а я
   внизу, прикладывая эту ленту к ее нижнему концу, определяю длину. Цифру же,
   из-за отсутствия лаборанта,  заношу в блокнот сам, что, конечно же, и неловко
   и неудобно. Да и на это уходит какое-то определенное время, причем, увы,
   несколько большее, чем это предусмотрено установленными нормами, так как
   приходиться и отвлекаться и перенастраиваться, делая и за себя и за
   лаборанта работу, включающую в себя и замеры и ведение записей, и много чего
   еще такого другого.
   Вот и получается-то, что своими последующими действиями, уже теперь более
   длительными, я как бы иной раз сдерживаю буровиков в их действиях, и не даю
   им, как обычно, работать, ну а самое-то, конечно же главное для чего они все   
   здесь и находятся-зарабатывать. Ибо вынуждаю их, работающих сдельно,
   пережидать все эти мои, скажем так, манипуляции, напрямую сказывающихся на их
   собственной выработке. Что вызывает у них глухое раздражение. Однако вида они,
   естественно, не подают. А посему, чтобы наверстать упущенное и войти в норму,
   требуется от бурильщика себя вести согласно складывающейся обстановке. Иначе
   говоря, то и дело корректировать и свои действия и действия своих подчиненных.
   Для чего и используется им, в тот или иной момент и сила его голоса и
   устрашающие постукивания молотком по трубам. Что вообще-то, ускоряет работу
   буровиков. Однако наряду с этим приводит и к путаницам и ошибкам, еще более
   усугубляющим ситуацию и увеличивающим потери, прямо сказывающимся на их
   выработке.

                -8-

   Мне же от всей этой как бы канители становиться как-то не по себе, неловко и
   даже в некоторой степени стыдно, что, по большому счету, отражается и на моем
   поведении, которое все более и более подвергается кое-каким сомнениям.
   Означающим, что, я как некое должностное лицо, ответственное за перемер, вдруг
   начинаю чувствовать и какую-то собственную вину. Поэтому, чтоб как-то
   оправдаться, да и поменять о себе подобного рода суждения, стараюсь 
   подсуетиться, по какой причине, и нервничаю и излишне тороплюсь. Отчего и
   получается-то не всегда и ровно и гладко. Слышу, что не справляюсь, а
   подсобить-то, все равно, как бы и некому, да и судя по всему, не выйдет. Ибо
   как не горел свет в окнах будки, так и не горит.
   Пойти же за лаборантом буровики просто так не дадут. Оговорят. Скажут так,
   мол, и так, а вот здесь-то ты уж сам виноват. И мы, дескать, ту не при чем, и
   прерываться, естественно, не будем. Это ж наша зарплата. И, мало того,
   как я чувствую, еще и вставят, ну и цацу же ты нам тут привез. Все работают,
   работают, а она, видите-ли изработалась, устала, отдыхает. Да еще и добавят,
   с издевкой, что это, дескать, не резон, чтобы у нас там наше время отымать.
   И все это когда-нибудь, да и припомнят, и при любых раскладах и
   обстоятельствах, прямо или косвенно найдут, как и каким способом ответить,
   на такие, если так можно выразиться, выкрутасы. Причем неважно, теперь или
   потом, и окажутся, по-своему, правы.

   - Чего с ним...ума не приложу,- лихорадочно размышляю я, и вновь произвожу
   замер очередной свечи.
   А между тем, усилившийся ветер и дождь, еще более выделываются своими
   мерзопакостными номерами, постепенно обращая всех нас в неких мокриц. Голова и
   руки промокшие, спина и ноги в липкой и какой-то зловонной грязи отчего мне,
   порой становиться так неприятно и дискомфортно, что хоть плач.
   - Надо же... уму непостижимо... неужели забыл... или не слышал?- продолжаю
   мучиться я.
   И странное дело, вдруг почему-то представляю себе Попову Наталью, нашу
   лаборантку, мать троих детей, работающую у нас то-ли пятнадцать, то-ли
   двадцать лет, маленькую и аккуратную такую, с большими жизнерадостными 
   глазами. И по какой-то совсем уж непонятной для меня причине, настолько
   заметную и пользующуюся таким ощутимым авторитетом, что стоит зазвучать ее
   голоску, так сразу ж все и оборачиваются. И тут же кланяются. На встречу этой
   внешне, как бы простодушной, в действительности же непростой, человечной,
   всегда    тщательно ухоженной, а главное, честной и работящей, в общем, как ни 
   говори, а чистой воды труженице, не в пример некоторым.
   Здесь я почему-то опять начинаю коситься в сторону будки, и, странное дело,
   уже вижу ее как-то по-другому. То есть впервинку, чувствую в ней что-то   
   отталкивающее.
   - Так-то будто бы нормальный, способный, но в то же время какой-то черствый,
   сдержанный... да еще и некий холодок в его глазах чувствуется. Вроде б ничего
   плохого не говорит, улыбается и даже будто бы встрече рад. А вот смотрит
   своими белесыми, с прищуром глазами, и как бы ни видит, не вправе сказать, что
   презирает, но все равно, как-то не хорошо от его взгляда, делается. Да к тому
   же еще и несет от него каким-то напускным превосходством, потихоньку
   принимающим вид чуть ли не полного пренебрежения. Так видно, и хочет сказать,
   чего, мол, надобно-то. Понятно, небось, это и спорно, что-то кажется, но ведь
   такое ж не придумаешь. Хотя откуда оно. И пускай и в образовании-то его и нет,
   да и в возрасте тоже, однако ж, как ни говори, а вот чувствуется оно и все
   тут.

                -9-

   И тем не менее несмотря ни на что в последующем без конца утешаюсь, но уже с
   определенной долей сомнения:" Однако ж, он ведь сказал-сейчас, явно слышал-
   сейчас... значит должен прийти.".
   Впрочем легче от этих мыслей не делается. Уже три часа ночи, и все сильнее
   клонит ко сну. С чего действия мои кажутся какими-то механическими: подняли
   свечу, замерял, записал, опять подняли, и так снова и снова.
   В блокноте несколько столбцов цифр. Первые из них ровные, как у какого-то
   хорошего ученика, далее же в некотором роде, несколько аляповатые, но зато
   потом, не приведи господи, и вовсе как бы накарябанные какой-то неумелой или
   уж совсем безграмотной рукой. А тут еще и грязь, бесит, превращая записи мои в            
   как бы не читаемые. Ибо иногда случается такое, что хоть волком вой. Потому
   как при отвинчивании очередной свечи, огромные шматки грязи, взметнувшиеся
   было вверх, вдруг неожиданно встают и тут же устремляются обратно вниз,
   попутно, так сказать, одаривая всех, участвующих в процессе измерения,
   очередной партией раствора. Благодаря чему, увы, и возникают подобного рода
   неприятности, можно сказать, дополнительно вносящие, и не то чтоб
   незначительные, а могущие коренным образом повлиять на конечные результаты
   моей работы.
   - А может завидует чему-то... а?-отчего-то опять приходит на ум,- а впрочем
  чему?
  И тут же в сердцах начинаю рассуждать,- ну да бывает. Вот к примеру, два
  сверстника. Сегодня один начальник какой-то, после института поставили. А
  другой-простой, так сказать работяга, ничего не окончил. И вот второй завидует
  первому, задаваясь вопросом- как это? Однако ж молчит, видно все же что-то
  понимает. Потому как наверное стыдно делается, когда в голову приходит
  расхожее выраженьице- было б тебе учиться.
  Нахолаживает, и по всему чувствуется, как постепенно у меня начинаю студенеть
  и руки и ноги. И в целом все мое тело, как в лихорадке дрожит.
  Я уже не смотрю в сторону будки, ибо это вызывает во мне все более возрастающее
  недовольство, постепенно переходящее в весьма сильную степень раздражения, что
  сказывается и на работе. Правда в нее, я уже как бы втянулся, и от буровиков,
  уловив их настрой уже не отстаю. Что конечно же дорогого стоит. Отчего еще
  больше суечусь. Хотя теперь уж все эти хлопоты, мне как-то не в тягость, тем
  более, в том виде, как это было до сего времени.
  - Почему не пришел... чего тут такого... либо дурак, либо еще кто. Ведь вот
  надо же... на новой же должности... приняли поверили, пошло, можно сказать, на
  встречу...держаться бы надо, да держаться. Уволят же,- снова пускаюсь в
  рассуждения я.
  И в этих рассуждениях вдруг начинает высвечиваться некое самоосуждение, само
  собой вызывающее в моей душе что-то сострадательное, и не к кому-либо, а, как
  ни странно, к самому себе.
  И вправду, другой раз, такое на меня найдет, так, например, почему-то
  нехорошо сделается. Словно б я тут ошибся, скажем так, маху дал. И меня к
  примеру, так и эдак все костят, да костят. И пускай признался уже, повинился, а
  без разницы, аж до слез обидно. И все потому, что постоять-то за себя у меня
  нет, как говорится, никаких силенок.
  А между тем лаборант-то наш никуда не делся, и все также, как бы горячит мою
  душу.

                -10-

  - А так что, да нет, однако ж не дурак, раз свое время, как-то взял, да и,
  будто б понарошку, и поступил, значит что-то не то, другое! Может на меня зол?
  Ну а я-то тут при чем? Вроде б не ругались... хотя, разве что б, какое-то время 
  назад, как будто б в чем-то не сошлись. Видите-ли суждения мои не понравились,
  слишком уж, видно, праведными показались. Ну да ерунда все это, чего не бывает.
  У всех что-нибудь, да и выходит. Может с бригадой что-то не то? Но ведь
  работает-то... словно б со вчерашнего дня, да и чего им делить-то. И те и эти..
  сами по себе. Поди, поди норов... а какой...
  И тут в мыслях своих неожиданно срываюсь :" Вот каков...  гад!
  Как-то непонятно как произошло. Не думал не гадал, а так вышло и точка!
  - А может так оно и есть? Гад!
  Раньше б за такое скоропалительное умозаключение разозлился бы, не принял, а
  тут вроде как, ну и что с того... бог с ним, все правильно.
  - А то как же, так оно, пожалуй, и есть, что и заслужил. И нет здесь ничего
  такого непохвального. Вот только как-то не ко времени все это. Хотя пусть бы
  и так, ибо ничего уж тут нам с этим, так сказать, и не сделать. Жизнь есть
  жизнь, и она бытует по своим законам, между прочим, позволяющим каждому из нас
  добиваться своего, но в пределах, скажем так, существующего порядка.
  А между тем добавилось еще часа полтора с момента начала подъема инструмента.
  Однако, странное дело, хуже, относительно, самого процесса измерения не стало.
  Вот только, кое-какие ошибки, как на зло, не исчезают, все чаще и чаще
  заявляя о себе. Иначе говоря, то прочитал не так как надо, то не те данные в
  блокнот занес, а две свечи вообще замеряю дважды, выпустив из рук ленту при
  внезапном порыве ветра. Отчего становлюсь причиной, для очередных, и хотя и не
  афишируемых, не вполне, так сказать, для меня понятных намеков буровиков.
  Однако, вроде как полегчало. И более того, я уже в некотором роде освоился,
  стерпелся и привык и не только к самому процессу измерения, а и к работе
  бурильщика и бригады. Да и вообще, так как бы огляделся и понял, для себя, что
  к чему, что тут же удумал. А не лучше б бы было, если уж на то пошло, все эти
  свечи, то есть, весь этот перемер долбанный( так это несколько с насмешкой
  стал его величать), самому выполнять, чем кого-то искать, ждать и просить. А не
  то станут еще, не приведи господи, какие-нибудь там фортеля, как сегодня,
  изображать, иными словами, на смену не выходить, кошусь я снова в сторону
  будки, блажь там всякую на себя напускать-в общем, короче говоря, фордыбачить.
  А уж так, как бы сам по себе, свободен и никаких, там тебе, заморочек. Замерял,
  записал и баста. По нормальному все должно быть-легко и просто.
  Наконец перемер заканчивается.
  И как только лебедка останавливается, я, быстро собрав собственные атрибуты, и
  взяв блокнот с записями бегу в будку, где, как оказывается, никого нет. И тем
  не менее ни на чем не зацикливаясь и не пытаясь выяснить что к чему, я тут же
  бросаюсь считать. Результат вывожу мучительно долго, пересчитывая столбцы по
  нескольку раз, и все же итоги не всегда сходятся. Но как только в очередной раз
  сходятся. Так тут же с облегчением вздыхаю. А там, мысленно, и сосредотачиваюсь
  на наказах старшего геолога. И все о том же, дескать, ежели до пласта-то
  окажется столь, сколь и сейчас, то тогда, не останавливайтесь, бурите.

                -11-

  И вскоре опять раздается шум, одновременно и грозный, как бы разоряющийся, и
  сладостный, доставляющий мне, как никак, а уже с некоторых пор, как бы
  завзятому буровику, невероятное удовольствие и успокоение, из-за вновь
  начинающегося спуска бурового инструмента обратно в скважину.
  И вот только сейчас, начинаю я осознавать свое положение и складывающуюся
  вокруг меня ситуацию. Правда поначалу озадачиваюсь вопросом, а почему ж, так
  трудно цифры сошлись, да и где ж все-таки лаборант. И хотя он мне сейчас, мягко
  говоря, не товарищ, но на буровой быть обязан, потому как это и есть его
  подлинное рабочее место. Да и притом еще, не сегодня- завтра, ожидается
  вскрытие нефтегазоносного пласта, в чем присутствие его не просто обязательно,
  а, обязательно, как говорится, железно. Что не дает мне возможность и
  успокоится и разобраться в своем теперешнем состоянии. А это для меня сейчас
  наиглавнейшее. И вроде б с чего бы это. Ведь получилось-то все, как бы в ажуре.
  И перемер, практически, во время сделан и бурение не останавливаясь идет. И тем
  не менее никакого удовлетворения.

  - Неужели я сегодня, грешным делом, опозорился,- вдруг неизвестно почему и как-
  то так как бы вопреки только что сделанному мню заключению, рассуждаю я, в
  который раз поддаваясь кое-каким сомнениям.
  - Иначе говоря, не совладал с лаборантом, между прочим, как никак, а на тот
  час, вообще-то числящимся вроде как моим подчиненным. И никакой там премии, и
  не видать,- приостанавливаюсь я.
  Но неожиданно, не соглашаясь с собой, прихожу к другому соображению,- хотя
  трудился-то ведь как бы на совесть... да и так как сегодня, как бы впервой...
  Однако вслед за тем, вновь получаю каким-то необыкновенным образом новую
  порцию чего-то такого позитивного, после чего чувствую себя еще более
  уверенней.
  - Ну-да... как бы не так! Само собой... нормально, пусть и не так, как хотелось
  бы, но все же, что нужно было сделал... несмотря ни на что. Да и лаборант же,
  все-таки дрыхнуть перестал, на буровую убежал. Вот ведь гусь
  лапчатый, совесть видно, заела, похоже, забоялся, стыдно... стало.
  Наконец, несколько успокоившись, я потихоньку и аккуратненько ложусь, принимая, 
  удобную для себя позу, на лавку, и начинаю, как говорится, ловить кайф, то
  бишь, получать полное, преполное удовольствие от результатов своих рассуждений.
  Хотя тщетно. Ибо что-то странное, нелепое и даже в некотором отношении,
  мучительное, начинает играть моим воспаленным воображением.
  Как будто б передо мной та же самая давно знакомая дорога, сплошь заросшая
  желтыми и неприятными на вид колючками. Извиваясь, она непрерывно лавирует меж
  многочисленных холмов, оврагов и других заведомо непроезжих участков
  местности. Отчего наш зилок постоянно, бросаясь из стороны в сторону,
  надрываясь, шумит, и иногда так сильно, как некий взлетающий самолет.
  И тут откуда не возьмись, появляется уазик. И, как ни странно, ни какой-нибудь
  там, а нашего старшего геолога. Нагнав, а затем и обогнав, нас, он, неожиданно
  останавливается и из него сразу же, как бы вываливается Алексей Сергеевич.
  Встаем и мы. И как только перестает скрипеть наша гнилая дверца, настежь
  распахнутая решительным движением его властной руки. Так тот час же раздается,
  да еще так как-то сухо, твердо и, в некотором роде несколько язвительно, что у
  меня аж сердце обрывается:" Ну и как дела мои...дорогие... ?".
  - Одна тысяча девятьсот шестьдесят один метр,- отчего-то с лихорадочной
  поспешностью тараторю я, путаясь и задыхаясь от волнения,- эта цифра совпадает
  с данными бригады, то есть...до нефтегазоносного пласта, как вы и говорили
  вчера, выходит еще целых шестьдесят с лишним метров.. то есть бурить можно!

                -12-

  - Да ну?- мелькает на лице Алексей Сергеевича усмешка, явно, ничего хорошего не
  сулящая никому.
  Да и ладно б одна усмешка. А то ведь нет. Ибо он меняется еще и в лице, тотчас
  же помрачневшим. Видно собираясь учинить что-то довольно-таки  неприятное.
  Но как бы не так. Потому как не успел он претворить задуманное в реальность,
  как в ту же самую секунду раздается ужасающий силы взрыв и грохот.
  Я тут же просыпаюсь, с ужасом соскакиваю с лавки и во все глаза смотрю в окно,
  где вижу жуткую и кошмарную картину.
  Прямо внутри буровой вышки, все выше и выше рвется вверх, ревущий как какой-то
  страшный зверь, некий столб фонтан, состоящий из пенисто-шипящего газа,
  вперемежку с какой-то черной как смола жидкостью. И вокруг него, спотыкаясь и   
  падая, суматошаться буровики, полностью перепачканные в какой-то черной грязи.
  Время от времени , прорываясь сквозь этот зловещий грохот, слышаться их
  возбужденные и издающие режущий визг голоса, кое у кого уже подорванные, а у
  других сорванные полностью
  Я выскакиваю из будки и, не останавливаясь и не обращая ни на что никакого
  внимания бросаюсь под буровую, где нахожу крайне разгоряченного и бледного как
  смерть бурильщика, лихорадочно отдающего команды своим подчиненным.
  - Что такое?-- подбираясь к нему поближе, истерично кричу я.
  - Не видишь что-ли... выброс!-грубо и бесцеремонно откликается тот, наспех
  подкручивая своим ключом что-то там внизу.
  Одновременно не сводя своего пристального взгляда со своего недавнего партнера,
  разумеется, меня. И тем не менее, хоть и не сводя, но по всему чувствуется, что
  здесь он никого, кроме как какого-то там, злодея, как назло, присланного на его   
  голову, в упор не видит.
  Отчего в душе моей испытывающей сейчас нечто страшное и ужасное, вдруг
  появляется ощущение, того, что меня здесь просто ненавидят.
  - Лаборанта посмотри... задохнуться может, он там наверху, у желобов, был,-
  однако через мгновение вновь вскидывает брови, с некой подозрительностью
  окидывает меня взглядом и, несколько кривя рот в презрительной улыбке,
  бросает,- тьфу ты, черт, видите-ли раствором занимался... утяжелял, ну и на
  утяжелял, после времени-то, паразит, что б ему пусто было, проспал и хоть бы
  что...
  Остановившись на полуслове, он вскоре еще громче орет.
  - Да и мы тоже хороши... надо же, прошляпили эту нашу-вашу...
  Здесь он снова приостанавливается и, через секунду-две, все так же громко и
  как бы сверкая гневом, добавляет,- вместе с лаборантом... нефть чертову, да
  побыстрей... давай. А не то еще пожар, не дай бог, пыхнет, ну уж тогда, брат ты
  мой, все, пиши пропало.
  И в это время его большая голова начинает покачиваться, да так. словно б
  говоря,-эх вы, ну как же так... таких вещей и не понимают.
  И тут не сдержавшись, бурильщик в сердцах бросает,- геолог чертов, ну и
  подарочек же ты нам тут привез!
  А тем временем в фигуре его и ее движениях, стало проглядываться и кое-что
  другое, что-то откровенно страшное и тяжеловесное, как некое суровое наказание.
  Точно бы ее постиг удар, да такой невероятной силы, на который трудно будет,
  если не сказать нельзя, чем бы то ни было ответить.
  Словно б это некий человек, неожиданно попавший в очевидно тяжкое и необычайно
  сложное, сродни тупику, положение, из которого, как ни крути, а найти выход-то,
  как бы в легкую не получиться. И все его телодвижения проходят как-то
  механически, как бы исключая самого себя. И тем не менее, уже вскоре нечто

                -13-

  другое, вполне определенное и всецело им осознаваемое вдруг потихоньку
  начинает выказываться на его лице.
  И вот наступает момент, когда он, только что стоявший, скажем так, точно б
  потерянный, напуганный и как бы вконец павший духом, вдруг замирает. Но уже
  через минуту-две, словно бы поймав себя, вздрагивает и начинает изо всех сил,
  суетиться, двигаться и что-то, то и дело перебирать. После чего,
  неожиданно заулыбавшись, подмигивает и, что удивительно, так загадочно, будто б
  у него произошло что заслуживающее внимания. Чем он и начинает тут же
  делиться. Дескать, так, мол, и так, а вот здесь-то вы уж сильно и не
  переживайте, ибо, как ни говори. А вот возьмется все это и как-то само собой и
  наладиться.

  Поднимаясь, я бросаюсь в сторону желобов, но быстро не могу, кругом скользкая и
  липкая грязь, вперемежку с нефтью. Но несмотря ни на что, я, чуть не падая,
  медленно пробираюсь наверх. А у самого словно б каша в голове, руки и ноги
  дрожат, и уж никак не перестает донимать мою душу этот проклятущий выброс.
  - Что и как и почему? Неужели ошиблись? Как же так, вроде бы мерил, считал...
  И вдруг в мыслях своих, как бы начинаю оправдываться.
  - Ничего себе, мерил и считал. А как мерил-то один-одинешенек, ночью, да на
  ветру, да к тому же еще и под дождем. Уж не приведи господи, такое пережить.
  И неожиданно прихожу к мысли, что это, дескать, все из-за него, этого лаборанта
  чертового, ну и природа как бы напакостничала. Насчитали себе, как говорится,
  на свою шею, что б им пусто было. Вот, параэит, все испортил, и себе и людям.
  Прогулял, да еще и ждет чего-то. И вот ни заработка тебе, ни, как говорят,
  спасибочко. А если еще пожар пыхнет, да люди пострадают. Ну уж тогда, все, так,
  сказать, амба, не поймут на никто.
  И здесь такое зло снова меня берет, что уж и жизни как бы становлюсь не рад. И
  на что угодно пойду, лишь только б не слыхать и не видать случившегося.

  И действительно вблизи моторного отделения нахожу лаборанта, как ни странно,
  неподвижно, лежащего у желоба, с подвернутыми под себя ногами. Подбегая к нему,
  я трясу его и он как бы оживая, начинает, судорожно и глухо бормотать:" Ногу,
  видно, сломал, стать не могу.".
  Едва доносится до меня.
  Пока я лихорадочно соображаю, что и как, слышится вновь:" Стал раствором
  заниматься... а тут что-то грохнуло  я и упал...".
  И точно, его правая нога как-то неестественно повернута назад. Попытка же
  поправить ее и снять сапог удалась. А там страшное дело. Ибо во все стороны
  пугающе торчат его полностью переломанные пальцы правой ступни.
  Однако на удивление, Микулин не стонет и не корчиться. И непонятно почему, но
  мне кажется, что ему и не больно. Словно б чувствует он себя так, как однажды и
  я, будучи студентом, изувечил на практике, правда не ногу, а руку. И ведь
  тогда, действительно, поначалу-то тоже никакой боли не чувствовалось. Но зато
  потом, врагу не позавидуешь. Уж до того набегался, да настрадался, что чуть
  было не завыл как какая-нибудь стегнутая собака.

                -14-

  А между тем насколько я могу, настолько и обматываю лаборанту рану, вытащенным
  из кармана, носовым платком. Вместе с тем поднять же его не удается. Однако
  потом, быстро собравшись и сосредоточившись на оказании помощи, я вместе с
  верховым, подбежавшим ко мне на помощь, беру и начинаю тащить пострадавшего к
  будке, к которой хоть и недалече, но все равно, одному бы мне было бы не
  справиться.
  И вот уже, пользуясь короткими перебежками, мы продвигаемся вперед с этой
  непомерно тяжелой и во всех отношениях неудобной ношей, которая хоть и редко
  когда шевелиться, однако все чаще разражается, едва слышимыми фразами:" Мне
  бы вот... ногу-то... что-то резать стало, руку уберите...".
  И мы, приостанавливаясь, поправляем ему то и это.
  И вдруг что-то непонятное происходит с Микулиным. Он порывается что-то сказать.
  Но теперь уж как-то  так слабо и безжизненно, будто б растеряв все имевшиеся
  у него доселе возможности.:" Вячеслав, ты уж...".
  Впрочем, тут же спохватившись о чем-то, чуть ли не кричит:" Ой стойте, стойте..
  не надо...".
  И сразу машет рукой, как бы давая понять, что, мол, идите, идите, лучше стало.
  После чего, шевеления его, как ни странно, становятся все реже и реже. Отчего
  кажется,  что ему будто бы раз от разу хуже делается.
  И действительно. Вот и кровь у него. уже просочившись, все сильнее начинает
  играть своим ярко- багровым румяном на всем том, что ему только что намотали
  на ногу. А там и голова его начинает болтаться, должно быть, без какой-либо на   
  то воли.
  Но и нами. так сказать, не легче, иными словами, и руки-то наши как бы
  подустали, поистерлись и посинели от невероятной тяжести, да и головы стало
  кружить от чудовищных напряжений. И до того нам порой становиться так тяжко и
  трудно, что никакой уж моченьки, как говорится, нет, чтобы управиться с его
  телом, сползающим то в одну то в другую сторону, дабы поудобнее и половчее
  переухватиться. Отчего ноги его, уже теперь болтающиеся и волокущиеся,
  цепляются  за все что ни попадя. И он все реже и реже реагирует на окружающую
  нас действительность, как будто бы совсем не ощущая, ни эту, скажем так,
  чудовищную суету, ни собственную боль, уже сейчас, можно предположить,
  разыгравшуюся в полную силу.
  Лицо же его, накрытое чем-то непонятным, то и дело, то открывается, при
  резких порывах безжалостного ветра, то закрывается, обнажая его полностью
  побелевшее, как мел, лицо, на котором что-то тихо и безустанно перебирают его
  посиневшие губы.
  И в этом бормотании вдруг кажется, что он снова силится что-то сказать, но не
  может, словно б поперек горла ему что-то стало.
  Глядя на все это и мне как-то неудобно и неловко делается, неприятно и досадно.
  Невольно вызывая во мне что-то такое тоскливое и безрадостное, а главное как бы
  имеющее прямое  и непосредственное отношение к моей, скажем так, персоне.
  Редко такое бывает, чтобы вот так, как бы не умышленно, да и вообще-то говоря,
  явно не собственной, скажем так, воле, взять да и оказаться замешанным в чем-то
  довольно таки неприятном с нехорошими для себя последствиями. Как, например,
  тут. Где я якобы эту кашу заварил, замешался в ней, и тут же и оскандалился.
  И вот здесь такая обида меня берет, да и, как ни странно, не за кого-нибудь
  там, а за себя же, родненького. Кстати не единожды испытавшего на себе что-то
  такое подобное. Отчего и остается-то, что взять да и перетерпеть бы в
  очередной раз всю эту катавасию, как это всегда и бывал. Тем паче, что и тогда
  и сегодня, ничего такого злонамеренного, разве что, как бы нечаянного да
  случайного в общем-то мною и не было делано.

                -15-

  А в это время Микулин внезапно начинает шептать:" Я понимаю, понимаю, может
  того... а ничего...".
  Да еще как-то так робко и осторожно, словно б в чем-то сомневаясь и как бы
  примеряя на себя своего рода некую проблему, стоящую перед ним, и все еще пока
  что до конца не определенную.
  Впрочем вскоре он замолкает. но тут вдруг неожиданно вздрагивает и начинает
  шевелиться, копошиться и все громче и громче что-то бормотать, как будто б
  осенившийся какой-то новой, только что пришедшей ему на ум мыслью. При этом,
  как ни странно, уже несколько умиротворенно, уверенно и в то же время с такими
  жалостливыми нотками, что меня аж за душу берет.
  И вот слышится:" Вячеслав... ты уж извини...".
  И точно бы бухом бьют по моей голове.
  Однако я не останавливаюсь, и даже не сбавляю шага, хотя он не такой уж и
  маленький. Потому как некое равнодушие или уж, скажем так, какая-то апатия уже
  сравнительно давно, захватили мою душу. Что скорее всего, произошло из-за
  изнурительной работы, мерзопакостной погоды и каких-то боязливо- мучительных
  ожиданий, конца и краю которым, казалось бы нет и не будет.

  - Ну да ладно... Бог с тобой!-как никак, а все ж таки отзываюсь, каким-то не
  вполне осознаваемым образом, мысленно я. И в это же самое время, продолжаю
  вместе с верховым все также, и с тем же самым настроем, тащить лаборанта к
  будке, при этом чувствуя в себе и некое облегчение.
  А между тем вдруг мной овладевает какое-то сомнение. Как будто б упустил я что-
  то, да еще и значительное. И тут какой-то толчок толкает меня. Кошусь на
  лаборанта, при этом в голове моей, полный сумбур.
  - А ведь его-то, между прочим, то же ж как бы жаль. Пусть и натворил он здесь,
  к примеру, что-то несусветное, из ряда вон выходящее, но и мы уж, что и
  говорить, не самая, пожалуй, святость. Тем паче, что и ногу-то поранил он.
  верней всего случайно, как некогда и я, да еще так сильно, что уж сильнее-то и
  быть не может. Однако ж, как никак, а все ж таки работал, чем-то занимался, и
  пускай в перемере не участвовал, проспал. Но ведь потом раствор-то мерил.
  И все же , что ни говори, а вина его, конечно же, здесь есть, и пусть не вся
  она его в том, и тем не менее, постольку-поскольку, как и у многих других. Тут
  и геологи могли со счету сбиться, и буровики, как говорится, пенку дать, не
  среагировав как нужно было своими механизмами. Вот и выходит-то, что не
  единственный он повинный, и на других какая-то вина есть. И все это конечно ж
  даром не пройдет. Но более всего, если уж на то пошло, достанется бурильщику,
  бывшему на тот час, как бы начальником буровой. Затем , естественно, не
  обойдут и меня родненького, ежели решат, что в чем-то виноват. При этом такое
  устроят, что мало, как говорится, не покажется. И только уж потом, каким-то
  явно определенным образом, влетит и лаборанту, проигнорировавшему участие в
  перемере и не обеспечившему надлежащее качество раствора. И не посмотрят, что
  не дурак. По полной, как говорится, ответит, хоть и недавно работает.
  Здесь я несколько приостанавливаюсь, еще глубже впадаю в раздумье и неожиданно
  выдаю.
  - Ибо так оно и есть. Потому как про Попову-то, к пример, ничего такого
  плохого не скажешь, да и про других тоже. Ну и я чтоб, как когда-то

                -16- 
 
  ослушался, морду, так сказать, стал воротить, то не нравиться, да это. Ведь
  такого не бывало, ну и сейчас нет.
  Вот хоть скажут тебе, дескать иди, и идешь, работаешь, да на все сто, а не на
  пятьдесят, как некоторые,- кошусь я опять в сторону лаборанта,- и о никаких
  там тебе прогулах-то и речи не могло и быть.
  И как результат  стаю в тупик. И после этого у меня так начинает что-то ныть и   
  давить в груди, что и сказать нельзя. Иду, мучаюсь, копаюсь в том да и этом, и
  что поделать никак в толк не возьму. И неожиданно ловлю себя на мысли:" А вот
  ежели б он был бы дружен со мной, да и я с ним тоже, да и делали б мы, скажем
  так, все как один, то и тогда б, наверное, ничего и не вышло б такого, как
  говорится, плохого. И перемер был бы сделан быстрей и выброс бы не состоялся,   
  и нога бы его осталась целехонькой, своего рода не покалеченной. А так что, вот
  и приходиться нам тут всем муки испытывать, да и страдания разные. И,
  главным образом, не кому-нибудь там, а, как раз, лаборанту, или , как хотите,
  лаборантику нашему. (Так из жалости начинаю его величать). Ибо, как никак, а
  пока еще как бы малоопытненькому. Но, как ни говори, а вообще-то человеку. И в
  этом смысле, безусловно, ни в чем не уступающему ни Поповой, ни бурильщику, да
  и никому другому.
  И тут мне опять становиться так его жаль, что аж дурно делается, дух
  эахватывает будто б уж не он а я, ногу сломал, или вернее, как когда-то, руку.
  И ведь не осудили ж в то время меня и не стали бесконечно, скажем так, бранить   
  и костить, что, дескать, сам виноват, да и умничать, мол, не надо. А напротив,
  сразу ж, озаботившись, организовали больничку, дали отгул, со всеми
  полагающимися пособиями, и как только выздоровел, так тут же, к радости моей,
  обратно и взяли. При этом не сказав, в мой адрес ничего такого плохого.
  И все ж таки сколько б ни суетился и не мучился я, все вокруг да около. Как
  вдруг беру и как-то так машинально выговариваю. И что, удивительно, безо
  всякого на то  потаенного умысла, да еще и в некотором роде, как ни странно,
  несколько расплываясь в легкой и благостной улыбке: " Бог с тобою...Виктор...
  не взыщи, все нормально должно быть... не бойся...

  И тут раз-обрывает меня тишина, глубокая, необычная и многозначащая, вначале
  ошеломившая, но уже потом, обозначившая появление у меня совершенно новых,
  весьма необычных и до сего момента, даже невообразимых мыслей:" Ну и Слава Богу
  сработали. видно, буровики-то... все ж таки перекрыли газ...!".

  Я с облегчением вздыхаю, и в это момент что-то схватывает меня, кидает в жар, а
  там и слезы одна за другой начинают показываться и течь по моим оскудевшим
  щекам, одновременно и увлажняя и остужая их на уже несколько успокоившемся
  ветру.
  И тем не менее, несмотря ни на что, мы все также молча и с тем же самым
  настроем всех своих сил, тащимся со своею ношей к будке.
   
                Кирей.

             Автор: Трубников Валерий Петрович
                618120, Пермский край, г, Оса
                ул. Карла Маркса 16.